Rape me, daddy

(музло Gashina - SUNMI)

Чимин красивый. Чимина любят все девчонки, потому что «ах, милашечка», «какие щечки» и «он такой спортивный!». А он ходит на балет, сбивает там до крови ноги, скачет по школьной сцене на праздники, потому что учителям позарез надо, сидя в зале, понтануться «видали, наш ученик какой талант?». А зал в лице согнанных насильно учеников пялится на полуголого, переливающегося натруженными мышцами балеруна в подобии трусов и распахнутой рубашке, и фапает. И Чимина снова любят. Так сильно любят, что совращать начинают вопреки возрасту, запретам и возможным последствиям, лет с четырнадцати. Начинают старшеклассницы, потом дорастают и ровесницы, рвут на части, зажимают по углам, к шестнадцати Чимин, пожалуй, по пальцам одной руки может пересчитать тех, кто не пытался его заполучить. Все остальные либо пытались, либо добились, целое стадо попользованных им, или попользовавших его, не суть, но любой избыток приносит пресыщение, и Чимин пресытился. До тошноты. Больше не заводили даже самые-самые, и кореша, те, что остались, не пытавшиеся его бить за то что все девчонки его, теперь дразнили его не просто шлюшкой, а зажравшейся шлюшкой, каждый раз провожая взглядами очередную неудачно подкатившую к скучающему Паку, который даже взглянуть не удосужился. — Ты хоть бы к нам отправлял, пиздюк… — Не хотят они вас. — А ты чего не хочешь? — Ни-че-го. Мне и так норм. — Конечно норм, всех уже перетрахал. — Ну вообще-то не всех… — Пхаха, вот мне полегчало! Чимин смотрит, смотрит на одноклассника, медленно ползает по нему взглядом, будто чувствуя на его одежде ускользающую какую-то важную мысль, но никак не может поймать, смотрит долго, так долго, что парень едва заметно отодвигается подальше. — Ты че? Волной цунами пронеслось по школе громкое и дрожащее возбуждением «ЧИМИН ГЕЙ!». Выкатилось из класса, где он неожиданно даже для себя привстал, засосал дружбана и улыбнулся как псих, обернувшись в дверях, уходя. Понеслось по губам, будто передавая этот поцелуй, по рукам, жестикулирующим, показывая, как все было, кто-то кривился, кто-то молча таращился, осознавая, а Чимин ждал на улице, присев на трибунах стадиона. Пара физры опаздывать не собиралась, выплеснув добрую долю школоты во двор, и такого тихого выхода на разминку школа еще не знала. Чиминов красный бомбер знали все, и виден он был издалека, так что выглядело все, будто селяне с вилами и факелами вышли на оборотня. Это было смешно. А еще возбуждающе, разгоняюще кровь и добавляющее адреналина в, казалось бы, уже наскучившую жизнь школьного красавчика. Ну, кто на новенького? На новенького кандидатов не находилось долго, наверное, шок был еще свеж. Особенно у засосанного другана, который теперь шарахался от Чимина, как от чумного. Потому что Чимин может повторить, а бить его за это, как выяснилось, нельзя, он сдачи больно дает, зря что мелкий. Чим перекрашивает волосы в белый, челка отросшая почти закрывает глаза, но только почти, потому что если наткнуться на адовый взгляд темных глаз из-за нее, можно подгореть. Из любимчика в изгоя? Легко. Как потерять друзей и заставить всех тебя ненавидеть мод он. Но и тут нашлись свои последователи. Те, кто до сих пор оставались в тени, отодвинутые гетерозавесой. Сначала это Чимина развлекало, новые впечатления, дразнящие извращенством эксперименты, и ощутимая эта разница между женскими полубревнами, ждущими от тебя исхитрений, и другим, таким же, как твое, сильным желанием и стремлением получить удовольствие. Но очень скоро схема повторилась. Старшеклассники, потом ровесники, когда дошло до одноклассников, стало совсем не то. Эти придурки не могли потом спокойно сидеть на месте, то и дело оборачиваясь на зыркающего с задних парт сквозь пережженную челку Пака и награждая взглядами, в которых только слепой не увидел бы всего, что Чим с ними делал накануне ночью. Идиоты. А потом его заманили в модельное агентство, и Чимин открыл для себя пассив. Открыл неожиданно, мог бы и в рожу двинуть наглому менеджеру, но страстная тяга ко всему новому победила, и Чим спустил на тормозах, позволив делать с собой все, что этому извращенцу захотелось. И тот радостно имел мальчишку во всех позах, столь редкая удача — такой милашка, без комплексов, роскошное тело, да еще и сам согласен, в отличие от других новичков, краснеющих и хныкающих от каждого прикосновения. Проснувшись на следующее утро с болью в заднице и парочкой синяков, Пак осознал, что его физические данные гораздо скромнее того, что можно запихнуть в себя и знатно от этого кайфануть. И понял, что ему стало скучно потому, что он искал тех, кто был бы вместо девочки, а нужно наоборот, и вот тут-то жизнь маленького ебаря заиграла радужными красками. Он вернулся в школу помятый и пахнущий вчерашней ночью, мазал взглядами по тем, кто уже был в его руках, отметал, переходил к таким же из старших, даже всех симпатичных преподов проверил на предмет «того что нужно», но никого подходящего не нашел. Оставалось одно — продолжать тусить в агентстве, там таких, как вчерашний менеджер, дохрена. Время шло, Чимин подрастал годами и телом, к восемнадцати он был горяч, как булочка только что из печи, румяная и вкусная, к двадцати понеслись откровенные фотосеты, популярность в женских журналах, контракты, денс-студии и снова контракты, Чимин на обложке, Чимин денсер у звезд, Чимин везде, у него все хорошо и здорово, но. Тэхен появляется, когда Паку осточертело вообще все и уже хотелось выть на луну, потому что устал даже от самого себя. Среди пошлости, жестокости и шлюх шоу-бизнеса Тэхен был как инопланетянин, у всех на виду такой же как общая масса, а не на виду просил любви. И чимовы маленькие ручки ему ее давали. Но опять пришлось играть верхнюю роль, и пусть Тэхен был хорош, даже очень хорош, Чимин тосковал по первым своим радужным ощущениям, бредил ими и расстраивался, что перевелись горячие перцы в Корее. Дверь в туалете, за которой он нашел дрочущего Юнги, была прямо как та, в Нарнию. Хуяк — и ты в сказке. Чимин видел этого ханурика периодически в их студии, но смотрел всегда с жалостью что-ли, до чего худой и бледный, мама дорогая, вечно прячется за очками обманками, ворохом бумажек, и на людей смотрит так, будто сейчас достанет пистоль и перестреляет всех этих бесявых уродов, матерь божья. Кто бы мог подумать, что это чудо после слов «не сдам, если поиграешь со мной», покажет свою другую сторону, и этой второй личиной окажется все то, что Пак все это время искал, охуенный, мать его, хен, у него дома набор для пыток, шторы наглухо, он дерется, кусается, и трахает так, что только реви от счастья прямо в процессе, Чимин тает, принимая новые рубцы от побоев, тает, получая внутрь новые и новые игрушки, восхищается изобретательностью и неиссякаемой фантазией «папочки», послушно носит дома ошейник и не носит больше ничего, впервые получая удовольствие от того, что его тело любят созерцать. И влюбляется. Той самой любовью, которая вырастает из долгого общего «вместе», когда тебя понимают, когда ты всегда желанный, а твои желания всегда воспринимаются на ура, дополняются и воплощаются в лучшем виде. И, будто мало было всего этого, папочка умудрился прилепить к ним еще двоих, будто танцуя джигу с чертями на всех моральных нормах, сбацал квадропорнобанду, причем в ней почему-то оказался Тэхен, а еще этот мелкий, Чонгук, который и не мелкий вовсе, но он сочетал в себе три лучшие штуки в мире — неопытность, восприимчивость к разврату и силу. Силушку, мать его, богатырскую, да еще хозяйство, разрывающее Чиму зад, и это, мать его, так здорово, что если и можно придумать и сбацать еще более пиздатую жизнь, чем у Чимина сейчас, то он не представляет, что это вообще может быть. Разве что, спереть Чонгука на время в личное пользование, потому что Пак в него залип почему-то, ему нужно еще немного, нет, очень много его силы, причем срочно, вот прямо зудит, прямо ало, папочка, можешь Тэхена прикопать поглубже на пару дней? Папочка смеется в трубку и говорит, что как раз на ближайшие пару дней хотел слетать отдохнуть вместе с тобой, «гадкий изменщик», но раз такое дело, придется тащить Тэхена. — Я тебя обожаю, папочка, ты знаешь это? — Будешь должен. — Натурой подойдет? — Шлюшка. — Юнги смеется и кладет трубку, Чимин откидывается на диване и соображает, что у него стояк уже только от одной мысли, что в самое ближайшее время вот прямо на этом же диване он будет мацать их общего «малыша». «Малыш» вопросительно смотрит на Чимина, жующего звуки, поднимает брови, наклоняется, переспрашивает, но Чимин продолжает нечленораздельно мычать вместо того, чтобы донести до младшего «пошли к нам трахаться». Ну потому что Чонгук все равно какой-то невинный здесь, посреди студийной столовки, даже если и выдрал всех троих хенов по очереди где-то там, и сказать ему в лоб такую хрень язык не поворачивается. Чимин сам от себя в ахуе, точнее от того, что в нем совесть взыграла чуть ли не впервые в жизни, но поделать ничего с собой не может, поэтому позорно ретируется, соврав, что куда-то там сильно вдруг спешит. Чонгук пьет халявный кофе в студии у Юнги, восседает на стуле их первого поцелуйчика, и «тихо, как мышь чтоб» наблюдает за его работой. За стеклом, тоже памятным, тусуют двое сверхмоднявых пацанов в драных штанах и фальшивых косичках из-под кепок, блеют в микрофон откровенную хрень, от которой у хена скрипят зубы, и страшно собой гордятся. — Ты не знаешь, что с Чимином, хен? — Тсс! — гневно шипит Мин в ответ, вслушиваясь в звук. — Думаешь, если молчать, они что-то получше споют? Юнги ржет. Вот засранец! Но он прав, это ужасно, и текст, и исполнение, нахрена он вообще за них взялся. Знакомый очень просил, кажется. — А что с Чимином? — шепчет он, сдавшись. — Странный он какой-то. — Голый ходит? — Это как раз было бы НЕ странно. Нет, он будто… стесняется, во. Юнги скривил такую рожу, будто даже не лимон съел, а лимонной кислотой похрустел. — Чимин? Стесняется? Я скорее поверю, что ты обдолбался и спутал его с кем-то. — Не долбался я! Он что-то хотел сказать, потом начал мямлить и сбежал. — Хмм… — Вот и я о том же. Мин скривился снова, но в этот раз от звука из динамика, потому что один из моднявых исполнителей отважно решил взять долгую и эффектную высокую ноту. Эффекта он действительно добился — взгляд Юнги от пульта был как у ярого священника, готового изгнать диавола сию же секунду. Пацан захлопнулся, подождал, пока «священник» возьмет в руки свой праведный гнев, и смущенно кивнул на тихое замогильное «не стоит так, прошу» в микрофон. Потом музыка включилась сначала, и оба начали песню, уже скромнее. — Вот хера ты ржешь? — Наигранно гневно сказал он Чонгуку, — Не всем повезло родиться таким талантливым, как ты. — Но смешно же! — Тебе смешно, а мне с ними целый альбом записывать. Хорошо, хоть в отгул сгоняю. — В отгул? — А Тэхен тебе не сказал? Мы с ним свалим на пару дней. — Куда? — Вот какая тебе разница? По хеновским делам. — Эй, это мой парень, вообще-то! — А Чимин мой, и чо? — Ляпнул Юнги, и осекся. — А при чем тут Чимин? Мин отвернулся к пульту, пряча улыбку, но младший не был бы собой, если бы не был таким умным. — Во-о-от оно что! — Я тебе ничего не говорил! — Э-э… А разве это не ты придумал? — Делать мне нехрен! — Ну не Тэхен же! — Не Тэхен. Мин ответил и посмотрел на Гука взглядом «ну же, малыш, ты можешь, я знаю». Малыш сложил два плюс хрен знает что он там сложил, потому что ничего больше не сказал и тихонько свалил, пожелав хороших выходных. Чимин подавился водичкой, когда заметил, как его с прищуром разглядывают какие-то не очень малышовские сейчас глаза. Подавился, и она потекла по его голой нагримированной груди, отчего гример заворчал и принялся промакивать, замазывать и повторять, что перерыв всего три минуты, образ портить нельзя. Может и нельзя, только Чимин не нарочно, всё эти глаза виноваты, какого хрена, он что, с папочкой ими поменялся? Потому что раньше за Чонгуком таких взглядов не замечалось. Чимина зовут обратно на площадку, раскладывают в секси позу, перекладывают, и уже через пять минут фотограф орет что Чимин бревно. — Тебя что, радикулит скрутил, Пак? Какого хрена ты такой дохлый? — Простите… Чимин кипит. Потому что еще ни разу за его карьеру модели он не был по эффектности меньше чем «адски горяч», а его обозвали бревном. Бревном, мать вашу! А все потому что под взглядом из угла, который издевательски никуда не собирается деваться, Чимин плавится, и прямо жопой чует, что, стоит ему изобразить то самое секси, которое от него требует камера, два глаза прожгут в нем две дыры. Чим не выдерживает, просит минуту и идет на грозу. — Ты че тут торчишь, мелкий? — А что? Мешаю? Рожа хитрая-прехитрая. — Мешаешь! — Чем? — Сосредоточиться! — Может помочь? — Что? — Ну. Сосредоточиться. На секси. Чимин моргает одним глазом нервно, а в двух напротив такой неприкрытый вызов, что сейчас некому будет изображать «секси», разве что без одежды для порно, потому что в этой самой одежде внизу тесновато становится… Чонгукова улыбочка расплывается в тэхеновскую гаденькую и пошлую, и Чимин думает, что осталось ему начать разгуливать у папочки дома голышом, и мелкий соберет в себе весь комплект извращенцев. — Пак, где ты там, твою мать??! — орет позади забытый и покинутый фотограф. Чимин сверлит мелкого взглядом и пытается понять, что за хрень тут происходит. — Что за хрень, Чонгук? — Где? — Во прям тут. Ее ты творишь. — А что я творю? Чим закатывает глаза, прекрасно зная, насколько бесконечна эта игра в «заеби ближнего своего». — Ты чего добиваешься? — Ничего. Просто стою. — Чонгук! — Чимин, блять!!! — орет снова позади голос. — Иду! Чонгук! — Да что? — Свали нахрен отсюда, засранец! — Как грубо… — Пожалуйста! У Чимина во взгляде такая ядерная взвесь из ярости и смущения, что Чонгук решает пока отступить, поднимает примирительно ладони и уходит, искрами этого взгляда провожаемый. — Пиздюк… — Шепчет гневно Чим и возвращается под лампы, тщетно пытаясь понять, что с милым и простым, как плюшевый мишка, Чонгуком, случилось вдруг. Тэхен сидит у них на кухне, жует шоколадные палочки, Юнги тычет что-то в телефоне и ругается на бронь, на дурацкие регистрации, почесывает лохматую почти вылинявшую мятную маковку и пьет пиво. — Вы еще не уехали? — Спрашивает Чим, заглядывая в дверной проем. — Уже бы уехали, — прожевал Тэхен, — Если бы папочка лучше шарил в мобильниках. — Иди в задницу! — Я вообще не догоняю, че тебе приспичило куда-то мчаться. Вон, устроили бы посиделки хоть прям тут. Взяли бы пивка… Юнги бросает на Чимина быстрый взгляд, и оба понимают, что их затея грозит закончиться провалом. — Обстановку сменить захотелось. — Продолжает свою роль Мин и сует мобильник Чиму, взглядом показывая «сделай мне эту чертову бронь, я для тебя стараюсь». А вслух тихо добавил: — Чонгук сказал, что ты странный И тут же охуел, потому что у Чимина вспыхнули щеки. У Чимина! Тэхен, видимо, охуел тоже, потому что перестал грызть палочки и застыл с открытым ртом. — Чимми? Ты здоров? Пак похлопал выпученными глазами, покраснел еще больше, добавив ахуя, и быстренько свалил в неизвестном направлении, больно врезавшись плечом в дверь. Вернулся через минуту, осторожно, как гранату, положил телефон Юнги на стол под двумя пристальными взглядами, и свалил снова, в этот раз успешно, судя по звуку захлопнувшейся входной двери. — Что за нах? — прожевал Тэхен размокшими во рту хрустяшками. Юнги тоже не понял, что за нах, зато понял, о чем говорил Чонгук. Чимин действительно странный. Вообще пиздец, какой странный.