Rape me, daddy

У Чонгука в детстве были большие, как ему казалось, просто огромные щеки, дурацкая прическа «мама сказала здорово» стайл и слишком детское, даже для детства лицо. Опять же, по авторитетному мнению самого Чонгука. И, верный этому самому мнению, он свято мнил себя страшилкой, и компенсировал это стараниями на пределе возможностей. Учеба, допы, секции бега, борьбы, еще какой-то борьбы, плавание, скейт, даже вокал, чем черт не шутит, потому что ведь страшилам только адским трудом добиваться в жизни того, что красавчикам просто так достается, Чонгук знает, он в дорамах видел. У него получалось абсолютно все, к чему он прикасался. От оригами и решения ребусов до танцев. За танцы старший брат дразнил жестко, но мелкий был упорным и продолжал развивать до совершенства все, что начинал, забывал есть и спать, получал от мамы нагоняев, от папы тоже получал, но что папа, он красавчик, за ним вон мама бегала и еще куча девчонок, а кто будет бегать за Чонгуком, если он не будет супер клевым? Где-то в тринадцать кто-то из семьи, уже и не вспомнить, кто, сказал, что из-за его милых щечек он похож на хомячка. Это случилось аккурат тогда, когда Чонгук притащил домой первую значимую медаль за единоборства, и нес ее в надежде, что он МУЖИК. А тут — хомячок. Да чтоб вас! Братишка, конечно же, не преминул это прозвище подхватить и притащить в школу, и очень скоро Чонгук ненавидел всех, кто хотя бы отдаленно и намеками упоминал в разговорах пушистых тварей, из-за которых он нифига не МУЖИК, а какая-то милая херня со щечками. Он перестал смотреть на себя в зеркало, не очень-то улыбался, плевал, что друзья обзываются заучкой, пахал и пахал, до целых семнадцати лет, пока однажды к нему возле школы не подошел хитромордый дяденька и не сказал: — Эй, красавчик, не хочешь стать моделью? Чонгук сначала повертел головой в поисках красавчика, потом понял, что обращаются к нему и офигел. — Это вы мне? Дяденька ухмыльнулся, привыкший к такой реакции подростков, картинно вытащил визитку и ответил: — Конечно тебе. Хватит соблазнять только одноклассниц, попробуй соблазнить всю страну! А Чонгук никаких одноклассниц в жизни не соблазнял, они вообще его стороной обходят, и шушукаются при этом, и еще хихикают, сволочи, каждый раз заставляя краснеть. А еще зачем-то выкладывают его фотки на школьных форумах, он видел через плечо у одной в телефоне, она его тут же спрятала, когда заметила подглядывание, возмущенно пробурчала что-то и убежала. Чонгук на форумы не лазил, потому что не до того ему было, поэтому и не знал, что у него теперь «ноги, ах какие ноги» и «глаза эти, как два солнца, девочки», а еще что он «танцует классно, явный талант» и «вообще красавчик». Полночи он сидел, охреневший, читал это все, разглядывал свои фотки, сделанные и выложенные одноклассницами, теми, про которых он думал, что они считали его страшилой, а на деле чуть ли не фанатками. И, конечно же, новость, что Чона позвали в агентство, быстро разлетелась, как и комментарии в духе «мы будем всем рассказывать, что учились со звездой» и «надо было его соблазнять, пока не поздно». — Мам, я красивый? — Конечно же ты у меня красавчик, сынок! — Мама вытирает руки о фартук и тискает щечки. — Нет, мам, я серьезно! — Конечно серьезно! Ты видел своего отца? Иначе и быть не могло. Если кто-нибудь знает это чувство, когда ты куда-то возвращаешься, переосмыслив всю жизнь, то поймет, что чувствовал вчерашний страшила, заходя в школу на следующий день. Те же взгляды девчонок и шушукания, щелчки телефонных камер исподтишка, только теперь он воспринимал все это по-другому, не опускал глаза, а внимательно следил. «Он расстегнул пуговицу, мамочки!» «Мне кажется, или штаны на его бедрах узковаты?» «И он вроде еще подрос» «Он будет высоким, точно» «Когда он уже сменит прическу? Я в тот же день умру от счастья!» Было бы сказано — Чонгук ночами читает все это, днем воплощает в жизнь в порядке эксперимента. Когда он приходит с красивой стрижкой вместо «мамина детка стайл», школа гудит, как муравейник, а на форуме к ночи миллион его фото и восторженных воплей, Чонгук окончательно убеждается, что он ошибался на счет внешности, в его взгляде загорается искорка удовлетворенности, но стараться он не прекращает, это уже стало образом жизни. Занимается, плавает, борется, поет, танцует, и еще целая куча всего, на что еще могут попялиться школьники, пока дяденька агент не крадет у школы самого видного ее ученика. Потому что Чонгук решился, сходил на прослушивание, и его просто не могли не взять, и пусть дяденька звал его в модели, Чон решил петь, и он спел, и все поняли сразу, что он еще и не то споет, в чем и убедились чуть позже. Единственное, в чем он не очень преуспел, по причине того, что просто не успел — девчонки. Нет, пара спонтанных раз с теми, кто сам проявил инициативу — это было. Но так, чтобы вникнуть, разложить по полочкам, построить стратегию и сбацать эффективную формулу «девчонки и я. практическое применение» — этого он не успел. А Чонгук очень любил разбирать на молекулы все явления жизни, докапываться до сути, чтобы потом выводить эффективную модель поведения для каждого конкретного случая и пользоваться ею по умолчанию. Поэтому, когда нарисовался Тэхен, чонгуковы представления вообще полетели кувырком, потому что, оказывается, красавчиков любят не только девчонки, но и другие красавчики. Тэхен подкрадывался, как хищная кошка, сразу просек, что малыш неопытный, а таких нужно брать осторожно, нужно умудриться завести еще на подходе, еще не коснувшись, не дать времени задумываться о гендерном, вскружить голову и дать попробовать удовольствия в одно лицо, без обязательств. Чонгук стонал в темных подсобках, пока умелый рот работал где-то внизу, причиняя «хорошо», убеждал себя, что один раз не пидорас, что попробовать хотя бы надо, что он потом просто пошлет этого шлюховатого хена подальше, и все забудет, но не тут-то было. Таких, как хен, тут, оказывается, целая толпа, и, оказывается, его, хена, все хотят, а Чонгук жадный. На почве жадности он начинает считать хена своим, ни с кем не делится, и не замечает, как влюбляется. И вроде определились, окей, наметилась схема и конкретная цель, Чонгук клевый, у него все клево, его любит клевый хен, как появляется другой хен, странный, бледный, но в его взгляде такая похоть, святые угодники, он просто берет и целует полураздетого Чонгука, пока Тэхен причиняет очередное «хорошо», и Тэхен совсем не против. Вся система опять летит к чертям, и у Чонгука вообще каша в голове. В этой каше много кофе, запах сигарет в миновой студии, тэхенова скорлупа из призраков прошлого, ни разу не призрачный призрак прошлого «папочки» по имени Джин, доверие, доверие на троих, а потом на четверых, потому что Чимин. Чимин вообще вишенка на торте из пиздеца в чонгуковой жизни. Если Тэхен научил его дарить любовь, папочка — хардкору, то Чимин — он будто все в одном. Ночью — адова машина, утром — милая плюшка. Сейчас — распутный надменный гад, через минуту — «Чонгукки, малыш, обними…». Гук чувствовал, что Чимин из тех, кто брал от жизни все, что он еще в школе был предметом восхищения, как и Чонгук, с той разницей, что понимал это и знал себе цену. Чимин умел получать именно то, что хотел в данный конкретный момент, явно имел большой опыт в этом, и Чонгук, глядя на него сверху вниз, чувствовал себя на голову ниже просто оттого, что внутренняя сила Чимина ощущалась, как магнитное поле. Даже если он мило улыбался. Даже если отрешенно смотрел в окно на обеде. К нему приближаешься — и тебя будто ощупывают невидимые щупальца, смакуют твою ауру, по тебе бегут мурашки, приятные такие, и, повернись Чим, положи руку тебе на грудь — ты сразу упадешь на спинку, как щеночек, и подставишься под ласки, потому что Чимин знает в них толк. И вот, когда «милая плюшка» внезапно стал странно себя вести, первое, что Чонгук отметил — его эта аура хищника пропала. Исчезла, и все. Стоит Чимин, мямлит что-то, краснеет, а Чонгук не чувствует привычных мурашек и удивляется. Вот от Чимина требуют «секси», а секси ну никак не выходит, получаются только огромные испуганные будто глаза, следящие за каждым чоновым движением, и это о-о-очень странно. Чогук пытается понять, ломает голову, спрашивает Юнги, но никто за Чимом такой фигни не замечал, а значит придется самому выяснять. — Ты зачем отправил Тэхена и папочку подальше? — Тут же вываливает он вопрос Чимину в затылок в столовке, пока тот тащит на поднос салатик. Чимин подпрыгивает от неожиданности, покрывается пупырышными мурашками от самой сути вопроса, и салатик не падает вдребезги только потому, что успевает съехать с полки на поднос. Чонгук ждет ответа на вполне понятный вопрос, и невдомек ему, что он сейчас страшно тупит и нарушает все правила тактичности. Ну посмотри же ты на несчастного Чимина, у него опять щеки горят, он не знает, что тебе ответить, или, может, знает, но ссыкует, да, это не в его стиле, но он же тоже простой смертный, пусть вы все и забыли нахрен про это! Телефон пиликает в кармане, Чонгук смотрит в экран и видит сообщение от Юнги: «Ты там это, полегче. Кажется, Чимин на тебя запал». Запал? Что значит — запал? А до этого что, не запавший был? Все эти мысленные вопросы отражаются у Чонгука в глазах, Чимин их видит и стонет. Тоже мысленно. Телефон пиликает снова. «Я к тому, что не наседай на него. Как бы объяснить… Он обычно в пассиве, но он нихрена не пассив, понимаешь?» Чонгук понимает, отлично понимает, кивает даже телефону, будто папочка это увидит. «Блин. Короче, он, походу, с тобой хочет реально побыть пассивом. Типа того» «Че?» Пока папочка шлет в ответ фейспалмы и набирает многабуковную объяснялку, Чонгук замечает, что Чимин исчез. Только что вроде тут стоял, а теперь только салатик остался на подносе, смотрит укоризненно и будто обвиняет в том, что Чонгук обломал ему жизненное предназначение — быть съеденным. А телефон тем временем решает вместо «абонент набирает сообщение» зазвонить и голосом Юнги спешно шепотом сказать: — Ну вот че ты тупишь, детка? Ты же умный у нас. — Это не я туплю, а Чимин! — Чимин тупит по причине, понятной всем, кроме, почему-то, тебя! — Блин, хен, объясни нормально! — Ладно, представь, что нас четверых нет. — Ну. — Есть вы двое, и Чимин влюбился. — В кого? Чонгук, кажется, услышал хлопок ладони о лоб. Призадумался. Призадумался сильнее, пытаясь реально представить, что их четверых нет, хотя это очень сложно, он уже привык, что они есть, что это как само собой разумеющееся что-то. Юнги на том конце связи терпеливо ждал. — О-о-у… — Понял? Или опять понял не то? — Кажется, понял. Но… — Что? — Это же пиздец, хен! — Ты все еще удивляешься чему-то? Я тебя умоляю! — Вы чокнутые. — Мы, Чонгук. Мы все. Все, я побежал, а то твой парень начинает подозревать, что я пятого завел. — Не надо нам пятого! — Тьфу-тьфу. Ну, пока! — Пока… *** Чимин сидит в темноте на диване, обнимает подушку и проводит лекцию сам себе: — Вот идиот! Как целка-первогодка! Какого хрена? Какого, блять, хрена, Чимин? Как дебил! Лекция не очень многословная, но весьма содержательная, Чимин зол сам на себя, потому что чего-чего, а стеснения за собой не замечал, даже когда Юнги признавался. Ну ладно, там была критическая ситуевина, папочка напугал его до чертей, некогда было сопли жевать, но все равно, что за хрень, Чимин? Тем более, что у вас любовь на четверых, у вас уже все было. Да просто все было у них как-то само собой, а за чувствами — к папочке, он сразу делает серьезное лицо, перестает шутить и внимательно слушает, обнимает и говорит «люблю тебя, малыш», говорит «ты самый лучший у меня». И все зашибись. Дверной звонок в тишине гремит, как выстрел, Чимин ловит адреналина, судорожно соображает и обреченно понимает, что, скорее всего, это Чонгук. Открывает дверь, видит подтверждение своей догадке, а в глазах его — как будто понимание. Ну давай, спроси еще раз в лоб — нахрена? Сейчас Чимин точно скажет все, как есть, заебало. Но Чонгук молчит. Заходит, снимает обувь, куртку, даже «привет» не говорит. Зато показывает бутылку. Кухня, стаканы, пузырьки. Стол, две табуретки, тишина. Очень круто, ага. — Ща, подожди, подействует… Говорит Чонгук. Чимин выкатывает глаза и начинает ржать. Ржет до слез, лупит рукой по столу, видит слегка обиженное, но тоже улыбающееся лицо младшего, и ржет еще сильнее, потому что Чонгук одной этой фразой выразил все — и свое, и его смущение, и понимание, и что он принимает, поддерживает, просто сам тоже ссыкует. — Я тебя обожаю, Чонгук! — Это я уже понял… — Ну блин, встряло мне… Почему-то. — А просто сказать? — Я… пытался. — Ты будто в первый раз. — Так — в первый. Чимин замолкает, опускает глаза и вертит стакан в руке. Чонгук шумно двигается к нему вместе с табуреткой, залпом допивает содержимое своего и говорит: — Кажется, действует. Иди сюда. Чон притягивает Чима к себе, тот картинно дует губы и как будто не хочет, но только как будто. Руки сильные, трогают, обнимают, он так ждал, так хотел их. Чим закрывает глаза и летит. В невесомость запаха Чонгука, в его тепло, в выдохи, ложащиеся на кожу мягким облаком. Младший ничего не спрашивает, не говорит, и Пак ему за это благодарен. Сейчас он хочет, чтобы звучало только их дыхание. Руки поднимают, несут, опускают на мягкое, и это кровать в спальне, на которой Чимин был с Юнги, Юнги с Тэхеном, Чонгук уснул с Тэхеном, когда папочка играл в купидона, а теперь Чонгук принес сюда Чимина, эту постель можно смело называть дьявольским алтарем разврата, но никто на этом свете не сможет сказать, что происходившее здесь было без любви. Здесь ею все насквозь, пусть у нее глаза горят красным, а ее мажордомы — черти, но все же. Чимин вцепился в плечи младшего и летит все выше, теряет чувство веса, теряет себя, ощущает время, растягивающееся, словно пастила, замирающее и снова пульсирующее, как сердце того, кого пытаются вернуть к жизни. Разряд — Чимина выгибает истомой, а жилистые руки Чонгука по ребрам. Разряд — губы по втягивающемуся животу, и горячий влажный рот берет в плен чиминово возбуждение. Они научили его, показали, Чонгук все умеет, и уже не сомневается, и Чимин по этому поводу даже не знает как быть — расстраиваться, что мелкий уже не такой неопытный, или радоваться, что можно не руководить, а просто получать удовольствие. Тело вдавливает Чима в простыни, он расцеловывает плечо, шею, хватается за смоляные волосы и кайфует от тяжести Чонгука на себе, от того, как он близко, и что он увлекся возбуждением, дышит тяжело, трогает, гладит, целует, любит Чима всего, отдает именно то, чего старший хотел, и над этим всем легкий привкус вина и тишина. Чимин взахлеб напьется этой силы, он это точно знает. Он сделает так, что Чонгук сам будет сжимать его все сильнее, будет удивляться сам себе, своей неутомимости, когда станет стряхивать капли пота со лба, когда уже сам воздух пропитается жаром, а Чимин будет просить еще, еще, сильнее, ну же, вколоти в меня всю свою мощь, ты, потрясающий мальчик, талантливый абсолютно во всем… Юнги увидит, как Чим положит руку на уставшего, упавшего на него сверху Чонгука, поцелует в висок и прикроет глаза, и подумает о том, что каждый из них будит в другом что-то особенное. Чимин повернет голову, посмотрит в камеру долгим взглядом, прижимая голову мелкого к себе, и улыбнется еле заметно, такой сатанинской ухмылкой, что даже черти благоговейно замолчат. Ад пуст. Все бесы здесь. О, да.