Жить для... (Часть 1)

Я выполз из тренажерки за Анатолем, внимательно прислушиваясь к своим ощущениям и мрачно раздумывая о перспективах. Прошло только полдня, а я был совершенно вымотан. И конца испытаниям видно не было. Мы пришли в уже знакомую мне столовую, и Анатоль указал мое место в углу, а сам уселся за стол. Я с утра не ел. И, да, жрать хотелось так, что желудок сводило спазмом. На столе перед Анатолем стояло что-то восхитительно пахнущее. — Руки за спину, — приказал Анатоль, — Хотя… — он вдруг поднялся, взял со стола салфетку и ею скрутил мне руки. Мое сердце тяжело бухнуло от неприятных предчувствий. Нет, я не рассчитывал, что меня усадят за стол, но надеялся, что просто дадут поесть, без извращений. Похоже, зря надеялся. — Еда и вода для раба — это милость. Ты можешь вообще ничего не получить, как ты понимаешь, — сообщил мне Анатоль снова усаживаясь за стол и приступая к еде. Я сжал зубы. Просить не буду. Ни за что. И так чувствую себя дерьмово. Есть захотелось еще больше. Что будет, если я так и не попрошу? Я представил себе ситуацию, что он просто перестанет меня кормить. Как долго это может продолжаться? Насколько я готов терпеть голод? Через 3-4 дня, я ослабну, начну косячить, меня начнут, с полным основанием наказывать. Через неделю на мне живого места не будет. И при этом невыносимый голод будет одолевать. Как долго я выдержу, прежде чем сломаться? Я читал где-то, до чего голод может довести человека, и я понимал, что у меня нет такой силы воли, чтобы справиться с этим. Я сдамся, жрать будет хотеться так, что я начну не то, что просить — умолять…. хоть с пола, хоть из выгребной ямы — мне будет уже все равно. Но пока что я не был готов просить. А именно этого от меня, кажется, требовал Анатоль. — Ты накажешь сам себя, раб, — заговорил он снова, с аппетитом что-то пережевывая. — Дело в том, что таким образом ты не сохранишь свою гордость. Даже если ты сейчас не попросишь, тебя потом накормят, причем таким образом, что больше тебе экспериментировать не захочется. Уверяю тебя — это будет значительно неприятнее, чем то, что я от тебя требую сейчас. Я зажмурился. В голове защелкали варианты того, как они могли со мной поступить и чем накормить. Что будет, если я так и не попрошу? Абстрактные «они» превратились в здоровых бугаев-охранников. Еда превратилась в вонючую полужидкую субстанцию. К горлу подкатила тошнота. Но я все еще не был готов просить. Тем не менее, я уже начал понимать, что даже если не сейчас — я буду вынужден уступить. Пара фраз Анатоля качественно прочистила мозг. Чертов манипулятор! Меня выводила из себя собственная слабость, внушаемость. Я проклинал себя за трусость, за отсутствие силы воли. Сейчас мне требовалось стать упрямым до самоубийства, а этого не происходило, я слишком хорошо понимал ситуацию и также понимал, что пустое сопротивление приведет меня к лишним мукам. Я все равно не смогу остановить Господина Учителя, заставить его прекратить издевательства. Кажется, еще пять минут назад я чувствовал смирение. Я находился в каком-то полусне и ничто не могло заставить меня начать сопротивляться. Происходящее расстраивало, напрягало, пугало, но не злило. Но вот сейчас я был очень близок к тому, чтобы разозлиться. Идиотские условия от человека, юнца к которому я не имел никакого отношения, заставили меня яростно дернуть головой и упрямо сжать зубы. Нет, я понимал, что виноват перед Знаменским, я понимал, что Андрей — гей и хочет меня трахать, а я похищенный, подневольный человек. Но какое отношение к этому имел процесс питания, хотел бы я знать? Разве я недостаточно прогибаюсь во время тренировок, недостаточно мучаюсь? Какой смысл и здесь подвергать меня таким унижениям. Ладно, сидя на полу, я согласен, черт возьми. Мой статус упал ниже плинтуса, и я не претендовал на другое отношение. Но… война — это война, а обед — это обед. Зачем все смешивать? Я что и в туалет буду проситься? И на сон мне разрешение надо? Да пошли они все, и этот Учитель особенно. Анатоль наблюдал за моим бешенством минут пять совершенно равнодушно. А потом, тихо, будто и не мне, а скорее себе, пробормотал: — Ну, что ж. Мы можем решить эту проблему разными методами. Я замер. Страх снова окатил волной. Про какие другие методы он говорит? Мое воображение бешено заскакало, пытаясь представить варианты развития событий. И через некоторое время я вдруг осознал, что совершенно не знаком с методами, которыми меня можно давить, я просто не в состоянии придумать это, тем более что я вообще еле-еле могу с мыслями собраться. А у Анатоля наверняка полно методов в арсенале, он же специалист. И, не мытьем, так катаньем, он заставит меня делать то, что ему нужно. Боль была еще слишком свежа, чтобы ее игнорировать. Очень некстати вспомнилась фраза Анатоля про рабов в нашем бомонде, что они обожают своих Господ, и готовы ради их них на все. Они что, тоже готовы вот так унижаться, вымаливая жрачку? Как-то с трудом верится, но что я знаю? Я все еще стоял, судорожно сцепив руки за спиной. Поднял глаза на Анатоля, тот не отрываясь, с любопытством, смотрел на меня, что-то пережевывая. Когда я поднял на него взгляд, он вдруг резко встал, сделал шаг ко мне и без предупреждения хлестнул по щеке. — Еще одно правило — никогда не смотреть в глаза Господину. Если ты не в курсе — глядя в глаза, ты бросаешь вызов. Ты собирался что-то такое делать? Бросить мне вызов? С ума сошел? Или тебе мало показалось сегодняшних упражнений? Я сжал зубы, не ответил и закономерно получил еще один удар по лицу: — Когда я задаю вопрос, я хочу слышать ответ. Это правило я тебе уже озвучил сегодня. После обеда — наказание. Я слушаю. Ты бросаешь вызов? Хочешь узнать, как я тебя заставлю скулить, выпрашивая подачку? Я понял, что удовлетворить свое самолюбие за счет Анатоля у меня не выйдет, пустое сотрясение воздуха только увеличит тяжесть последствий. Он все равно победит. Я опустил взгляд в пол. Мой гнев, вспыхнувший было и заставивший меня снова наделать ошибок улетучился, будто и не было, оставив после себя лишь трепет и раскаяние. Успокаивало одно — меня все равно будут мучить, независимо от ошибок, которые я совершу. С этим я должен смириться. — Нет, Господин Учитель. Я раб и не смею бросать Вам вызов. Я… прошу Вас… Господин Учитель, дайте мне поесть… пожалуйста. И только теперь, после того, как остатки моей гордости канули в лету, я сообразил, что, а ведь он может отказать, не дать еды, посмеяться. Да что угодно сделать. Захотелось исчезнуть, просто испариться, будто и не было. — Ну что ж, начало положено, — я слышал усмешку в его голосе, я ее заслужил, слабак, — ты заработал маленькое поощрение за то, что смог достаточно быстро справиться со своим гонором. И через секунду передо мной на пол плюхнулся кусок мяса. — Раб ест с пола, в лучшем случае из собачьей миски, если нет других распоряжений Хозяина. Приятного аппетита. Постаравшись встать поудобнее, и проклиная себя, на чем свет стоит, склонился к полу и подцепил зубами чертов кусок. Потом я долго его жевал, стараясь справиться с чувством гадливости и тошнотой. И небо на землю не рухнуло. Вместо этого сверху прилетел следующий кусок. Я, опять перемалывая свое самолюбие, повторил манипуляции. От движения, в моей заднице активно зашевелилась пробка, и дрожь удовольствия прокатила по телу. «Господи!» — подумал я, — «Меня тут с дерьмом смешали, а я едва не дрожу от возбуждения!» А потом Анатоль кинул мне не кусок, а ложку мягкого картофельного пюре. И при этом проговорил: — Пол вылизать дочиста. Не смей развести грязь. Я опять завис на минуту, но снова преодолев отвращение, заставил себя тщательно собрать губами картошку, остатки принялся вылизывать языком с пола. Боже! Как я себя ненавижу! Как я ненавижу Анатоля! Но, как говорится, потерявши голову, по волосам не плачут. Я уже сдался и мог радоваться хотя бы тому факту, что он компот по полу не разлил. После обеда, единственно, на что меня после хватило это задать Анатолю вопрос: — Господин Учитель. Я теперь всегда так есть буду? — Как правило. Это обычное твое поведение. Ну, конечно, время от времени мне или твоему Господину будет хотеться поразвлечься и будет разнообразие. Я-то точно еще что-нибудь придумаю, — усмехнулся в ответ Анатоль. — Но, в любом случае — тебя это не касается. Ты все равно будешь выполнять любую прихоть Хозяина. И не забывай, что ты должен быть вежливым рабом. После еды принято благодарить. — Благодарю, за то, что покормили, Господин Учитель, — я повесил голову. Моей гордости больше нет. — Сейчас мы с тобой опять спустимся в тренажерный зал. Во-первых, ты заслужил хоть и не строгое, но наказание. Кроме того, приступим к следующей стадии тренировок. У тебя плохая растяжка, мышцы — так себе. Будем тянуть и качать. Твое тело должно быть совершенным. Опекун должен иметь возможность тебя морским узлом завязать.