Охота на охотников

Дитрих отлетел от блока Графа, который оказался на удивление силен, хотя с виду был каким-то совсем уж хлюпиком. Вампир оскалился и по привычке вытер что-то с лица, облизнувшись… Кровь? Его в голову словно что-то ударило, а когда со стороны охотника прилетела и едва не задела сеть, его сородич решил ретироваться и, подхватившись… буквально растаял на месте с театральным эффектом, выпустив дымовую шашку. Это вряд ли было вампирской дисциплиной. Хотя черт его знает… выглядело очень театрально. — Вот скотина! Я тебя все равно достану, — прорычал Дитрих, фыркая и думая, что именно ему делать. Он бросился было за сородичем, но кровь, ударив в голову, пробудила иные ощущения и мысли. Кровь… много крови. Жертва сородича. Если она умрет — Анжелика ему голову свернет. Но тут был охотник. И Дитрих, черт возьми, рисковал. Он не мог сейчас выпустить Тьму, чтобы скрыться, так как она задушит смертных… Обоих. А женщину он собирается спасать, похоже. Дитрих выругался, замирая на мгновение, но вытекающая кровь из раны девушки… — Не стреляй, косой придурок, — рыкнул он в сторону охотника и бросился к девушке, снимая ее с цепей и беря на руки, а потом осторожно опуская ее на пол. Он проверил пульс на руке — тот был и слабый. Он уже чувствовал, что она долго не протянет, а скорая просто не успеет добраться сюда. И он… очень рисковал. Потому что вот так вот, сидящий у тела девушки на полу, он был отличной мишенью. — Я не собираюсь ее убивать. Я хочу помочь, — сказал он, надеясь, что охотник не совсем идиот. Вампир разорвал клыками свое запястье и приоткрыв ее рот, приложил распоротое запястье, вливая в ее глотку свою кровь… Это должно было помочь ей выжить. С некоторыми… Приятными бонусами. Немец. Тот самый, выставочный. Как давно, вечность назад это было! Ведь он хотел просто напиться в компании с хорошей девчонкой. Аннелу? Аннелиз?.. И этот немчура, как выяснилось. — тоже. Напиться. С девчонкой. Ритерха охватило нездоровое веселье. Две встречи. Две женщины. Два раза подряд он промазал из оружия, которое по всем параметрам должно быть одним из лучших. Только сегодня он пристрелял его у герра Бартеля. Хреново пристрелял. — Быстро ты исцелился. Подняв сотовый, Ритерх направил луч на вампира. Йозеф Дитрих. Нацистский преступник. Понятно, что должен уметь выживать и исцеляться, если столько прожил. Аптечки у Ритерха не было, и никакая аптечка сейчас не помогла бы. Дыра, черневшая в груди, у плеча женщины, не оставляла той шансов. Странная дыра. Никогда раньше вампиры так не калечили свои жертвы. — Что значит: помочь? Ритерх подошел к немцу без подозрения и без доверия, оставив трубу лежать на прежнем месте и прихватив один из кольев. За каким-то хемулем вампир прокусил собственную руку, и Ритерх, никогда такого не видевший, уставился на него в мгновенном столбняке. — Эй, ты вообще в порядке, Дитрих или как тебя? Что ты делаешь? Но тут же он увидел, что стал делать вампир. И хуже того — Ритерх увидел лицо девушки. — Матерь Божья… Ритерх рывком свалился на колени, фонарик в руке задрожал, и секунды он потерял, пытаясь направить луч. Кровь, пульсируя, сочилась из дыры в груди, но уже настолько медленно, что не стоило надеяться, что девушка дотянет до исповеди. Сжав кулаки, унимая рефлекторное желание крушить всё и главное — всех вокруг, Ритерх в жутком завороженном молчании смотрел, как вампир пытается сцедить свою кровь в рот почти мертвой монахини. Это походило на извращенное, сатанинское причастие. — Перестань! Что бы ни пытался сделать вампир, больше всего походило, что он превращает в вампира саму девушку. Вряд ли такое могло ей помочь. Отложив фонарь и кол, Ритерх схватил немца за руку, на каком-то сумасшедшем порыве выдернул из кармана платок — чистый, но пролежавши там не меньше недели, и попытался зажать им рану на запястье вампира. — Эви не помочь, не валяй дурака. Я дам ей святой воды. Больше у нас ничего нет. «У нас?» Нет, Ритерх даже не понял, что сказал. Он шагнул к сумке, торопливо шаря в кармашках. Вспомнив, что в прошлый раз было с немцем при касании к святыням, оглянулся: — Отойди, это святая вода. Тебе будет хреново, если окропит. Он с трудом глотнул, закусив губы. Он не был даже священником, чтобы провести надлежащий обряд, и ничего кроме своего нательного креста и воды не было. Он не мог дать Эви причастие, не мог исповедать… Но она еще дышала. И веки дрожали, словно мрак, закрывший их, мог отступить. К счастью, стрелять ополоумевший охотник не стал, и он стал видеть, как стекает его кровь в горло девушки. Неприятное ощущение, но вампирская кровь обладала чудодейственными свойствами исцелять… И если бы не цена, что приходилось за это платить порой… лекарство было бы отличное! Но когда Дитрих, прислушиваясь к дыханию девушки, увидел, что кровь начала останавливаться, а рана понемногу заживать, он собирался было уже и сам отойти, но ненормальный охотник стал отрывать его руку от девушки и… перевязывать ему руку платком? — Ты совсем идиот?! — рявкнул Дитрих. Из-за такой мелочи он даже не стал бы тратить силы, раны вроде таких затягиваются быстро. Но тут он понял еще одно. Что? Эви? Эм… Кому, мать вашу, он только что спас жизнь?! — Ты ее знаешь? — подозрительно замерев, спросил вампир. Он все еще косился на кол в руке человека, но у того похоже, было с головой не все в порядке? — Идиот, — оскалился вампир снова. — Ты сам ее чуть не убил! И… вода не действует… — начал он было объяснять, но потом махнул рукой и отойдя на безопасное расстояние, проговорил: — Она будет жить. И вампиром не станет, если тебя это пугает. А мочить водой больного я бы не стал на твоем месте. Вызови скорую и проваливайте. Оба, — рыкнул он, смотря на охотника. Он также отошел к стене и нащупал выключатель. Зажегся свет, не сильно ударив по глазам. Но зато теперь весь кошмар и нереальность происходящего было видно как нельзя кстати. И, пока идиот занимался своей девушкой, во имя Каина, пусть это просто будет его девушка, а нее еще один охотник, пожалуйста! Вампир развернулся и собрался проваливать. Ему еще половину ночи за Дракулой бегать! Разверстая рана на груди Эви, ее бледное лицо, помертвелые губы, теперь измаранные в оскверненной крови, и неизбежность ее кончины поставили Ритерха на грань его собственного мира. Он допускал промах за промахом, неудачу за неудачей, — и если сперва эти неудачи были только его собственными, теперь он убил. Друга. Соратника. Еще того хуже — женщину. К женщинам Ритерх питал уважение, независимо от их личности, просто в силу глубокого почтения к Святой Деве, а Она, как известно, была женского рода, — и воспитанного от младенчества отношения к матери и теткам, сестрам и сродницам в обширной и разветвленной, с многочисленными ветвями родства валлийской семье. Так что ранить женщину для него было в пять раз мучительнее, чем случайно убить мужчину. Трупы, впрочем, не в счет, ожившие — тоже. И возглас немца, что Ритерх сам чуть не убил Эви, нес для парня заряд раскаяния, совпадавший с его собственными мыслями. Алогичного, непрощаемого самообвинения, близкого к греху гордыни. Но ключевым в фразе Дитриха — и спасительным для Ритерха — было слово «почти». Оно вернуло его к физике мира. Рана у плеча была точно такой, какую мог оставить кол, заряд его коломета. Об этом можно было размыслить позже, покаяться, отдать все силы тренировкам, — а пока еще было «почти», Ритерх поторопился действовать. Может, кому-то водяной пистолет в роли кропильницы и мог показаться святотатством, только обдумывать у Ритерха времени не было. При легком нажатии пистолет испускал не струю, не струйку, а веер брызг, достаточных для окропления. Ритерх вложил в молитву весь дар своей души и веры, отделяя себя, грешного, от святого воздействия, предоставляя себя инструментом тем святым силам, какие должны были помочь Эви в ее пути… и… И они помогли! Споткнувшись на полуслове, Ритерх с еще большим жаром продолжил молитву, а взгляд, подернувшийся слезой, с благоговением следил, как заметно, даже очень заметно светлеют и сближаются края раны. Он бережно отвел лоскуты материи от кровавой дыры. Да, несомненно — Господь смилостивился над Эви, не иначе она обрела благодать в Его очах! И греховная ошибка Ритерха уже не вела к ее смертным вратам, — святая вода и святое слово сотворили чудо! Эва исцелялась. …Видев, как карает та же вода проклятые чада мрака, разве мог Ритерх усомниться в ее целительной силе для истинно чистой девы? Да ни за какие коврижки! Он в истинно религиозном экстазе обратил взор на немца, ставшего свидетелем чуда, и простил ему даже его вампирскую сущность — на этот раз. — Господь бдит над невинными! — разулыбался он от уха до уха и готов был бы немедленно запеть подобающий гимн, но вспомнил о делах земных. Когда он поправил рубашку на Эви, что-то зацепило его внимание. Что-то, задевшее пальцы. Он опустил взгляд и, прежде чем Дитрих успел податься к двери, вдруг рявкнул негромко, но таким странным голосом, что нельзя было не насторожиться: — Стой на месте, исчадие! Держа в руке обрывок рубашки Эвы, Ритерх смотрел на немца смятенно, мрачно и с откровенным мучением души. Он поманил вампира к себе пальцем, а сам тем временем вдруг занялся делом, при умирающем или чудесно исцеленном ну никак не достойным. Он обшаривал тело Эвы, не слишком уверенно, но настойчиво. Кол, пробив тело, одновременно повредил тонкую и явно не биологической природы вещицу. Микрофон-передатчик, оборванные проводки от которого сбегали под рубашкой к поясу Эви. Но какой смысл был бы в микрофоне, не будь с ним в паре другого инструмента- способного определить местоположение? Микрофон-то был раскурочен… — Мне нужно тебя убить, — деловито сообщил Ритерх, вставая и подходя к вампиру. — Но ты правда хотел защитить Эви и помочь ей? Похоже, тебе потребуется адская ловкость, чтобы сбежать. Отсюда. Кто тот второй, жравший Эви? Я пущу охоту за ним, а ты уходи. Дитрих сделал все, что мог и собирался отправляться по своим делам. Ему еще этого Дракулу искать, хотя что-то ему подсказывает, что он затаился и будет сидеть тихо, пока не проголодается. А он только что, похоже, по своей дурости, сделал ошибку, потом за которую ответит. И очень пожалеет. Но охотник был настолько идиотом, насколько верующим. Когда-то сир говорил ему, что стоит опасаться вот таких вот. блаженных. Потому как от них не знаешь, чего ожидать… И когда тот стал поливать таки несчастную девушку водой и увидел, что та приходит в себя, вампир едва не вернулся и не объяснил идиоту, где он не прав. Но нужно было убегать, пока меткость к охотнику не вернулась… Или мозги. Но тот заорал, и Дитрих невольно обернулся, увидев что-то в руках у Ритерха… Хм, микрофон? Он настороженно подошел ближе и поглядел на прибор, который тот нашел… — Ах вот оно что. Вы тут не одни, выходит, — чертыхнулся он сквозь зубы. Ну конечно! Кто ж таких идиотов выпустит, кроме как приманкой быть… — Я не полоумный и не убиваю невинных из прихоти… В отличие от того Графа, — хмыкнул Дитрих, но на всякий случай отходя от охотника. — Тот второй уже далеко. И я понятия не имею, кто он, — ответил Дитрих уклончиво. И, не поворачиваясь более к Ритерху спиной, он вышел из помещения, осторожно попятившись, и когда оказался на достаточно приличном расстоянии, отправился дальше. Нужно было незаметно покинуть аттракцион и затеряться в толпе… Если ему придется иметь дело с охотниками поопытней этого Ритерха, то у него будут проблемы. «Не убиваю… невинных». Отче Льюис наверняка нашел бы что сказать на такое заявление — что-нибудь об отсутствии и нежити права оценивать степень чьей-либо виновности, равно как и любых других прав. Но отец Льюис был из крепких несгибаемых столпов человечности, и даже среди истребителей нежити таких непримиримых было немного. Ритерх, втайне преклоняясь перед своим наставником, все же знал, что ему самому до Льюиса недостижимо далеко, и не пытался быть столь же совершенным. В немце он видел, увы, почти что человека. Он хмыкнул с недоверием на слова вампира о незнании его приятеля. И вместе с тем, даже не осудил внутренне немца за верность «своим», кем бы те ни были. Он смотрел, как уходит вампир, и не пытался его уничтожить или захватить. Да, определенно, Ритерх все глубже впадал в пучину греховности и мог надеяться только на милосердие Господне. Эви застонала. Жизнь возвращалась к ней, благодатная даже в страдании. Ритерх увидел, как беспомощно она пытается шевельнуть губами, запекшимися в бурую корку. Поддерживая голову девушки, он вытащил из пистолета и бережно влил содержимое колбы со святой водой в сухой рот Эви. Она тихо приходила в себя, но еще не настолько, чтобы открыть глаза. Сидя рядом с девушкой на полу, уложив Эви себе на ноги — пол все же был холодный, — Ритерх укрыл ее своей курткой и стал звонить по сотовому. Им определенно требовался медик, но медик из тех, кто бы понимал, с чем встретился. Да, в отчете это звучало на редкость отвратно. Двое вампиров, двое охотников. И один охотник стреляет в другого, а оба вампира уходят без царапины. Но было еще кое-что, что Ритерх хотел для себя прояснить. И не преминул. — Отче, вы воспользовались мной как безголовой пешкой. Вы не посвятили меня в план даже в минимальной мере, и пострадала Эви… э… сестра Сан Сюльпис. Я виновен, этого с меня не снять, но я действовал бы эффективнее, если не был бы слепым и бестолковым орудием. Я-то не монах и не приносил обетов слепого послушания! — И это всякий раз меня огорчает, сын мой. Обеты послушания, должным образом соблюдаемые, сделали бы твое служение многократно эффективнее. А пока что твои действия соответствуют твоей готовности служить делу Господню. Удручающе соответствуют, я вынужден признать. Вместе с Эви Ритерха доставили в место, где прежде он не бывал, и это могло быть как знаком еще одной ступени доверия, — судя по всему, это место было особо строгим убежищем, — или, наоборот, Ритерха здесь могла ожидать суровая епитимья под надзором братьев. По взгляду Льюиса он не мог понять, к чему тот склоняется. Помолчав, тот заговорил совсем о другом. — Сестра Сан Сюльпис — один из лучших наших портретистов. Господь наделил ее даром, превосходящим возможности современной фотографии, которая, как ты знаешь, не отображает облика нежити. Но пока сестра не исцелена полностью, ее не следует беспокоить. Составь полный отчет, и детальное описание второго исчадия. Его кивок в сторону стола предлагал заняться этим немедленно, но Ритерх не увидел компьютера. Более того, при входе на территорию его лишили и сотового. Заметив его замешательство, отец Льюис указал на пачку бумаги. — Пиши от руки, сын мой, вспомни, зачем тебе даны пальцы. Здесь ты не найдешь компьютеров и информационных сетей, коими так просто манипулировать. Яви прилежание, меня интересуют самые мелкие детали. Оставив Ритерха без малейшего намека на то, чем обернется его епитимья, святой отец привнес в его жизнь бодрящей неуверенности и, надо сказать, он знал, что делал. Воображение и совесть нередко карают жестче всего. Писать от руки, когда ты привык к сенсорному экрану, оказалось до чертиков утомительно. Вместе с тем, выписывая буквы, Ритерх вспоминал все больше мелочей.