Тьма за твоим порогом

Внимание: Во-первых, я прошу у вас прощения за сцену в этой главе. Мне было нелегко её написать, и вряд ли она в итоге получилась так уж хорошо. Но я думаю, что она необходима, дабы показать, насколько же героиня на самом деле психопатична, и как сильно её чувства отличаются от чувств обычного человека. Во-вторых, в этой главе много диалогов, и я решил, что для простоты восприятия произносимой информации, стоит сократить сопровождающий текст. Пожалуйста, отпишите в комментариях, какое у вас мнение на этот счёт. Если будут в основном негативные отзывы, я перепишу главу и больше не буду использовать такой стиль в дальнейшем.

***

3 сентября 1949 года. 3 часа 46 минут

— Удались, говорю я тебе, но будь готов явиться, когда я позову тебя, должным образом вызывая и заклиная с помощью священных ритуалов магии. Я обязываю тебя удалиться спокойно и тихо, и, быть может, покой Божий навсегда сохранится между мной и тобой. Амен!* Чародейка наложила крёстное знамение, шёпотом прочитав молитву, после чего взмахнула рукой, и, повинуясь взмаху, с пола начали пропадать круг, треугольник и прочие магические построения, начерченные на камне сияющим белым светом. Кутисакэ-онна тут же поспешила покинуть своё место в бывшем круге рядом с колдуньей. — Эй, это же была светлая магия?! — с изумлением и каким-то суеверным ужасом восклицает девушка. — Разумеется. И что тебя смущает? — интересуется Гортензия с лёгкой насмешкой в голосе. — Я думала, ты — тёмный маг. Разве ты не должна договариваться с демонами? — Договариваться? Это неэффективно. Путь дилетантов, возомнивших себя великими магами, а по факту — просто превращающихся в рабов каких-нибудь мелких бесов. Чем служить тёмным силам, правильнее просто подчинить их своей воле, и светлая магия тут как нельзя кстати. — Но как ты вообще можешь быть способна её применять? — А почему нет? Я же человек, в конце концов. Или ты правда думала, что раз я — злодейка, то это что-то меняет? — А разве нет? Ведьма переходит на полушёпот, но в то же время её голос дрожит, в порыве то ли ярости, то ли торжества, отчего становиться отдалённо похож на шипение рассвирепевшей змеи: — Открою тебе страшную тайну Вселенной. Зло — лишь игра. Обезьяна — передразнивает Тота**, Дьявол — Творца. Но по факту эти сущности — есть одно. Бог сотворил Сатану, а для Него есть лишь один способ творить — из себя самого. Так что и сам Сатана мог бы использовать светлую магию если бы пожелал, но само это желание будет чуждо его природе, только и всего. Ну, а у природы человека — ограничений нет. Мы же образ и подобие, как-никак. — Я тебя не понимаю. — Смотри, та магия, что я только что применила — гоэтия. Зло подчиняется, при помощи сил добра. Сам принцип лежит в основе Вселенной. Бог позволяет Дьяволу насылать болезни, смерти и несчастья — потому, что так нужно Богу. Бог позволяет нечистым духам мучить и пытать людей — потому, что так нужно Богу***. В конечном счёте — даже Храм Соломона — и тот был построен демонами****. Так что вся разница — не более, чем разница в восприятии. А я слишком умна, чтобы позволить какому-то восприятию помешать моему колдовству. — Хочешь сказать — Бог сам творит зло? — Нет. Он повелевает силой, которую люди могут называть злом, но лишь для того, чтобы творить добро. Я же — напротив использую методы добра, но лишь для себя, то есть — для того, чтобы творить зло. — Иными словами, если я правильно тебя поняла, ты заявляешь, будто играешься с добром, подражая Богу — который управляется со злом?! — Да. Как я и сказала. Это всего лишь игра, подражание. Вот что я такое. Кривое зеркало, которое отражает свет. Говоря проще, можно взять нож, чтобы зарезать овцу во славу Божию. А можно — чтобы прикончить брата*****. Я из тех, кто всегда выбирает второе. — Ты — чудовище с искажённым рассудком, вот что ты такое. — Эй, разве простейший способ обрести бессмертие — это не прогнать Бога от своего пристанища******? А некоторые бьются над этой задачей десятилетиями. Гортензия смеётся очаровывающе прекрасным, но в то же время, вызывающим внутри не поддающееся объяснению чувство гадливости, смехом. — Я тебе не верю. Это просто какой-то трюк, — заявляет дух. — Я обожаю лгать, — ведьма в одно мгновение прекращает смех. — Но я никогда не вру в том, что касается магии или взаиморасчётов. Первое — противно моей природе, второе — не выгодно в долгосрочной перспективе. Что важнее — ты нашла то, о чём я тебя просила? — Да. Ты поможешь этой девочке? — Тебя волнует её судьба? — Меня, как и её, использовали мужчины, обличённые властью. От рождения, я отобрана у матери и была воспитана как гейша, чтобы ублажать богатых клиентов. Им нравилось моё тело, но они хотели также и мою душу. Их бесило, что они так и не смогли сломить меня, и в итоге — они изувечили меня. А когда я стала бесполезна — убили и бросили гнить. Её история так похожа на мою… — Ты же в курсе, что ты — просто энергетическая сущность, порождённая словами и верой множества людей и наделённая подобием тела благодаря остаткам магии от ритуалов, в том числе моих и тех людей, за которыми я охочусь, а вся эта история в твоём сознании — не более чем один из способов упорядочить весь тот бред, что люди насочиняли об Кутисакэ-онна? — Для меня это не имеет значения. — Что же, сожалею. Но я режу братьев, а не овец.

***

Несколькими днями ранее

Сквозь плотную пелену дождя почти не различить того, что происходит уже в нескольких метрах. Струи воды хлещут, подхваченные мощными порывами ветра, прямо в лицо, а сам ветер рвёт и треплет мокрую до последней нитки одежду, будто пытаясь сорвать её вместе с плотью и кожей. Мутная вода и грязь, текущие по улицам и мешающие даже просто сделать шаг без риска оступиться, окончательно превращают пешее перемещение в пытку. А уж об обеспечении хоть какой-либо безопасности не приходится и говорить, что заставляет охранников чудовищно нервничать и в бессильной злобе проклинать взбалмошную девку, предпочитающую, даже в такую дрянную погоду, таскаться пешком. Внезапно один из охранников, пытаясь высмотреть на пути возможную угрозу, замечает нечто, что заставляет его невольно вскрикнуть, привлекая внимание Гортензии: — Шеф, тут… Мужчина тут же жалеет о несдержанности, и собирается пройти мимо израненного, тяжело дышащего ребёнка, валяющегося рядом с дорогой, однако девушка уже заметила причину выкрика и успевает буквально за один неощутимый миг оказаться рядом. Гортензия присаживается на корточки и аккуратно поворачивает тело, облачённое в мокрое, во многих местах пропитавшееся кровью, тряпьё, лицом вверх, укладывая голову ребёнка себе на руку. Ребёнком оказывается девочка, лет семи. Увидев над собой лицо человека, девочка тихо сипит охрипшим голосом: — Пожалуйста, помогите. — Что случилось? — охранник бы сказал, что это ненормально — пытаться расспросить тяжело раненного, вместо попыток оказать первую помощь или найти врача, но девочка не обращает на это внимания, очарованная невероятной доброй улыбкой и полным сострадания взглядом Гортензии. — Моя сестра… прошу. Плохие люди мучили её. Прошу… — снова засипел ребёнок, пытаясь донести важные для неё слова. — Я слушаю, — приободрила девушка. — Что с твоей сестрой? — Да она при смерти! Едва ли она может нормально говорить. — вмешивается охранник, однако он тут же был прерван властным взмахом руки. — Моя сестра. Плохие люди… Якудза… Они похитили сестру и меня. Заставляли её делать плохие вещи, угрожая… — в этом месте голос ребёнка становиться совершенно неразборчивым, по щеке стекает слеза, — … меня. Она делала. Но потом она заболела и нас выкинули. Пожалуйста… Я если найдёте мою сестру… спасите. — Ты скажешь, где она? Лицо ребёнка искажается от боли от отчаяния. — Я… не помню… — Понятно. Последний вопрос, — от тона, которым это было произнесено, у охранников психопатки пробегают мурашки по коже — Твоя сестра — она красивая? — Да. Очень. Девочка улыбнулась, вспоминая нечто дорогое. Она уже не в состоянии заметить ноток безумия в голосе девушки с добрыми глазами, а также неестественно прямых спин и испуганных лиц мужчин рядом. На эти последние слова и улыбку у ребёнка, казалось, ушли все самые последние остатки сил и упрямства. Её глаза закатывается и стекленеют, а лицо, так и сохранившее наивную детскую улыбку, начинает бледнеть и застывать посмертной маской. — Она мертва. — комментирует очевидное мужчина, обнаруживший девочку. — Не важно, идём. — Гортензия поднимается на ноги, небрежно роняя голову погибшей девочки обратно в коричневую грязь. И лишь после того, как троица возвращается в шикарный, по меркам послевоенной Японии, дом, а охранники покидают помещение, колдунья обращается к пустоте за своим правым плечом, где тут же возникает фигура девушки в белом кимоно: — Ты всё слышала? — Да. — подтверждает Кутисакэ-онна. — Найдёшь для меня эту «сестру», если она всё ещё жива. — Это невозможно. В Токио она могла бы оказаться где угодно. — Вряд ли ребёнок мог уйти слишком далеко. Так что ищи неподалёку. Подвалы, чердаки, склады, заброшенные дома — осматривай в первую очередь. — Даже так — это тысячи мест! — С чего ты взяла, что это меня волнует? Не найдёшь способ справиться даже с таким простым поручением — пожалеешь.

***

3 сентября 1949 года. 18 часов 32 минуты

— Твоя сестра не соврала. Ты и правда прекрасна. Голос тёмной ведьмы разнёсся по подвальному помещению. Слишком живой для этого пропахшего нечистотами и гнилым мясом места. Источником запаха, кстати, и являлась та, к кому обратилась Гортензия — покрытая струпьями, уродливыми шрамами, ожогами и гематомами, девушка лежала в центре подвала, на ворохе газет, картонок и ткани неизвестного происхождения, перепачканных кровью и гноем, вытекающими из многочисленных ран, находящихся в таком ужасном состоянии, что сложно понять, каким чудом девушка до сих пор оставалась жива. — Сестра? Ты видела Момоко? — больная с трудом поднимает голову и глядит на пришедшую, к её сожалению — та была одна. — Да. Я видела её. Увы, сама она на тот момент была в слишком тяжелом состоянии и скончалась вскоре после нашей встречи. — Вот как… Значит, Момоко всё же… — голова изувеченной девушки бессильно опускается на грязную подушку. — Перед смертью, она рассказала, что случилось с вами и умоляла найти тебя и помочь. Гортезия приближается к импровизированному лежаку и опускается на колени рядом с девушкой. Та переводит на ведьму потерявшие всякое живое выражение глаза и шепчет: — Помочь мне? Я не хочу. У меня больше нет причины жить. Я пыталась держаться — ради Момоко, — девушка захрипела и откашлялась, из раны на её лице потекла тонкая струйка крови. — Они сказали, что наша мать задолжала им, потому они убили её. Они избивали сестру каждый день, а у меня — требовали денег взамен, угрожая забить её до смерти. Но я не могла зарабатывать столько, сколько они хотели. Так что мне пришлось стать их шлюхой. У якудзы своеобразные представления о развлечениях. Пытки огнём, водой, шрамирование — я соглашалась на всё, лишь бы сократить долг. Я думала, что, если буду держаться, они, по крайней мере, пощадят сестру. А потом мой хозяин заявил, что нашёл способ для нас расплатиться с долгом — что один из главарей его нового партнёра, обожает маленьких девочек. Вот только он болен сифилисом. Новый приступ кашля прерывает рассказ. — Он говорил это, смеясь. Ему нравилось мучить меня. Я умоляла позволить мне занять место сестры. Он согласился. Но «в качестве платы» за это — они решили «сыграть» со мной последний раз, потому что трахаться с больной после — будет слишком опасно. Я плохо помню, что было дальше. После всего, что сделали они и этот заразный ублюдок — я уже не могла заботиться об Момоко. Больная останавливает рассказ на какое-то время из-за слёз, что душат её. Гортензия не перебивает. — И перед тем, как вышвырнуть нас… Они избили её. Сломали несколько костей. Она даже не могла ходить, а я не могла принести ей еды и воды. Не знаю, как мы оказались здесь. Наверное, кто-то из этих ублюдков притащил сюда, чтобы не привлекали внимание на улице. Со временем, сестре стало немного лучше. Она стала отлучаться. Приносить еду. Эти вещи. Девушка слегка встряхивает головой, указывая на картонки и ворох тряпья на каменном полу. — Я знала, что она не до конца поправилась. Что убивает себя, тратя последние силы на заботу обо мне. Но ничего не могла поделать. Только смотреть, как ей с каждым днём становиться хуже. Гортензия склоняется над изувеченной девушкой, приблизившись вплотную к её лицу и заглядывая в глаза несчастной. — И чего же ты хочешь? — прошептала ведьма. Что увидела девушка в глазах чудовища — известно лишь ей одной, однако лицо её перекосило от ужаса, но в следующую же секунду она вдруг успокаивается, а на изуродованном лице проступает нечто, скорее напоминающее улыбку. Ей к тому же удаётся справиться со своим голосом, и он даже почти не дрожит, когда больная выплёвывает одно, единственное слово: — Отомстить. — Месть? Хорошо. Подобное желание для меня вполне ясно, — Гортензия улыбается в ответ ясной, очаровывающей улыбкой. — Но увы, всё не так просто. Видишь ли, я ничего не даю бесплатно. — И чего ты хочешь взамен? — девушка пытается растянуть губы шире, но напряжение лицевых мышц вызвает у неё болезненный спазм и неконтролируемый кашель. — Мою душу? Забирай! — Душу? Мне она без надобности. Однако, есть кое-что, что заинтересовало меня ещё с тех пор, как я услышала рассказ твоей сестры. — ведьма нежно целует израненные губы, — Ты не расстроишься, если я попрошу у тебя ту же цену, что и твои мучители? — Моё тело? Если ты сможешь отомстить за меня и Момоко, и, если в таком виде я тебе интересна — делай всё, что захочешь. — Договорились. Гортензия повторяет поцелуй, в этот раз куда настойчивее и с большей страстью, проникая языком в рот пострадавшей, после чего отстраняется и облизывает испачканные чужой кровью губы. Губы ведьмы спускаются вдоль шеи, приближаясь к истерзанным, рассечённым гноящимися ранами грудям. Чёрное платье Гортензии само расстёгивается и спадает с тела. Язык чародейки тем временем обводит чудом уцелевший сосок девушки, а рука гладит живот и спускается ниже, туда, где вся плоть представляет из себя одну чудовищную, грязную рану. Больная сжимает зубы, и закрывает глаза, готовясь привычно отрешиться и терпеть ужасную боль. Однако, вместо боли приходит… удовольствие. — Я изменила твои ощущения, отключив чувство боли. Так что прояви больше активности, ладно? Я хочу хорошо провести этот вечер. Ведьма страстно целует поражённую гангреной и язвами часть груди, проникая языком в омертвевшую, вонючую плоть. По руке ведьмы тем временем стекает вперемешку с кровью тёмно-жёлтый, густой, омерзительный гной. Однако весь ужас и мерзость производимого действа ни капельки не трогает колдунью. Как и её любовницу. Поддаваясь очаровывающему голосу и ласкам ведьмы, девушка устремляется вперёд, впервые за долгое время, не ощущая боли от перемещения в пространстве, и обнимает менее пострадавшей правой рукой стройное обнажённое тело пришедшего к ней монстра. Счастливый, сладострастный стон разносится по помещению.

***

4 сентября 1949 года. 18 часов 11 минут

Гортензия собирала вещи, когда в помещение, без стука и тщательно прикрыв за собой дверь, зашёл пятидесятилетний японец, кого ещё недавно она называла своим «отцом». Мужчина выглядел потерянно, но в то же время — весьма решительно. — В какой-то момент я задумался. Как может быть, чтобы у меня была взрослая дочь? Да ещё и европейка. — И? Что же пришло тебе на ум? — ни капельки не смущается ведьма. — Что я больше не нужен тебе. Раз уж я сумел заметить это. И как вижу не ошибся — ты как раз собираешь чемоданы. — Я хотела сделать это позже, но поскольку ты сам пришёл… — Гортензия мгновенно вскидывает выхваченный из-за пояса пистолет и наставляет его на мужчину. — Последнее слово? — Спасибо. — Что, прости? — девушка озадаченно склоняет голову на бок. — Я говорю — спасибо. Не думал, что узнаю, что значит — иметь дочь. Так что, пусть это было и недолго, и даже против моей воли — я благодарен тебе, и умру спокойно. Для главы якудза я и так уже достаточно стар. У нас не принято доживать до дряхлых лет. И смерть от руки той, кого ещё недавно считал своей дочерью — прекрасный вариант. — Как мерзко, — Гортензия прячет пистолет и возвращается к своему занятию. — Ты далеко не глупый человек, но твои слова — просто образцовый пример идиотизма. — Не станешь стрелять? — Я могу прикончить тебя в любой момент. Ты же и сам понимаешь, что в моей власти, верно? А пока — можно и поговорить? — Поговорить? Я не против. Думаю, ты знаешь, что моя жена умерла ещё до того, как я занял это место. Я никогда так и не сумел полюбить другую. Я, конечно, пробовал завести детей, но ничего не вышло. Думаю, боги видели, что я не искренен в своём желании. Но зато — они послали мне тебя. Когда вы с подругой появились здесь год тому назад — я впервые почувствовал, что такое — иметь любимого ребёнка. И сейчас я наконец-то понимаю, что я потерял за эти годы. И мои чувства — они были искренними, даже если память обманывала меня. Хотя это любопытно — за весь год ни я, ни мои люди, даже не подумали о том, как нелепо, что моя дочь — не японка. — Это заклятье — конфудус. Любой более-менее сильный маг может наложить его, и простой человек никогда не поймёт, что в его мыслях что-то не так, до тех пор, пока заклятье не будет снято. — Понятно. Так всё-таки вы — маги. Этот вариант изначально казался мне более логичным, по сравнению с версиями об инопланетянах и правительственных шпионах. Кстати, а твоя подруга, Джессика где она сейчас? — Это не важно. — Хорошо, — мужчина покорно склоняет голову. — Тогда скажи, почему ты сняла заклятье сейчас, для чего дала мне время? — Ну, если честно, мне просто захотелось увидеть, что произойдёт. Я ожидала криков, попыток убить меня, истерики. Но ты поступил… странно. — Я уже сказал — я благодарен тебе. И не стал бы пытаться убить тебя, даже если бы думал, что смогу. — Повторюсь — это глупо, — ведьма отворачивается, застёгивая чемодан; какое-то время проходит в тишине. — Ты знаешь. Я родом из СССР. Мой настоящий отец погиб. Его убили, по подозрению в измене. Тогда шёл 37-й год. Постоянные чистки. А отец был военным. В какой-то момент, к нам в квартиру вломились люди в болотно-зелёных кителях. Отец не сопротивлялся. Последнее, что я помню о нём — он молил, чтобы они не трогали меня и маму. Ведьма усмехается. — А через год — нам пришла телеграмма. Отца расстреляли. Глупая смерть. Думаю, он мог бы сохранить свою жизнь, если бы не обуза в виде жены и ребёнка. Как я понимаю — ему предложили договориться. Они закрывают глаза на семью «предателя», а он — соглашается со всем, что ему говорят. — Если это правда, то твой отец сделал верный выбор. — Бред. Он был в том возрасте, когда запросто мог найти другую жену и завести нового ребёнка. И я на его месте нашла бы сотни возможностей избежать смерти, но всё о чём он мог думать — о жизни других людей. Глупое поведение, основанное на инстинктах, обусловленных несовершенством нашего вида. С точки зрения биологии — сохранение потомства — путь, обеспечивающий большую вероятность выживания популяции. Именно потому эта черта и укоренилась в нас. Однако для индивида всегда наиболее выгодной будет забота лишь о самом себе. Кстати, мать погибла в течение года после известия о расстреле отца. Так что ему даже её не удалось спасти. — То, что он спас тебя, более чем достаточно. — Забавное утверждение, учитывая то, что я — та, кто собирается убить тебя. Кстати — я закончила здесь. Гортензия подхватывает собранный чемодан и делает шаг к двери, приближаясь к пожилому мужчине. Тот желал встретить кончину с открытыми глазами, однако, в последний момент смалодушил — девушка так и не достала пистолет, а умирать от неведомо колдовства — было слишком страшно. Однако единственное, что чувствует старик — тёплый поцелуй на своих губах. А в следующий миг — слышит звук распахивающейся двери. — Почему? — он задаёт один единственный вопрос, продолжая стоять спиной к уходящей. — Я передумала. Но тебе придётся самому объяснять своим людям, откуда взялась дочь-европейка, что гостила у тебя некоторое время.

***

Время неизвестно

Скрипнула дверь, которой, в общем-то полагалось быть закрытой. Рин Масуда нервно дёрнула головой, отвлекаясь от бумаг. В офис зашла девушка, которую Рин смутно узнала — кажется, это была одна из любовниц старшего лейтенанта*******, или что-то вроде того. Она старалась не лезть в дела непосредственно гангстеров, ограничиваясь лишь необходимым минимум для ведения бухгалтерии. Выглядела зашедшая страшно — Рин вообще не могла понять, каким образом та остаётся на ногах в таком состоянии. Такое чувство, будто девушка сбежала прямиком из нараки********, не дожидаясь перерождения. Пока бухгалтер якудза пыталась понять, что ей делать в такой ситуации, незваная гостья, не произнося ни слова, внимательно осмотрела её, после чего склонила голову к правому плечу и растянула сжатые губы в широкой улыбке. Сквозь разорванный уголок рта медленно потекла по подбородку струйка густой чёрной субстанции. Рин стало невыразимо страшно — она внезапно вспомнила, что ей как-то обмолвились, какая судьба постигла эту девушку, задолжавшую лейтенанту некоторую сумму денег. — Нет! Пожалуйста! Я позову Араки. Он здесь, на другом этаже! Тебе же он нужен? Гостья лишь раскрыла свой улыбающийся рот, демонстрируя миру чёрную, неописуемую бездну.