Токсичность протуберанца

Даже если тоска Сердце мне разобьет и оно разлетится Сотней мелких осколков, Ни в одном, даже самом ничтожном, Не погаснет любовь к тебе. — Идзуми Сикибу

***

      Небольшой экран — такие обычно бывают на стандартных японских и корейских бюджетных ноутбуках — был почти полностью серым. Камера в той комнате была установлена так, чтобы у Бьякурана была возможность видеть его: на потолке, прямиком под отполированным до тусклого блеска операционным столом.       Его поверхность сливалась с такими же тускло-белыми носилками, с до тошноты выглаженными простынями, с набором скальпелей, ножей, распятий и прочего наверняка важного хлама закалённой стали и почтенного серебра, покоящегося на таком же тусклом бархате. Даже цвет человеческой — его — кожи исчез. Шоичи был бледнее смерти, наверняка сейчас ласково похлопывавшей его по плечу. Он был такой же бесцветный, как и всё, что окружало его в операционной, он слился с ней, будто хамелеон, лишь тёмно-рыжие волосы, казавшиеся всполохом мрачных пятен на поверхности солнца, да пятна крови на его груди, на новенькой медицинской рубашке, выбивались из общей картины. Левая рука заляпана кровью. Кровь присохла к его губам, когда он отхаркивал её, кашляя так, словно в его лёгких была морская вода.       Ирие привезли в бесчувственном состоянии, с носилок переложили на стол, закрепив руки и ноги ремнями-фиксаторами. Ладонями вверх, заставив его растопырить пальцы и обездвижив каждый из них. Под его спину подложили изогнутый каркас со множеством сенсоров, впившихся электрическими покалываниями в позвоночник. Подкатили к столу пузатый аппарат с отверстиями разного диаметра для пластмассовых трубочек — он до ужаса напоминал алхимический дистиллятор.       Это было устройство, выжирающее души. И сегодня оно должно было пополнить свою коллекцию ещё одной.       Его руки — те самые, которые Бьякуран целовал когда-то, столь любимые руки, казавшиеся сейчас искорёженными, неправильными, хрупкими, — пострадали первыми. Концы трубочек питающегося душами сосуда обрамляли крошечные лезвия, не больше половины сантиметра длиной. Врач натренированным ловким движением ткнул лезвием в распластанную ладонь, в самую середину, будто желая распять Христа. Точно так же — со второй ладонью. Под лезвиями выступила алая кровь. По венозным изгибам трубочек поползло иссиня-чёрное пламя.       Укусы в ладони заставили искры сознания вспыхнуть, а веки — затрепетать. Ирие рвано втянул в себя воздух, поперхнулся им, задышал часто-часто, словно приступ неведомой астмы решил заскочить в гости.       — Бьякуран, — слабо прохрипел Шоичи, но тот, к кому обращались, услышал. — Ты обещал мне… — еле слышно, онемевшими губами, сквозь пелену, застилавшую его сознание: Ирие Шоичи заворочался, прилагая нечеловеческие усилия, попытался сбросить с ладоней пронзившие их трубки.       Обещал, что всё будет хорошо: за такие мысли всегда цепляешься, когда больно, когда агония упивается тобой. Порой надежда является единственным, что помогает бороться умирающему.       Остальные трубки, на концах уже с иглами: в вены на руках — в месте локтевого сгиба; в шею, рёбра, бёдра — множество проводков обвилось вокруг, выпустив затем тончайшие иглы в важнейшие артерии и вены: они должны выкачать яд из крови. Его виски смазали леденящим гелем (возможно, это Смерть целует тебя, дорогой) и приложили к ним электроды, пиявками впившиеся в кожу.       Ирие закричал, почувствовав, как колкий электрический импульс проникает в голову, он забился на столе в тщетных попытках сбросить с себя множество проводков, вонзившихся в плоть.       — Нет! — закричал он, крик эхом отразился от отполированных стен операционной, разорвал барабанные перепонки Бьякурана, который, сам того не осознавая, вцепился ногтями в свои руки, расцарапывая предплечья до алеющих полос на коже. — Уберитесь от меня к чёртовой матери, вы не понимаете, вы ничего не понимаете, Я НЕ ХОЧУ ЕГО ЗАБЫВАТЬ, пожалуйста, прекратите это!       Он продолжал бессильно биться в своих путах, словно рыба, вытащенная сетью на берег и ещё надеющаяся на то, что ей удастся спастись. Его объял панический ужас. Это ощущение было похоже на балансирование над бездонной пропастью: лишь дорожка каната отделяет от неминуемой гибели, колебание на грани, когда вот-вот сорвёшься вниз — это неминуемо, это случится вот-вот, какие-то жалкие секунды отделяют от начала неконтролируемого падения…       — БЬЯКУРАН! Бьякуран! Пожалуйста! Прикажи им прекратить, я не хочу, я не хочу, не хочу…       — Извлечение пламени Солнца проходит успешно, — констатировал факт холодный безликий врачебный голос.       — Я сказал… — Ирие, попытавшийся сесть прямо, откинулся обратно на стол с тяжким хриплым вздохом. — Я сказал: НЕТ! Вы не сможете отобрать его у меня, я вам его не отдам, и пусть горит всё огнём!       У него заплетался язык, говорить было физически тяжело. С истошным криком запрокинув голову, зажмурив глаза от боли, волной прокатившейся по всему телу — от самого сердца к кончикам пальцев, к сосудам на голове, — он заставил трубки, впившиеся в руки, вылететь: ладони были объяты отравленным пламенем. Смесь прекрасного, чистого золота с пожирающей его антрацитовой чернотой.       — Я не забуду! Вы не сможете меня заставить! Лучше умереть, чем это!       — Он генерирует пламя, — ожил коммуникатор возле экрана, обращаясь электронным голосом к боссу Мельфиоре. — Сложный случай.       — Мне плевать, насколько сложный, просто спасите его, — срывающимся голосом проклокотал Бьякуран в микрофон. Его внутренности, его горло сжали тисками, ему трудно было дышать.       — Наркоз.       — Не… позволю, — прохрипел Ирие.       Бьякуран даже с расстояния между камерой видеонаблюдения, операционным столом и куда как средним качеством изображения видел его прекрасные зелёные глаза, подёрнутые пеленой боли. По вискам струился пот, линия губ сломалась, искривилась, лицо — бледное, как поверхность стола, на котором его распластали.       — Не позволю, — снова прохрипел он, из горла вырвался гортанный крик: смесь решимости и разрывающей нервные клетки боли.       Ему ввели слабый наркотик, который должен был отключить его сознание, но Шоичи, изо всех сил уцепившись за клочья своей и так изорванной реальности, не канул в темноту. Приборы, регистрирующие силу исторгаемого им пламени, зашлись в отвратительном писке: сила импульса, созданного его огнём, была такова, что выбила стёкла на счётчиках, стрелки скакнули к самому максимуму и зависли. Пламя, очень сильное пламя, показывающее устрашающую решимость своего обладателя, разрушало его тело, убивало Ирие, но позволяло ему побыть собой. Хоть немного побыть собой перед смертью.       — Будьте же благоразумны, успокойтесь, — шелестящие слова попытались воззвать к здравому смыслу; на деле их пациент просто мешал своим сопротивлением. — Вы себя убиваете.       Это было правдой. Его пламя продолжало упорно пылать и восполнять себя. Отравленное, выжигающее его сознание и сердце, медленно убивающее его, но по-прежнему не согласное оставлять своё Небо.       Ирие кричал, кричал почти постоянно, заходился в истерике, в отчаянии всхлипывал, горькие, обжигающие кожу слёзы мазали поцелуями по его лицу, стены вторили ему агонизирующими воплями, а Бьякуран, стоя на коленях возле экрана, потеряв весь свой мир в той крошечной комнате, где он оказался, не замечая ничего, кроме хххх-дюймовой диагонали, завывал внутри себя.       По его щекам тоже текли слёзы, они щипали глаза, разъедали их, как бегущая по венам кислота вместо крови, но он совсем этого не замечал.       Единственное, что было важным, — это Ирие.       Он не хотел уходить.       Он дрожал от ужаса, его прямо-таки колотило, Бьякуран видел, какие усилия он, напичканный наркозом, прилагает, чтобы остаться там, где он есть. Он хочет остаться, это его выбор, так, быть может, нужно было позволить…       Быть может, нужно было убить его? Если бы он принял смерть с улыбкой на устах и радостью в глазах, потеряв свой последний вздох на руках у него, Джессо?       Бьякуран холодеет от этой мысли, на его висках проступает испарина, он сам — такой же бледный, как и Шоичи. Он стоит на коленях перед этим экраном, а ему кажется, что на пепелище — трясущимися пальцами раздирает свои рёбра, кровь стекает по пальцам, по животу к его коленям. Ему кажется, что он берёт собственные лёгкие и сжимает их, выбивает оттуда весь кислород — иначе от чего ещё может он так задыхаться? Берёт сердце, оно сумасшедше бьётся в его руках, пытается вернуться обратно в разворошенную грудную клетку с переломанными рёбрами, а он душит его — своё сердце, разрывает, отбрасывает от себя прочь. Зачем оно теперь нужно?       Одна только мысль о том, что Шоичи может не быть, совсем не быть под этой луной, под этим небом, повергает его в бесконтрольный шок: это невозможно. Бьякуран знает, что люди смертны, только почему-то был уверен, что к его любви это не относится. Большая, всеспасающая, пронесённая через всю взрослую жизнь любовь, бессмертная, могучая любовь — нет, она тоже смертна, она тоже может отравиться — трупным ядом.       Он представил, как он стоит перед ним, лежащим на кровати, или закутанным в погребальное покрывало, или даже в гробу: не дышащим, бледным, берёт за похолодевшую руку и…       Ирие никогда не заговорит с ним. Никогда не засмеётся, не посмотрит своими серо-зелёными глазами, … ни-ког-да больше, потому что он ушёл, он по ту сторону завесы, его нет.       Бьякурана бьёт дрожь, он продолжает слышать истошные крики Шоичи, заломанные пальцы расцарапывают щёки, размазывая по ним слёзы, которые не могут остановиться, всё не кончаются. Истерика, психоз, концентрированная боль.       Ни за что. Что угодно, какая угодно агония, какая угодно боль, но он не может позволить ему умереть. Он эгоист, и сама мысль прекратить сейчас ту пытку, за которой он имеет возможность наблюдать, и избавить от всей боли, позволив обрести покой, режет его ножом, потому что…       Он не вынесет. Не простит себя. Тогда, скорее всего, он больше никогда в жизни не сможет успокоиться сам, и его душа будет обречена на вечные муки. Быть может, инквизиторы правы насчёт Бога, греха и всего остального, о чём они так обожают рассуждать в своих проповедях?       А потом он слышит очередной крик, бессильно всхлипывает, вцепляется пальцами в волосы, просит прощения и думает, почему он не убил его. И снова, подумав так, стискивает зубы, рычит, ненавидит себя за то, что осмелился просто допустить подобную мысль. А затем ненавидит себя за то, что причиняет такую боль.       — Прости… Прости, пожалуйста, прости… Ты будешь жить… Ты будешь жить.       — Бьякуран, я НЕ ХОЧУ ЗАБЫВАТЬ ТЕБЯ.       Ирие продолжает отчаянное сражение: с судьбой, с лекарями, с отравленным пламенем. Задыхаясь, шипит, что он обладает пламенем Солнца и сможет залечить свои раны сам, пытается это сделать, но безрезультатно. Отравляет организм ещё больше. В глазах у него давно пляшут цветные круги, большую часть тела из-за частично подействовавшего наркоза он не ощущает. Из него продолжают выкачивать пламя, а он, всхлипывая, стиснув зубы, вновь и вновь восполняет его, отравляя себя и продолжая ужасающую пытку.       Бьякуран смотрит. Не может отвести взгляд, даже когда хочет, потому что это выше его сил. Он смотрит, плачет, ненавидит себя, снова и снова чувствует, будто своими руками вспарывает себе грудную клетку. Мысли в голове перемешались, ощущение времени потерялось. Джессо не знает, сколько часов, сколько дней он стоит на коленях и наблюдает за тем, как разрушаются обе их жизни. Он заперся на замок и добавил на дверь сильнейшие иллюзии, которые не позволят войти даже самому настойчивому посетителю, он отказался от еды — потому, что хотел не жрать, а выблевать лёгкие к своим ногам.       Ему не хотелось есть, он мечтал умереть.       Иногда трясущимися руками он брал бутылку и делал несколько судорожных глотков, часть воды неизменно стекала по подбородку ему на грудь, на джинсы, но Бьякуран не замечал этого.       Всё его внимание и все его мысли были в операционной, походящей на ад.       У Ирие уже не хватало сил кричать, он затихал, медленно сдавал позиции, больше не пытался вырваться. В конце концов его голова с растрёпанными и слипшимися от пота волосами, с кучей проводков-присосок, которые старательно заметали следы его прошлого, лучших лет прожитой им жизни, чтобы затем сфабриковать ложные воспоминания, поникла.       Бьякуран сказал докторам самое основное: что на них напали и что Ирие — это его жизнь. Быть может, они догадались, какие узы их связывают. Скорее всего, так оно и было. Это смог бы прочувствовать даже слепой, увидев этих двоих вместе. Возможно, Джессо не покинет стен этого госпиталя, потому что ему не позволят.       Бьякуран был тем, кто рассказал ему о пламени и мафии, благодаря ему Ирие пробудил в себе энергию Солнца. Шоичи оказался в мафии из-за него: тот забрал его с собой в Италию, сделал самым доверенным приближённым. И конкретно эти моменты в памяти из него вытравливают.       ПОТОМУ ЧТО ТЕПЕРЬ ОН ДОЛЖЕН ЗАБЫТЬ ВСЁ, ЧТО СВЯЗЫВАЛО ЕГО ЖИЗНЬ С НЕОБЫЧНЫМ И СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННЫМ.       Это должно помочь, это должно спасти, вот только у Бьякурана всё равно ощущение, что это смерть. Да, Шоичи будет жить, дышать, снова смеяться (если после подобного это возможно), но       он совершенно       не будет помнить       его.       Джессо чувствует себя паршиво. У него искусаны губы, отвратительные синяки под глазами, белки налились кровью, исцарапанные руки то судорожно сжимаются в кулаки, то неконтролируемо трясутся. Он постарел лет на десять, лицо опало, черты заострились: он ничем не напоминал босса Мельфиоре: уверенного в себе, счастливого, влюблённого.       Лучше бы Бьякуран убил его. Лучше бы он убил Шоичи, чем смотрел на его страдания.       Лучше бы он убил себя.       Он закрывает голову руками и обречённо ею трясёт: за подобную мысль ему правда хочется сделать что-то с собой, потому что он снова представляет его мёртвым, не дышащим, покинувшим его навсегда, и понимает, что он — последний эгоист. Ирие орал, что хочет умереть, он всем своим существом сопротивлялся, требовал, просил, он не хотел его забывать, это ведь было его решением.       Но Бьякуран ни за что его не убьёт.       Стены нашёптывают ему, что он трус.       В комнате, не оглашаемой криками, он приникает лбом к тумбочке, на которой стоит экран, и забывается тяжёлым сном.       Пелена сна разрывается с первым же гневным воплем, который доносится до его обострившегося слуха. По голове словно бьют огромным молотом, в ушах шумит, когда он распахивает глаза, подскакивает, снова усаживаясь на колени, и вглядывается в экран.       Он не знает, что прошло всего три часа, для организма с тремя бессонными ночами это слишком мало, Бьякурана шатает, а черепная коробка гудит и надрывается вибрацией изнутри. Он спал с открытым ртом, поэтому щека и подбородок заляпаны слюной, которую тот бессознательно вытер тыльной стороной ладони.       За эти три часа из Шоичи выкачали, как они думали, всё пламя, с операционного стола его переместили на кресло (любезно дав его напарнику вид с другой камеры наблюдения), на голову надели шлем, с помощью которого можно было тщательней корректировать воспоминания в голове. Ладони, предплечья, туловище, — всё было перебинтовано, и на бинтах снова выступила кровь, а ладонь объяло заражённое пламя, которое вновь, повинуясь решимости своего хозяина, возродилось.       — Бьякуран.       Это имя — его мантра.       Новая камера перекочевала с потолка на стену, и Ирие смотрел сейчас прямо в объектив: беззащитным, потерянным взглядом, из-за которого Бьякуран вцепился ногтями себе в ладони, расцарапывая их до крови и сам не замечая, что он вытворяет.       Шо-чан как будто чувствовал, что он наблюдает за ним.       — Я не хочу забывать тебя. Я не хочу терять себя. Почему я должен…       — Я ведь тоже не хочу, чтобы ты меня забывал, — прошептал он в ответ, трясущимися пальцами касаясь того места на экране, где находилась его голова. В его глазах снова появились слёзы, которые он раздражённо смахнул, пытаясь взять себя в руки, но самообладание давно покинуло его, и он опять разразился рыданиями.       Жизнь, которую сейчас спасают, — важнее всего остального, но насколько же нечеловечески больно.       Его охватило отупение. Прикосновение сквозь жидкокристаллическую матрицу, сквозь тысячу реальностей словно возымело магическое действие, и слабые вскрики любимого человека, вновь провалившегося в пропасть, затихли. Ирие опять потерял сознание, и его голова немного качнулась в сторону.       В проклятом дистилляторе продолжало клубиться и клокотать пламя: сквозь пузатые стеклянные стенки можно было видеть яростный танец отравленного золота.       ПОТОМУ ЧТО ВЫ ТОЖЕ ОТНОСИТЕСЬ К КАТЕГОРИИ НЕОБЫЧНОГО И СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОГО, БЬЯКУРАН.