2. Горечь поражения
31 марта 2018 г., 15:46
So how dare you Try and steal my flame Just 'cause yours faded? You can run, But you can’t hide. Time won’t help you, 'Cause karma has no deadline. — Bring Me The Horizon
— Синьор Бьякуран. Синьор! Да ответьте же! Он вздрогнул. Кто-то настойчиво барабанил в дверь, пытаясь его дозваться. Бьякуран полулежал в наполненной ванной, успевшей уже остыть, и сейчас с плеском сел прямо, заторможенно вспоминая, как оказался здесь. Возможно, он задремал, а может, просто выпал из реальности, чему, учитывая его состояние, совсем нечего было удивляться. — Да? — прохрипел он и закашлялся. Было непривычно говорить после нескольких часов молчания. — Приехал человек, который назвал себя вашим заместителем и требует… Поток мыслей водопадом обрушился на сознание; рёв воды посреди гробовой тишины ванной комнаты заглушил всё, что говорилось дальше. Заместитель… Им был Шоичи все те годы, пока они были знакомы. Правая рука, первый офицер, самый верный помощник. — Вы услышали? Синьор? — Да, конечно, непременно, — на автомате выдал Джессо. Он ни черта не понял, кажется, за выложенными кафелем стенами этой комнаты кипела какая-то деятельность и происходило что-то такое, на что ему было глубоко наплевать. — Я скоро освобожусь, не беспокойтесь. Всё ещё в состоянии катастрофического отупения, он провёл рукой по прохладной воде, ловя её пальцами, и это прикосновение напомнило, что он банально хотел привести себя в порядок. Бьякуран бросил взгляд на кучу флакончиков, гордо заполнивших собой две полки на расстоянии вытянутой руки от него, и осознал, что он даже не удосужился вымыть голову. Как долго он тут пробыл? Час, два? Собственное время за эту неделю совершенно перестало иметь значение; Бьякуран бы кропотливо нанизал на ниточку все свои оставшиеся годы жизни, обменяв их на драгоценные секунды-минуты-часы, которые Шоичи отвоёвывал с завидным упорством и которые были столь необходимы ему, чтобы протянуть как можно дольше. Даже когда они выкачали из него его огонь, он всё ещё находился в опасности. Восстановить пламя, которое человек потерял из-за сильнейшего эмоционального потрясения, возможно не иначе как другим эмоциональным потрясением, мощными положительными эмоциями, и зачастую ушедший огонь не возвращается никогда — это известная истина. А вот забрать огонь, отобрать против воли, вырвать насильно… Такое пламя приходит обратно. Шоичи всё ещё в опасности, потому что оно может вернуться к нему, проклятое, поганое, страшное, и снова начать выжигать внутренности. Вода смывала с него бесконечную усталость последних дней и буквально оживляла его. Джессо чувствовал, как становится легче дышать, когда грязь и пот отлипают от тела. С плеч уходило что-то неподъёмно тяжёлое. Это не могло залечить сквозную рану в его груди, но, как бы то ни было, становилось не так паршиво. Он проторчал в воде ещё битый час; намылив голову, забыл об этом и минут десять смотрел на трещинки в до тошноты белом кафеле, затем так же долго тёр мочалкой туловище и плечи, невидящим взглядом пялясь в пространство. Мысли его были далеко за пределами этой комнаты. Им удалось остановить распространение отравленного пламени. Они смогли заставить его забыть — после долгих часов борьбы с человеком, которого больше нет. Ирие не умер, его просто… нет. Тот, кто сейчас сопел на больничной койке в приватной палате, был кем-то совершенно другим, правильно? Ему вживили какие-то иные воспоминания, слепили из него… кого-то. Незнакомого, чужого, ему больше не принадлежащего. И во всём этом виноват лишь один человек. Джессо Бьякуран, лидер мафиозной семьи, угрюмый, таращащийся на себя в зеркало: дикий покрасневший взгляд, от глаз расходятся концентрические круги синяков, трёхдневная щетина — всё наводило на мысль о проблемах с законом. Не то чтобы это было не так, конечно… Но всё же. Виноват он один. Бреясь, он неуклюже мазнул лезвием по щеке, и вниз побежала струйка крови. «Нужно резать вдоль», — мрачно сказал он себе, вырисовывая в воображении картину оголённого предплечья медсестры, или монаха, или настоятеля: о, с каким бы удовольствием он подверг их хоть какой-нибудь пытке, заставил бы почувствовать боль, испугаться вида стекающей по коже крови.***
Он думал, что готов ко встрече, но увиденное в настоящем, здесь-сейчас-перед повергло его в шок: Бьякуран застыл с раскрытым ртом, а противное ощущение нереальности происходящего сцапало его за глотку. Это был Шо-чан. Это была его любовь, рассеянно вертящая между пальцев распятие, повешенное ему на шею, любовь с тенью сопроводителя-доктора в белом халате за спинкой медицинского кресла. Бы-ла. Потому что Бьякуран никогда не знал того, кого сейчас видели его глаза. Раньше волосы Ирие были даже длинней, чем у него; сейчас медицинские работники обрили его почти наголо, и голова торчала на шее неправильным бутоном, обнажая полную беззащитность. Все столь любимые джинсы и рубашки остались в их комнате на базе, куда Шоичи никогда больше не вернётся, и здесь теперь — халат пациента, страшный в своей безукоризненной белизне. Теперь у него была другая оправа очков. Он выглядел совсем незнакомо. Слабый, какой он слабый, было видно, что он долго провалялся в отключке и теперь всё ещё заторможенно, морщась, оглядывается по сторонам, откинувшись на спинку кресла-каталки. Три дня после того, как алхимический дистиллятор и шлем для коррекции воспоминаний поглотили его душу, три дня, в течение которых Бьякуран тайком наблюдал за ним, бессильно лежащим, со злополучных экранов дешёвых ноутбуков, смотрел, как тот лежит, не в силах подняться, поскольку боль в мышцах после той пытки проклятием никак не уходила. Лишь одного — Бьякуран подумал об этом со злорадным удовлетворением — они сделать не смогли. Татуировка белой орхидеи — его символ — по-прежнему красовалась на левой руке Шоичи, от пальцев до запястья и дальше, по всей длине предплечья. Они так и не сумели её вывести. Неизвестно, пытались ли вообще, но даже если и так — эти чернила бы им не подчинились. Руки были перебинтованы, и большую часть рисунка скрыла марля, но узор на пальцах, теребивших крест… Он принадлежал Бьякурану и ему одному. Собственную татуировку он спрятал под длинными белыми перчатками. — Доброе утро, — поздоровались с ним, и знакомый-незнакомый голос полоснул по свежей ране, не успевшей толком зарубцеваться, хуже отравленного ножа. — Доброе, — он с трудом проклокотал в ответ то же: слова застревали в пересохшем горле, язык распух, а руки вновь затряслись. Они стояли в очереди за завтраком. Другие люди, проходившие лечение и окружавшие их спереди и сзади, не обратили внимания на двоих незнакомцев — если начнёшь глазеть на всех, кто приходит сюда и уходит прочь, то вскоре слетишь с катушек. Поднос в руках у Бьякурана задрожал. Он знал, что где-то здесь ошивается настоятель, пристально всматривающийся в Ирие, чтобы подоспеть вовремя, если что-то пойдёт не так. Их встреча — бездушный тест, проверка неокрепшего разума на прочность. Проверка, насколько хорошо у них получилось уничтожить его. Если Шоичи вспомнит, то операционный стол и машина для поглощения пламени снова будут приветствовать его в своих объятиях. В любом случае, настоятель стоял там явно не зря, потому что Ирие не отвернулся после дежурного приветствия, а продолжал снизу вверх смотреть на собеседника. Цвет лица его был по-прежнему нездоровый, в глазах затаённая боль — пережитые страдания всегда оставляют свой отпечаток. Пожалуй, тень этого заведения теперь всегда будет жить на дне его зрачков. По его, Бьякурана, милости. — Мы не могли раньше видеться? — ударили его под дых внезапным вопросом. Шоичи выглядел спокойным, когда спрашивал, но он закусил губу в такой своей манере, что Джессо понял: нет. Им не удалось. Рано или поздно, но он всё вспомнит. Капля за каплей пламя Солнца возродится (а можно ли искоренить огонь души полностью?) — вместе с той дрянью, что отравила само его существо, и всё начнётся заново. Он будет выгорать и агонизировать, и если не остановить этот процесс, то он умрёт. Внутренности его скрутило, он выдавил из себя жалкую улыбку, сделавшее его лицо страшным, и взгляд Ирие внезапно посерьёзнел. — Я… Он остановился, не зная, что сказать дальше, не находя нужных слов. Что можно ответить человеку, пострадавшему из-за тебя, из-за твоей напыщенности и самоуверенности, верившему безоговорочно и преданному в итоге? — Я так не думаю, синьор. Я приехал в Италию совсем недавно, — почти выхаркнул он. Мысли парализовало. Что ты несёшь, Бьякуран? Что, чёрт возьми, ты сейчас ему говоришь? Они сели за один стол — всё так, как и было задумано, и молчаливый доктор отпорхнул в сторону, и Шоичи, сперва выглядевший проголодавшимся, потыкал вилкой в нежнейший омлет и скривился от боли, которую пробудил в его измученном теле столь простой жест. Не ему одному не хотелось есть. Возможно ли, что у его тела сохранилась память о произошедшем, отвергающая сейчас пищу? Аппетита не было уже девятый день — ровно восемь суток назад всё началось. С того солнечного августовского утра Бьякуран больше ничего не ел. Не мог себя заставить. Глядя на то, как Шоичи со вздохом всё-таки начал заправляться постной едой, достойной не молодых людей, а каких-нибудь свихнувшихся монахов, сосущая пустота в желудке протестно заурчала. Возможно, он сумел бы впихнуть в себя что-нибудь навроде пиццы, двойных гамбургеров и большого количества газировки — в общем, пищи понездоровей, пожирнее, поострее, но не сбалансированный витаминизированный завтрак, уж увольте. В сотый раз за это утро пальцы на автомате потянулись к карману пиджака, чтобы достать сигареты, и в сотый раз от отдёрнул руку, потому что их там не было. Единственная пачка давно уже была выкурена, причём он даже не помнил, когда успел это сделать. Как провал в памяти. Желание подымить натолкнуло его на мысль о человеке, прибывшем якобы для встречи с ним. Нужно увидеть его сегодня. И стрельнуть пачку. Они все ошибаются. Он, стиснув зубы, смотрел, как Ирие завтракает. В каждом движении было столько его прежнего, столько знакомого и родного. Боль накатывала приливными волнами и грозила размозжить его голову о прибрежные скалы. Можно заставить забыть, но нельзя из одного человека создать другого. Можно остричь волосы и переодеть в другую одежду, но невозможно искоренить жесты, выражение лица, образ мыслей, характер, множество мелочей, формировавшихся годами. Он пялился на столешницу невидящим взглядом. Они собираются поиграть в богов, вот что. А он, Бьякуран, будет подпевать, поощрять, принимая самое деятельное участие в этом фарсе. Будет помогать извращаться над человеком, которому принадлежит его сердце. Дьявол, да ты с ума сошёл? Прекрати ломать комедию, придурок! Но он продолжал сидеть за столом, сцепив руки в замок. — Вы разве не голодны, синьор… простите, как я могу к вам обращаться? Как можно искоренить в человеке его натуру? Этот вопрос — Шоичи же весь в нём. Он не может пройти мимо и не предложить помощь. Не может не обращать внимания, когда кто-то страдает. Истинный хранитель Солнца. Добрый. Ему самому больно двигаться, язык заплетается, спотыкается о боль, делая речь невнятной, а он всё равно спрашивает. Всё ещё спрашивает, хотя после уничтожения (псевдоуничтожения?) прошлого себя не должен бы. — Меня зовут Бьякуран. — Собственное имя обожгло губы. — Вас? (тебя) — Я… Зелёные глаза столкнулись с небесно-орхидейными. Он был таким добрым. Замечательным, готовым поддержать, прислушивающимся, заботливым, его человеком. На расстоянии вытянутой руки от него, но такой недосягаемый. — Я… Шоичи. — Он сморгнул. По левой щеке скатилась слезинка, и он удивлённо утёр её. — Шоичи Ирие. Решительно, на сегодня хватит. Слишком мало нервов осталось. Ещё несколько реплик в подобном духе, и наверняка всю столовую огласят его вопли, потому что он не сумеет сдержать ни отвращение, ни ужас. Его тошнило от запаха искусно приготовленной пищи, от фонового чавканья и шума столовых приборов, от самого госпиталя, но особенно — от этой проверки. Пора было взять перерыв. Он встал из-за стола. — Ещё поболтаем как-нибудь, Шо-…чан. Имя сорвалось машинально. Он уже успел сделать два шага сторону, прежде чем услышал сдавленный вскрик и резко развернулся, готовый… Нет, впрочем, не готовый к тому, что его ждало. Ирие резко побледнел и приложил руку к груди, пытаясь вдохнуть больше воздуха. Задыхался. И смотрел прямо в глаза. Прежний, настоящий он. — Бья… Приступ кашля сотряс всё его тело, когда он попытался вскочить, и затем, пьяно покачнувшись, грохнулся на пол, пока его кресло-каталка откатилась дальше, — кукла, которой перерезали все веревочки, не нужная больше марионетка… На губах появилась кровь, которую он пытался выкашлять. Джессо подлетел к нему, не соображая, что делает, обвил руками, словно пытаясь — тщетно — уберечь. Ирие, всё ещё сотрясаясь от резкого приступа, вновь приложил руку к груди, туда, где билось сердце, и с нечеловеческим усилием зашептал что-то. Слов нельзя было разобрать, но от него повеяло знакомой энергией: ощущение могущества в воздухе, наэлектризованном, как перед грозой. На кончиках пальцев заплясали крохотные язычки пламени. Отравленного. Пытался себя вылечить. ЕГО ПЛАМЯ И ЕГО ВОСПОМИНАНИЯ ЗАРАЖЕНЫ, И ОН УМРЁТ, ЕСЛИ ОСТАВИТЬ ВСЁ КАК ЕСТЬ. — Прости меня за всё, через что тебе предстоит пройти, — сокрушённо вышёптывал ему Бьякуран, пока несколько пар рук вырывали у него из объятий самого дорогого человека и усаживали обратно в медицинское кресло, чтобы отвезти в вылизанную до блеска операционную и продолжить
