3. Печаль будет длиться вечно
1 апреля 2018 г., 00:15
Our legs begin to break, We've walked this path for far too long. My lungs, they start to ache But still we carry on. I'm choking on my words Like I got a noose around my neck. I can't believe it's come to this, And dear, I fear That this ship is sinking tonight. I won't give up on you, These scars won't tear us apart; So don't give up on me, It's not too late for us, And I'll save you from yourself. — Bring Me The Horizon
— Помолитесь. Без божьего благословения мы не сможем принять на себя заботу о пациенте. — Хорошо. — Бьякуран, еле сдерживая бешенство, взвёл курок и приставил его к виску жреца. — Тогда я должен пожелать вам удачи, — ядовитые слова впрыснулись в чужие вены, — раз ваш бог не любит благословлять. Не стоит заставлять меня ждать, я сейчас не в настроении. Его улыбка была оскалом чокнутого психопата. Рука, державшая пистолет, не дрожала, мысли были на удивление ясны: наплевать на последствия, главное — заставить этих придурков действовать. В его глазах плясало безумие. Безумец, гомосексуалист и неверующий — чего-то одного было достаточно, чтобы либо загреметь за решётку до конца жизни, либо — в худшем случае — быть сожжённым на костре. Обычаи нынейшей солнечной Италии несколько негостеприимны, знаете ли. — Ну? — он усилил нажим ствола на висок. В ушах осколочными гранатами разрывались приглушённые крики агонии Шоичи, которого эпилептически трясло по пути сюда. Сейчас он лежал в больничной палате, окружённый местными медиками. Если бы была возможность, он ни за что не подошёл бы к этому гнилому храму, но чутьё подсказывало, что до более адекватных мер — под адекватными подразумевалась та прорицательница, знавшая тайну его жизней, — им было не добраться, даже если Бьякуран полетел бы к ней с одним умирающим Шоичи на руках. Выбора не было. Им нужна была медицина, которой обладала религия. Можно было не доверять набожным идиотам, заполонившим собой всю Италию, его родину, с крестами наперевес и песнопениями три раза в день, но их медики, безусловно, заслуживали уважения, будучи искушёнными мастерами своего дела. А значит, им нужен был храм. Сейчас. А также госпиталь, сиротский приют, монастырь, несколько воскресных и музыкальных школ, богословский университет и что-ещё-за-чертовщина была во владениях церкви на этой земле, спаянная в мини-городок, окружённый высокими каменными стенами. Какая ирония, что Вендикаре соседствует именно с этим местом. — Давайте мы все успокоимся, — тихо сказал жрец, и бровью не повёвший под дулом пистолета. — Я отдал приказ сделать всё возможное сразу же, как только вы доставили его нам. — Я ценю это, — всё с той же психопатической улыбкой продолжал Бьякуран, — и оценю ещё больше, если вы преуспеете. Вернее, поставим вопрос так: если вы облажаетесь, я всё здесь разнесу по кирпичикам. Уж поверьте мне. — Я рад, что мы пришли к соглашению, — мягко улыбнулись ему в ответ, отводя от себя оружейный ствол. Сумасшедший босс Мельфиоре разрядил его и засунул обратно в кобуру, на самую малость успокоившись. Невозмутимость этой дряни поневоле отняла у него желание убивать; сейчас всё его существо затопило выедающее беспокойство. — Отведите меня к нему. — Быть может, вам будет угодно скорее подняться в мой кабинет, нежели сидеть в коридоре перед палатой? Чай? Вино? Чего-нибудь перекусить? Я, признаться, жажду услышать историю вашего путешествия, потому что случай, с которым вы обратились к нам, действительно необычный. — Отведите меня к нему. — А насчёт оплаты… — Об этом можете не беспокоиться, — отчеканил Бьякуран, взглядом метая молнии. — Просто покажите дорогу. Коридор шатался и плыл перед глазами, пока Бьякуран мерил его шагами. Туда-сюда, из конца в конец, в ночи длиной в бесконечность, в ночи после провала операции и со слишком большими потерями. Из-за двери не доносилось ни звука. Мёртвая тишина. «Я буду присутствовать там, потому что, боюсь, ваш компаньон может не пережить эту ночь, Мельфиоре Бьякуран. Я буду присутствовать там, чтобы принять его душу, если господу будет угодно призвать его к себе». Эти слова заевшей пластинкой крутились в голове вместе с больничным коридором. Он не остановил жреца, произнёсшего их, и вообще ничего не бросил тому в ответ, потому что впервые в жизни он по-настоящему осознал, что его Солнце может погаснуть. Стылый холод пробирал до костей, пока он напряжённо ждал исхода. — Нам удалось остановить процесс заражения, — его новый знакомый, властитель храма, вышел из палаты только под утро. Джессо, секунд десять таращившийся на него, шумно выдохнул, заскулил от невыразимого облегчения и наконец прекратил метаться по коридору. Он привалился спиной к стенке и съехал по ней вниз. Закрыл лицо руками. Спасён. Жив. Всё будет хорошо.***
— У меня мало времени, — Бьякуран говорил срывающимся голосом, сбивчиво. — Шоичи… я пришёл попрощаться. Навсегда попрощаться. Не перебивай! — вскрикнул он, увидев, что тот хотел что-то спросить: непонимание в глазах, смешанное с агонией, которая снова начинала им овладевать. Сразу же, как только его привели в сознание. Бьякуран мягко коснулся его скулы, огладил его щёки подушечками дрожащих пальцев, словно пытаясь убаюкать, приглушить чужую боль, защитить его от злого рока. — Твоё пламя сжигает тебя, потому что оно испорчено, и твои воспоминания уничтожают тебя, потому что ты видел слишком многое. Мы выкачаем из тебя пламя, мы тебя спасём. Прости меня, Шо, прости меня, прости… Ты сможешь жить только в том случае, если лишишься всех воспоминаний, связанных с жизнью в мире мафии, Вендиче, пламенем и со… мной. В глазах Бьякурана стояли слёзы ужаса. Чтобы сказать ему это, он обрёк его на новые мучения. Каждая секунда — это новая вспышка боли в его теле. Каждая секунда отсчитывает время от тех меньше-двух-суток, которые ему осталось прожить. — Прости меня, пожалуйста, — он прижался губами к его губам, сотрясаемый дрожью. Поцелуй ледяной, безжизненный. — Бьякуран, нет! — его нечеловеческий крик разнёс вдребезги тишину коридора, Шоичи вцепился в него слабыми руками, глядя с невыразимой паникой. — Я не хочу тебя забывать, слышишь? Я вообще ничего не хочу забывать! Ведь тогда я умру. Есть ли разница между смертью тела и смертью души? От чужих слов, пронзённых болью, веяло холодом смерти, и Шоичи, с трудом превозмогая боль, слабо сжал руку Бьякурана, затрясся от предмогильного холода, заранее наползшего ему на сердце, от осознания и подступившей к горлу неконтролируемой паники: в любом случае его ожидала гибель, не в одном смысле, так в другом, и если Бьякуран этого не понимает… Почему он этого не понимает? — У нас есть ещё одна минута. Ты был самым лучшим, что только случалось со мной в этой жизни. — Нет, ты не посмеешь! Слышишь?! Не смей! Я не хочу уйти вот так. Джессо Бьякуран прижал его, сопротивляющегося, к своему сердцу, надсадно бившемуся в клетке из рёбер. Ещё никогда горе не разрывало его внутренности настолько сильно, как в те триста шестьдесят секунд, пока он прощался. Триста шестьдесят секунд! Да на такое не хватит и всей жизни! — Я буду помнить тебя всегда. И всегда — любить. — Бьякуран, я не позволю этому случиться! Я ни за что не забуду тебя, а если и забуду, то потом всё равно вспомню! — Ты — моё Солнце, Шо-чан. Небольшой экран — такие обычно бывают на стандартных японских и корейских бюджетных ноутбуках — был почти полностью серым. Камеру в той комнате устанавливали так, чтобы у Бьякурана была возможность видеть его: на потолке, прямиком под отполированным до тусклого блеска операционным столом. До начала кромешного ада оставались минуты. Стены в этой маленькой комнатке давили на него своей белизной. Бьякуран чувствовал себя загнанным в клетку, из которой уже не сумеет выбраться; эта мясорубка перетрёт его на части, сотрёт в порошок. Комната сожрёт его. Он больше не выйдет отсюда. Тем же человеком, по крайней мере. Стены угрожающе начали шептать ему, что всё кончено. До этого дня он жил, не оглядываясь на прошлое и не сожалея ни о чём; теперь же тяжесть вины давила непосильным грузом, заставив ссутулить плечи. Она вбивала его в пол. Всё это случилось из-за него. — Если вы всё же захотите помолиться, то мы подготовили для вас алтарь и всё необходимое. — Этот голос звоном металла отдался в ушах. Бьякуран отмахнулся. Дурацкий спектакль веры. Лживые люди, молящиеся лживому богу. Сейчас он ненавидел их всех. — Он мой. Я люблю его больше жизни, и готов умереть за него, если понадобится. Это произнёс человек, уже не способный контролировать себя и свои мысли. — Люди принадлежат лишь богу, — наставительно изрёк жрец. — Неужели? — съязвил Бьякуран, в бешенстве стискивая свои ладони. «Тебе невдомёк, идиот, что в какой-то степени я для него и есть бог. Я. Его. Бог». — Убирайтесь прочь. — Как пожелаете. Дверь за ним захлопнулась. Бьякуран ни за что на свете не опустился бы на колени перед алтарём и не возжёг бы благовония, однако на кону стояла жизнь Ирие Шоичи, что было, безусловно, для него дороже, чем весь тот мир, в котором они находились. Он молитвенно сложил руки, стиснув зубы, и шёпотом обратился к богу. В существование которого не верил и веру в которого презирал. А затем с внезапно накатившим ужасом он осознал, что не помнит ни слов, ни подобающего ритуала. Он стоял на коленях в полной тишине, только метроном сердца отчаянно частил в груди.
