6. Госпиталь для душевнобольных
19 июля 2018 г., 17:21
What doesn't kill you, makes you wish you were dead. What doesn't destroy you, leaves you broken instead. Got a hole in my soul, growing deeper and deeper. And I can't take one more moment of this silence. The loneliness is haunting me. And the weight of the world's getting harder to hold up. Won't you tread the lake and bring me home again? Who will fix me now? Dive in when I'm down? Save me from myself, don't let me drown. Who will make me fine? Drag me out alive? — Bring Me The Horizon
От отведённых ему меньше-двух-суток прошла неделя с ещё тремя днями: отравленными, бесконечно неправильными и чудесно долгими, питавшими чахлую надежду во вспоротой груди Бьякурана: он ведь смог продержаться так долго, так пожалуйста, пожалуйста, п о ж а л у й с т а, не смей… Только будь, только дыши, и неважно, кем ты будешь и что будешь помнить, потому что сквозь сотни миров в моей ДНК отпечаталось лишь то, что я тебя… Днями (раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь-девять-десять), подрывавшими здравость рассудка: ну-ка, умирай снова и снова, замирай в боли момента, в с п о м и н а й раз за разом — есть ли лекарство от прошлого, вцепившегося в глотку? — вспоминай, Шоичи, опять. От отведённых ему меньше-двух-суток прошло десять дней, прежде чем он, вновь временно забывший, с воспоминаниями, усыплёнными наркотическим опьянением, оказался в комнате, куда Бьякуран пришёл прощаться с ним. Навсегда. Навсегда до взметнувшегося перед чужим внутренним взором неба. Внедрение в систему наблюдения госпиталя заставляло его чувствовать себя благословенно живым, занятым хоть каким-то полезным делом: буквы спрессовывались в слова, пальцы, порхавшие по клавиатуре, помогали унять дрожь в руках. Он проводил вторую, третью линию коммуникаций под основной, взламывал камеру наблюдения за камерой, зашифровал интернет-соединение, обеспечив себе доступ к анонимной связи со внешним миром, — и что-то скребло когтями по душе и щипало горечью под языком: обычно этим занимался Шоичи. Его Шоичи. Как бы то ни было, благодаря этому он мог видеть его. Камеры транслировали изображение на экраны его ноутбука и наручных часов. Он охранял его сон, окаменевшим ангелом-хранителем замерев перед дверным проёмом его палаты, защищал сомнительный ночной полупокой, сомкнув пальцы на рукояти ножа и будучи готовым спалить любого, кто рискнёт подойти, будь то под покровом теней или при свете дня. Их коридор почти всегда был пустым. Бьякуран зорко следил за каждым человеком, приходившим проводить медицинские осмотры утром и вечером. Будь его воля, он сам стал бы доктором в длинном и тошнотворном медицинском халате, он сам бы проверял пульс, прикладывал электроды к его вискам, расспрашивал о самочувствии, занося ответы в толстый блокнот; ведь у него всё-таки было больше прав на это, чем у любого другого человека в этом госпитале. Но он не мог. Теперь в его висках нудной въедливой болью жило осознание опасности: Шо может что-нибудь вспомнить, если увидит его. И всё начнётся заново. А он поклялся себе не допустить этого. Ни за что больше. И забрать его с собой он тоже не мог, не сейчас: до него доносились отголоски ропота собственной семьи, узы с которой он считал священными — однако, пользуясь его отсутствием, там пытались прибрать власть к рукам. О, он перережет всех виновных, стоит Шоичи хоть немного прийти в норму, найдёт зачинщика и, разломав рёбра, вырвет тому сердце — потому что предательство он не прощает, но пока этот городок, эта больница — ещё и их бастион. Его желание защищать его было почти параноидальным, взывающим к самому нутру. Джессо просто не мог не стоять молчаливой статуей в сгущающихся сумерках напротив его палаты, он всегда будет его оберегать, он ищет лекарство, пытается, он… … плохо спал, жил в соседней с Шоичи комнате, а большую часть времени проводил в коридоре. Тоска убивала его. Он подходил к стенам, бывшим непреодолимыми преградами, и выцарапывал на них ежедневный путь луны по ночному небу. Он целовал свой коммуникатор, пытаясь поцеловать голос, он касался экранов, пытаясь прикоснуться к душе, больше не принадлежавшей ему — и которая потеряна для него навсегда. Он с обмершим сердцем смотрел на него из-за углов, куда тот заворачивал, с экранов компьютеров, даже во время молитвы, которой не мог помешать в этой проклятой больнице, сложив ладони в подобии молящегося вместе со всеми — нелепая статуя с побледневшими губами и потухшим, навсегда угасшим стеклянным взглядом. Теперь — в отдалении, украдкой, день за днём и исподтишка, словно они никто друг для друга — чужие, незнакомцы, и словно Бьякуран Джессо — наивысшее зло, которое только случалось с Шоичи Ирие. Однажды Бьякуран решился проследовать за ним в коридоре, отстав всего на десяток-другой шагов, а Шоичи больше не смотрел в его сторону, даже не подозревал, наверное, кто идёт за ним, не делал попытки оглянуться, подойти, заговорить. Этому нужно было только радоваться, но крик колокола застревал на полпути между церковным куполом и холодной бесконечностью, как биения сердца застревали в глотке. Шо-чан, Шоичи, его золото — он уже мог ходить, но с большим трудом: мышцы восстанавливались медленно после непереносимой боли, дарованной проклятым огнём, и он ковылял, опираясь на костыли, исследовал коридоры и прилегающий сад (это входило в его программу лечения) — поскольку «восстановление» должно было занять несколько месяцев, эта больница стала для него… не домом, нет. Пристанищем, временным ненадёжным убежищем, маяком во время бури настолько сильной, что она может смести его с утёса — и неизвестно ещё, выстоит ли путеводная звезда для заблудших кораблей. Это был всё-таки он, его, навсегда, застрявший в моменте перед их первой встречей в этом мире, не знающий и не подозревающий ни о пламени, ни о нём самом, но всё-таки до молчаливого крика Шоичи, совсем ещё ребёнок — проклятие, он встретил, увидел, нашёл его прямо после его восемнадцатилетия… И отбросил его туда же, вырвал из своей реальности, оторвал от мира, обернувшегося адом сущим, чтобы только его лёгкие продолжали перегонять через себя кислород. Ребёнок, потерявшийся в стенах этой забытой богами лечебницы, на улицах религиозного, пропахшего лицемерием городка, в котором пение псаломов соседствовало со смертью. Его заблудшая душа, кончиками пальцев в темноте пытающаяся найти свой путь. Его слепец, втайне надеющийся на вспышку света-боли-реальности на глазной сетчатке — это означало бы, что он всё ещё жив; его сердце, на котором шрамами отпечатывались шаги: чтобы добраться до столовой, нужно было, выйдя, свернуть налево, пройти до конца коридора и по лестнице спуститься на второй этаж. Чтобы попасть в сад с фонтанчиком, нужно было шагать по бесчисленному множеству лестниц; подниматься, затем снова спускаться, путаясь в планировке здания — теперь она была вбита клиньями в его подсознание. Каждый путь, каждый шаг вслед за ним здесь врезался в мысли и отпечатывался венами под кожей на запястьях. Его дни стекали кровавыми брызгами по стенам. Они прекратили «восстанавливать» его в своей извращённой манере: гипнотизировать, давать таблетки и использовать аппаратуру по коррекции воспоминаний, чтобы вылепить из него нового человека. Теперь вся терапия заключалась в отдыхе, прогулках и сне. Но проблема была в том, что Шоичи уже был сломлен изнутри. Они что-то повредили в нём, надломили самую суть. Бьякуран слышал, как тот бормотал, говоря сам с собой, когда попытка докопаться до врачей и узнать правду окончилась неудачей: о, он так чётко осознавал неправильность происходящего, но понять, что с ним случилось, был не в силах. Шо стискивал голову руками, стоя перед зеркалом, метался по комнате, бывший в ней узником, совсем рядом с неведомым для него хранителем, огороженный от него мирком из шести стен, запертой дверью и кроватью, приютившейся у зарешеченного окна. Когда Бьякуран в полной мере осознал, что случилось, что он натворил, что память его до встречи с ним оказалась не спасена, а повреждена, это повергло его в шок, и в ярость, и в отчаяние ещё более ужасное. Собственным бессилием противостоять проклятию, своими жалкими попытками жнец смерти расписался в своём смертном приговоре. Бьякуран заметил призрака в его глазах, когда они всё-таки столкнулись лицом к лицу. Он знал, что тот подходит к своей распроклятой комнатушке***
Он открывал глаза и не знал, кто он: такое чувство бывает по утрам, когда организм получил недостаточно сна, но уже пора вставать, и пробуждение никак нельзя отложить. Шоичи приходилось ловить отголоски несуществующих снов. Лежать, замерев. Голова раскалывалась всякий раз, когда он просыпался, будто от недосыпа, и он был никем, когда открывал глаза: несуществующий человек, стёртый из реальности. Шоичи не мог заснуть, не приняв снотворного, а просыпался часто посреди ночи от удушающего кошмара, который он никогда не мог вспомнить. Наволочка на подушке намокала от пота, простыни сбивались куда-то вниз, и его знобило противной мелкой дрожью. Календарь показывал конец августа, расспросы — то, что он был на юге Италии, а ему было слишком холодно. Иногда он вспоминал. Что была авария, что он чуть не погиб и теперь проходит курс лечения в больнице, куда его доставила скорая. Иногда он вспоминал учёбу в школе, семью, но и это уплывало от него в мареве забвения, периодически снова вгрызаясь в сознание, но затем всегда уходя прочь. В голову приходили строки из книг, ни названий, ни авторов которых он не помнил. Перед глазами всполохами плясали цифры, растворявшиеся в проекциях стен. На документах было написано имя, которое то и дело ускользало из памяти — выдуманное, созданное, чтобы ненароком не напомнить ему, кем он был раньше. Такая жизнь — это не жизнь вовсе, а жалкое подобие лишь. Однажды он вспомнил чуть больше обычного. Ему было восемнадцать, он помнил, что было, он помнил тот день рождения и то, как сестра заказала огромный торт, это было неоспоримым фактом, он же знает это, верно? Но потом всё заволакивалось туманом. Стена, вакуум, ничто. Сколько бы раз эти полувоспоминания не приходили к нему, ничего не менялось. Ему было восемнадцать, у него была своя жизнь, свои планы на будущее, а потом что-то случилось. Что-то плохое. Сейчас ему, если верить врачам, двадцать четыре. Шесть лет жизни, выпавшие из памяти, — что произошло с ним? Из зеркала на него смотрел повзрослевший человек, а из повреждённых обрывков прошлой жизни — лицо подростка, почти ребёнка, и Шоичи с трудом узнавал себя. Это было естественно. Покажи ребёнку взрослого, которым он станет, — тот тоже не узнает. Не поверит. Он знал, что что-то случилось с ним. Он был не в порядке. Он не умел водить автомобиль.***
Ему снилось, что он в больнице, в больнице с очень высокими потолками и распятиями на стенах, и кто-то то и дело шептал молитвы в соседних кабинетах: эхо голосов витало в воздухе, отражалось от стен, сплеталось в паутину над головами. Он сидел в учебном классе и от скуки разрисовывал поля в тетради. Он злился, что его заставляют приходить сюда. Учитель с вытянутым лицом и спокойными глазами, с молитвенно сложёнными руками и тихим голосом говорил им о глобальном потеплении, колонизации Марса, японском предпринимательстве и десяти тысячах прочих якобы важных вещах, но Шоичи, развалившийся на парте и подперевший голову рукой, чувствовал нутром — это всё не имеет никакого значения. — Магии тоже не существует. Древние поклонялись силам природы и обожествляли их. — Если ты действительно так думаешь, то ты просто глупец. Я докажу тебе это, — человек во всём белом, с припорошенными сединой волосами просто распахивает двери и входит, полы плаща развеваются за ним, и он смотрит прямо на Шоичи — от этого взгляда пробирает до мурашек, а дыхание сбивается. В глазах его плещется Млечный Путь. И в сердце что-то плавится от нежности, трепещет, у Шоичи перехватывает дыхание, когда на ладонях незнакомца вспыхивает огонь, взметнётся ввысь, рассыпаясь затем искрами, — вот она, сила пламени Тумана. Пламени иллюзий. Иллюзий, выглядящих как реальность и реальность заменяющих, о, Бьякуран ведь всегда умел сделать так, чтобы отличить реальность от его проделок было почти невозможно… Он ловит чужой взгляд, хочет что-то сказать, прокричать ему, но чувствует, что весь воздух вышибло из лёгких. Я БУДУ ПОМНИТЬ ТЕБЯ ВСЕГДА Искры разрываются фейерверками, с ладоней колдуна вспархивают воробьи и с чириканьем уносятся прочь. Волшебство момента настолько прекрасно, что на глаза наворачиваются слёзы. — Не верь никому из них, слышишь? — На унылую школьную доску, которую уже успели исписать, падает театральный занавес, огромный и тяжёлый. — Если бы магии не было — действительно не было, то как тогда я сделал бы вот это? И человек распахивает занавес, и комната наполняется светом, лучами заходящего солнца, запахом морских брызг — перед ними плещется море, настоящее море, и Шоичи, глядя на тёмную гладь волн вдали, наконец осознаёт… Этот волшебник — Бьякуран. Как он мог забыть, что этот человек — его колдун? Как он мог забыть его имя? И ВСЕГДА — ЛЮБИТЬ Ему становится очень жарко, от сильного волнения живот выкручивает болью, жарко уже просто невыносимо — пламя в груди вновь возвращается к нему, и он снова видит искажённое, перебинтованное лицо, отвратительный кошмар, и что-то неуловимым прикосновением-воспоминанием хватает его за запястье, и боль возвращается в измотанные ею же мышцы, чтобы сделать ещё хуже. ТЫ — ЛУЧШЕЕ, ЧТО СЛУЧАЛОСЬ СО МНОЙ В ЭТОЙ ЖИЗНИ. Шоичи просыпается, скручивается на какой-то кровати чуть ли не в узел: его выворачивает, убивает. Шоичи рычит от ярости и в отчаянии вцепляется зубами в уголок подушки, чтобы не закричать во весь голос. Он уже не помнит свой сон и не помнит, из-за чего с ним случилось то, что сейчас заставляет его давиться собственными вдохами, сейчас есть только боль, вытканная на сетчатке его глаз, потому что игры с человеческой памятью никогда не проходят безвозвратно. Этот сон, заставивший вспомнить и, разбудив, бросивший в забвение, — первая конфабуляция, начало агонии растревоженной памяти.***
— Это как… как раздробить хрусталь и быть одновременно в каждом, даже самом крошечном, осколке. В каждой песчинке хрусталя. Я везде. Мой мир — это тысяча моих голосов, барабанной дробью разносящихся в голове. Я не знаю будущее, но моё прошлое — оно всё принадлежит мне. Я помню слишком многое. Я помню все свои жизни, или почти все, — невозможно сосчитать. Ты можешь называть это проклятием. Или благословением. Иногда Бьякуран был настолько везде, что он сомневался в реальности своего существования. Что же, боль утраты и виноватое раскаяние — это хорошее напоминание о том, что всё это — реальность. Одна из многих для него, но обречённая вскоре стать единственной для одного единственного человека, который окажется отрезанным от других миров. Ему нужно было объяснить, выговориться, почему здесь, во множестве «здесь», в мирах других, ему тоже плохо. Он держал Шоичи в своих объятиях, уткнувшись губами в его макушку, баюкал его в своих руках, не в силах отпустить. Он касался его рук, целовал их, ловил кончиками пальцев пульс на запястьях — да, Бьякуран сумасшедший, у его безумия есть имя, у его миров есть имя, потому что, в конце концов, он обрёл способность видеть сквозь каждый и хранить воспоминания из каждого благодаря случайной встрече с ним. С его Шо. Случайность, выгравированная в судьбу, столкнувшая их пути, и такая же случайность, заставившая их разойтись. Больница в Трапани — последний их перевалочный пункт. Где-то бесконечно далеко и не совсем с ним, но всё же с ним и сейчас происходило самое страшное, что только можно было представить. Собственная смерть почти не пугала Джессо, но Шоичи, его Шоичи, его солнышко, его звезда, которую он ухватил с неба, подпрыгнув так высоко, как только смог, и поймал в свои ладони, испил его, как чистейшую родниковую воду, человек, с которым он встречал рассветы и провожал закаты, — как можно было потерять его? Когда Шо смотрел на него, он видел в его глазах затаённую ревность к самому себе. Бьякурану нужно было отогреться, спастись хоть ненадолго перед адом, когда всё пламя иссякнет, а он останется отрезанным от всех остальных миров, отделённый от них тем, что уже не преодолеть. Он уже терял Шоичи, и эти воспоминания воскресли в памяти угарным газом и терновьми шипами оплелись вокруг головы, и от этого становилось ещё хуже, хотя, казалось, куда уж паршивей; и где-то во Вселенной был мир, больше ему недоступный, неподвластный. Мир, в котором Бьякуран лишился Шоичи и лишился огня своей души. Он остался прозябать там в одиночестве, потеряв связь с другими своими «я». К ужасу текущего положения примешивался страх пронзительный, пронизывавший до глубины души — он так привык к этому беспорядку в голове, к хаосу, создаваемому всеми мирами, где он был, что потерять связь хотя бы с одним из них было… Лишиться всех было… Он касался Шоичи, желая впечатать его в себя — пьяный, безумный, скорбящий. — Это пройдёт, это всё пройдёт, скоро будет не так больно. Я забуду. Скоро я забуду об этом так, как возможно не помнить об этом для меня, — говорил Бьякуран, остававшийся в тысяче миров. Иногда приходил тот, другой, обречённый остаться наедине со своей скорбью и со своей виной. Шоичи — разные его версии сквозь вселенные — узнавал его по отчаянию в глазах столь осязаемому, что оно едко кололось и надрывно хрипело тяжёлым дыханием. И тот, другой, был совсем иным. Боялся уходить, терять связь, потому что для него это означало как будто умереть. Тот рассыпал в ладонях осколки своей боли, рассеянно массировал виски Шоичи и молчал большую часть времени, как будто все слова этого мира уже стали бесполезными. О, если бы только он мог испить эту чашу с ядом вместо него, он с радостью принял бы всё до последней капли, не задумываясь, он взвалил бы на себя его ношу, его воспоминания, его агонию и зарождавшееся безумие. Если бы существо, берущее за свои услуги плату душами, было реальным, он заложил бы свою без раздумий. Он отдал бы всю свою кровь, капля за каплей, если бы это могло что-либо изменить. На его руках были ссадины и синяки, потому что в этом мире, нужном больше остальных, он в бесконтрольной ярости впечатывал столы в стены, разламывал шкафы, вырывал страницы из книг, хромал среди осколков и щепок — отчаяние, зубодробительное и леденящее, затапливало его. Спокойствие Юни раздражало настолько же сильно, насколько делала это невозмутимость настоятеля, бога смерти, медика, оставшегося в другой вселенной. Собственное душевное равновесие расшаталось, и ему приходилось сдерживаться, чтобы не сорвать на ребёнке голос. Потребовалось столько труда, чтобы найти её в этом единственном мире, и сейчас ему просто говорят, что решения для его проблемы нет. Бьякурану трудно было не разбить что-нибудь ещё — руки прямо-таки чесались сломать хрупкую вещь. — Мне нужно найти лекарство, — неизвестно в какой раз повторил он. Пластинку заело; с его губ вместо песен срывались обрывки слов, складывавшиеся в скулёж, обращённый к несуществующим богам. — Я сомневаюсь, что оно существует. — То есть ты предполагаешь, что выхода нет! Сама мысль об этом доводила сознание до белого каления: все вокруг твердили ему, что всё кончено, что обратной дороги нет, и впереди лишь забвение, и тем отчаянней становилось его желание доказать, что не всё потеряно. Он отказывался верить в то, что всё останется именно так: Шоичи с подорванным психическим здоровьем, со стёртой личностью, с постоянной опасностью возвращения реальных воспоминаний — должно быть что-то, что убьёт проклятый огонь. — Мы что-то упускаем. Я не могу увидеть что-то важное. Что я должен понять, но не могу? Это было как-то связано с Вендикаре: ответ, лежавший на поверхности, но постоянно ускользающий; вопрос, который стоит лишь задать, чтобы докопаться до сути, но не приходящий ему в голову. Он не мог сосредоточиться. В этом и была вся проблема. Разброд в мыслях и душевный раздрай притупили реакцию. — Я не вижу никакого огня. Совсем не вижу. Даже в том мире, откуда ты пришёл. Его словно… не существует, — она снова тихо сказала это, как и два раза до этого. Но ведь это бессмыслица. Полная. Бьякуран посмотрел на неё с бешенством затравленного зверя. Идущая на него волна была слишком большой. Он захлебнётся в ней. — Этот огонь существует, — он отчеканил. Вырезать это на коже, вырезать это на сердце — то, что почти убило Шоичи, реально. Как кто-то смеет утверждать, даже допускать мысль о том, что… — Я не собираюсь просто так сидеть там и смотреть на то, что с ним происходит! Мне нужно его спасти.***
За его спиной раздался усталый вздох. Он был отражением тяжёлого агонизирующего хрипа лёгких Бьякурана, но было и что-то такое, что ему не принадлежало совсем. — Поэкономил бы пламя. — Нет. Развернуться наконец и посмотреть ему в глаза занимает несколько столетий, тысячелетия даже, уместившиеся в короткие несколько минут. Рассудок покидал его. Без этой иллюзии его выворачивало, выкручивало, с ней — выламывало рёбра, раздирало лёгкие, кричало о том, что это, Бьякуран, конец всему. Ты не можешь ничего сделать, потому что непоправимое уже свершилось. Его мир съёжился и дрожал в конвульсиях. Шоичи смотрел в его душу грустным взглядом. Зелёная с серыми вкрапинками радужка глаз за коррекционными линзами очков выжигала новые дыры в его вспоротой груди. Настоящий Шо, его Шо, убитый, но живущий — Бьякуран, заламывая пальцы, не мог признать его кем-то другим, — утративший все воспоминания о нём, но бывший всё ещё его, всегда — его — он был не здесь. Бьякуран смотрел на иллюзию, порождённую бредящим воображением и пылающим изнутри него собственным огнём, и бремя горького раскаяния и невыразимой вины вдалбливало его в землю. — К чёрту бережливость. Всё к чёрту, — он озлобленно прохрипел это, отводя взгляд и смотря сквозь свои дрожащие пальцы, на свои ладони затем, в которых тихо плескался небесный огонь, и он хотел спалить целый мир. Каждая секунда этой медитации лишала его частицы сил, которые больше никогда не должны будут восстановиться в этом мире. — Такими темпами ты долго не протянешь. Иллюзия держалась на нейтральном расстоянии, говорила спокойным, чуть грустным голосом, разрывавшим ткань материи. Это был его голос, любимый голос, такой, каким он его помнил, весь Ирие — ожившее воспоминание, слепок с собственных мыслей, отпечаток реальности на плёночном негативе. Иллюзорный призрак, застрявший в его мире, отдающем полынной горечью и могильным холодом. В одном он прав: он не протянет долго. Чем слабее будет пламя, тем слабее — связь с другими жизнями-личностями-мирами, тем слабее он сам, отрешённей от мира, безумней. Маг терял свою волшебную силу, бог превращался в смертного, Бьякуран прогнал тень, призванную им же, потому что не мог вынести осуждающего взгляда; которым, возможно, на него посмотрел бы настоящий Шоичи, если бы когда-нибудь узнал, что именно сделал Джессо. Он прогнал его, как прогнал чужую смерть, свою любовь и… его настоящего.***
Он говорит с кем-то по телефону, и голос по другую сторону душный, знакомый смутно. Шоичи вслушивается. Грёзы. — Где я? — Ты на берегу сонного Мёртвого моря, Шо… Только не отключайся, только не смей… Связь заикнулась, слова зажевало, и надрывным сердцебиением потекли гудки прервавшегося звонка. Шоичи содрогнулся, сжимая в руках телефон и глядя в горизонт, застланный туманом. Он попытался дозвониться снова, но в трубке раздавался лишь шум пустоты.
