Токсичность протуберанца

If we make it through the night, if we make it out alive, Lord have mercy and pray — for — the — dead! And you say that you can save me, Don't hope to ever find me. I fear I'm too far gone. Pray — for — the — dead! Prayforthedead prayforthedead prayforthedead prayforthedead — Bring Me The Horizon

      Контролировать дыхание — это главное.       Шоичи отсчитывал про себя секунды: вдох — раз, два, три; — выдох, раз, два, три; — вдох…       «Я сплю, я действительно только сплю и вижу сон», — внушал он себе; подушка впечатывалась в щеку, тонкое ломкое одеяло прожигало кожу даже сквозь больничную пижаму, а сердце частило так, что Шоичи боялся, как бы его не выдало это надрывное биение — это же барабанная дробь, она может сокрушать колонны и пробуждать дремлющие вулканы. Когда за стеной послышались шаги, шаги человека, желавшего войти в эту комнату, сердце ударило грудную клетку изнутри с такой силой, что у него вырвался вздох.       В замке завозился ключ, скрипнула дверь и затем — половицы под крадущейся походкой.       «Я сплю. Я всего лишь сплю».       Следить за ритмом вдохов и выдохов, чтобы грудь не вздымалась, не шевелиться, не пытаться проследовать взглядом — чтобы движение белков глаз не выдало его бодрствования. Притвориться мирно спящим — давай, Шоичи, ты сможешь.       Он чувствовал на себе чей-то взгляд — как физическое прикосновение, и на висках проступала испарина, казалось, что вот-вот он дёрнется и чем-то выдаст себя. Тяжёлое чувство того, что за ним наблюдают, не покидало его.       Он был уверен, что вошедший сейчас — один из его таинственных наблюдателей. Ему мерещилось, что сердце бьётся в подушку и копошится возле самого уха.       Шоичи давно уже заметил, что камеры, втиснутые тут и там, по углам коридоров и около пожарных сигнализаций, следуют за ним, вытягивая ящериные головы с единственным глазом, чтобы лучше транслировать видео-изображение на экраны каких-либо мониторов. Он раз за разом проверял: куда бы он ни пошёл, чей-то взгляд по ту сторону экрана следовал за ним, заставляя ледяную волну мурашек спускаться вдоль спины. Камера всегда поворачивалась следом.       Если сделать вид, что ты увлечён чем-либо, занять чем-нибудь руки и якобы смотреть только на свою работу, а потом осторожно скосить взгляд, то можно было заметить. Не всегда, но иногда. Человека. Больше похожего на тень. Седого, в чёрном плаще, всегда в тени, вдоль стен, позади — наблюдающего за ним, Шоичи, уже не с экранов. Ирие был уверен, что этот притаившийся силуэт и есть его тюремщик.       Он его ненавидел.       Ненавидел, как и ощущение неопределённости, окружавшее его, как завесу неведения, пелену, через которую не мог пробиться ни один вопрос.       Он правда был как заключённый: в столовой ему разрешалось есть только ложкой, а душевая кабинка в конце коридора и туалет не имели внутренних замков. Он не мог контролировать температуру воды — чтобы не сварить себя заживо, предположительно. Он не мог запереться даже в своей комнате. Врач, приходивший по утрам, будто ненароком проверял простыни. Пожалуй, если изловчиться, то ими можно было удушиться.       Чья-то рука поворачивала ключ в замке — с внешней стороны. Охранявшего он никогда не видел. Через решётки на окнах Шоичи смотрел на хрипло плачущее у отдалённого берега море и медленно закипал, злился — это не лечение, что бы врачи ни говорили ему, а пребывание в тюрьме.       Нужно было выбираться отсюда — что бы ни происходило с ним и каким бы паршивым ни было его состояние после катастрофы, он не может оставаться и жить в подобном месте.       Эта мысль то и дело уплывала от него. Он то забывал об этом, то вновь случайно вспоминал: он пленник, за которым следят.       Он должен спастись.       И затем ловил себя на мысли, что уже думал об этом когда-то, а теперь вновь вспомнил — как будто петарда упала под ноги и взорвалась.       Потому что ему было действительно погано.       — Он не вспоминает.       — Но и на поправку не идёт.       Приглушённые голоса по ту сторону двери.       Цветы чахнут в неволе, и чужие слова лишь засушливыми лучами палящего солнца выжигали почву под ногами — до трешин, заставляли задыхаться от невозможности вдохнуть полной грудью.       Вошло двое. Два голоса, один из которых принадлежал тому, кто регулярно справлялся о его здоровье, а другой резал слух непривычным тембром, был мелодичным и вместе с тем — отталкивающим. Шоичи слышал его раньше. В коридоре. Шёпотом за своей спиной. И этот, как он и предполагал, принадлежал его тюремщику.       Шоичи решился открыть глаза: мир расплывался нечёткостью перед глазами, он едва успел выхватить из тени силуэт, прежде чем опять зажмуриться. Это не помогло понять, с кем он имеет дело, не прояснило ничего. Нужно было лишь бежать отсюда, подальше от этих людей, лживо пытавшихся убедить его в том, что пребывание здесь — помощь, улучшение, возможность пойти на поправку.

***

      Шоичи вдавил педаль тормоза до упора, так, что в собственной ноге что-то хрустнуло; шины противно завизжали, захрустели по асфальту, и автомобиль резко остановился, чуть не впечатавшись во внезапно выросший на пути шоссейный барьер. Водитель в сердцах выругался и в ярости ударил рукой по рулю — подобные трюки приводили его в бешенство. Удар отозвался пульсирующей болью на ребре ладони.       Он снова попытался повернуть и не сумел.       Что-то не пускало его.       Всякий раз, когда он получал — думал, что получил, — возможность увильнуть от бесконечно расстилавшегося вдаль расстояния, обёрнутого в асфальтовую серость и унылое небо над дорогой, в котором вечно назревал мрачный дождь, он пытался свернуть, и там, где могла проехать машина, вырастал очередной шоссейный заборчик-барьер со светоотражателями для фар. Он едва успевал тормозить, чтобы избежать столкновения.       Как вот сейчас.       — Тебе нужно ехать по дороге.       Ирие повернул голову к соседнему сиденью, сдерживая готовые вырваться гневные слова, и, разумеется, не увидел никого. Всякий раз — препятствие, а после торможения всегда — этот голос-из-навигатора, голос-из-под-правой-руки, голос призрака, невидимки, человека, которого не было, но который хладнокровно осаждал его и напоминал о запрете. Он был богат интонациями, мог повышаться и понижаться, говорить совсем шёпотом, что обличало его как человеческий, не машинный.       Это не мог быть голос ожившего навигатора, хоть иногда и казалось, что говорят оттуда.       Сидение всегда было пустым.       — Не смотри. Ты знаешь правила.       Если перевести взгляд на дорогу и попытаться разглядеть тень краем глаза, то можно увидеть седину на висках у размытой фигуры.       Её никогда не видно, если пытаться смотреть прямо на неё. Она была смутно знакома Шоичи, но он не мог понять, откуда он её знал.       — Я не хочу ехать туда, куда ведёшь меня ты, — сквозь стиснутые зубы прошипел он. — Я хочу домой. Я хочу вспомнить.       — Ты можешь ехать только вперёд.       — Я не буду играть по твоим правилам.       — Но по-другому ты не можешь.       Это заявление заставило его громко хмыкнуть: возмущённо, с презрением, но правда заключалась в том, что голос был прав.       И вновь вырастающие из ниоткуда препятствия, исчезающие, как только Шоичи разворачивал машину в нужном направлении.       Машина была старой, многое повидавшей на своём веку, а Шоичи просто неимоверно устал. Иногда он тормозил прямо посреди дороги и засыпал, не вставая с кресла. Дверную ручку заело — не выйти, ремень безопасности заклинило — не переползти на другое сидение, не открыть другие двери, не перерезать, не обхитрить полоску, пригвоздившую к спинке сидения настолько прочно, что порой становилось трудно дышать.       Забавно, но он мог только двигаться вперёд.       Когда он отказался нажимать на педаль тормоза, машина останавливалась сама. Водитель хотел на полной скорости врезаться в препятствие и расшибиться на своей потрёпанной машинке в щепки, но что-то преграждало ему путь.       Он не мог разбиться. Он не мог свернуть в сторону. Он не мог выйти из автомобиля.       …сломанная кукла с искорёженной линией губ, недоделанная марионетка, чей мастер бросил свою работу наполовину…       — Прости меня, Шо-чан, — голос из навигатора и одновременно откуда-то справа, с пустого сиденья, хрипло прошептал ему, и волосы на загривке у Шоичи встали дыбом.       — Нет, ты не посмеешь! — он попытался повернуться, поймать неуловимую, вечно ускользающую тень руками, хотя бы коснуться чего-то, но ремень безопасности припечатал его к водительскому креслу ещё сильнее, выбивая последний воздух из лёгких. На сиденье никого не было — вновь, опять; кто бы только сомневался.       — Да будь ты проклят! Будь проклят!       Шоичи в психе завёлся и выдавил педаль газа до упора, выкручивая руль, чтобы съехать с асфальта и врезаться в должное вырасти перед ним заграждение.       — Я же почти погиб в этой машине, верно?.. Что ты пытаешься этим добиться? Я давно уже мёртв, а?! Была авария, потом меня пытались спасти, но я уже умер!       — Я мёртв, — это срывалось с губ, когда он просыпался.       Иногда на его простынях стали появляться обугленные пятна. Ткань тлела, как выгорали оставшиеся ему немногие дни жизни.

***

      — Бог милосерден. Он заботится о душе, которую иначе ждали бы куда большие страдания.       Намёк был понят. Бьякуран недобро оскалился и поднял голову — фальшивая улыбка слетела с губ, потому что замечание разбередило чёртову незаживающую рану. Сколько можно вновь и вновь проводить по едва затянувшемуся ранению лезвием? Шоичи чуть было не сгорел из-за будоражащих его душу воспоминаний — о человеке, который почти стал его погибелью.       — Не вам об этом судить, — капли яда падали с каждого его слова. — Не вам и не вашему богу.       Он не был злом для того, кого любил как свою жизнь. Бьякуран замер напротив него: с сузившимися от гнева зрачками, держа в руках то, за чем пришёл, из-за чего чуть было не задушил Анубиса-жреца, — вещь. Она не была подделкой, как он долгое время думал. Настоящая. Не отсюда. Вопрос, на который он не получил ответа.       Правда была в том, что Шоичи был счастлив рядом с ним, этот человек был его сквозь миры, они знали друг друга, они любили друг друга…       …и всё же именно Бьякуран был той иглой с ядом, которая могла убить. Заряженное ружьё висело на стене — ему не следует попадаться Шоичи на глаза, чтобы оно не выстрелило тому в сердце. О, он увезёт его, увезёт куда-нибудь, как только тому станет лучше, заберёт прочь отсюда, подальше от Вендикаре — тюрьма, где всё случилось, всё ещё непозволительно рядом, ведь они оказались в ближайшем к ней городке-пансионате-церковном могильнике.       Он бы прижал его к своему сердцу, если бы мог. Если бы не было опасности всколыхнуть море воспоминаний, воды которого должны покрыться вечными льдами.       — Вам нужно быть осторожнее и следить за языком, — мягко сказали ему в ответ на грубость. — Наш дом был очень добр и даже снисходителен к вам, и мне бы не хотелось, чтобы с вами что-либо случилось.       — Потому что я заплатил вам.       — Я молился бы за вас и без этого.       — Оставьте свои молитвы себе.       — В вас говорит гордыня, Мельфиоре. Но я прощаю вам её. Я прощаю вас и молюсь о вас. О вас всех.       Бьякуран хмыкнул. Закусил губу, чтобы не плюнуть ему под ноги. На него нахлынуло желание разорвать святому отцу горло, почувствовать кровь на своих руках.       — Вы пытаетесь угрожать мне?       — Нет. Просто предупреждаю.       — Тогда вам тоже стоит побыть осторожным. Со мной не стоит играть.       Церковник-настоятель-жрец лишь опустил глаза.       Да, всё верно, нужный ему вопрос был следующим: как в этом мире могла оказаться вещь из мира другого?       Он словно ослеп после всего случившегося, соображал туго — другие миры, знания, которые он кропотливо выцеживал из ткани мироздания, помогали мало, потому что уже сейчас некая вуаль, тяжёлый театральный занавес отделял раздробленный кусочек его «я» от остальных. Он уже был как будто потерян для прошлой жизни. Как бы он ни пытался, что бы ни делал, одно было предопределено: если затухает пламя в груди, один мир выпадает из-под его юрисдикции.       Исключений ещё не было.       И он уже начал гаснуть.       Он достаточно хорошо понимал законы параллельных миров, чтобы усвоить простую истину: физические перемещения между мирами невозможны. Этого нельзя было сделать: никаких лазеек для того, чтобы прокрасться, не существовало — о, он ведь проверял это сам. Он чуть не умер, пытаясь совершить невозможное. Нельзя было просто шагнуть отсюда туда, поскольку невозможно было перекроить атомы разных миров; как нельзя вернуться во вчерашний день или попасть в завтрашний: аксиома, заповедь, Закон.       Следовательно, проблема была в этом месте. В этом мире.       В могуществе человека, который мог перешагнуть через линию, о которую Бьякуран переломал бы себе все кости.       — Нужно убить себя там, куда вы хотите переместиться, это достаточно просто.        За этим спокойствием скрывалось что-то большее или оно — всё, что было у этого настоятеля? Бьякуран не поверил своим ушам, когда услышал. Возможно, все служители церкви такие — сумасшедшие.       — Слуги господа иногда должны идти на подобные жертвы, — объяснил Анубис. — Во славу имени его.       — Но это всё ещё не объясняет физического перемещения, самой его сути.       Настоятель улыбнулся тихой улыбкой.       Он лжёт — Бьякуран был уверен в этом. Самоубийство — это противоречит всем мыслимым законам мироздания, и оно явно не было нужным ему ответом на вопрос.

***

      Волны бились и плакали у Бьякурана под ногами, когда он позволил себе роскошь выбраться наружу, впервые за много-много дней — стены больницы давили так сильно, что грозили расплющить. Бьякуран пытался вдохнуть морской воздух полной грудью, но что-то мешало нормально дышать, сковывало привычный ритм.       Он потерял счёт дням; все они слились в бесконечное пятно, оцеплённое больничными стенами, замкнутое на себе место с перманентной болью в висках, с проклятиями, которыми оглашались другие вселенные.       Шо не становилось лучше.       После всего случившегося, после всех поисков спасения — словно всё было напрасным. Ему не было лучше.       А если правильнее было позволить ему умереть?       Нет, нет, смерть не была решением;       Бьякуран вперился взглядом в горизонт. Где-то там, скрытая от всех взоров волнами и мраком морских вод, продолжала существовать Вендикаре с отвратительными созданиями, в чьих жилах текло проклятие, где преступники влачили своё существование без надежды даже на такую малость, как быстрая смерть.       Он сотрёт её с лица земли. Он найдёт способ уничтожить этот ад. Это будет его местью за всё. Но — немного позже.       Шоичи должен поправиться — он сильный. Он заберёт его отсюда, когда это будет безопасно, когда Бьякурану больше не нужно будет так сильно бояться за то, что творится у того в голове и у него самого — в семье. Поиск оборудования для стирания памяти, которым пользовались в этом захудалом церковном городке, не увенчался успехом, как будто его не существовало вовсе. Церковь хорошо прятала свои секреты.       Даже слишком.       Так, словно их… не было.       Когда они выберутся отсюда (о, Бьякуран не собирался навечно хоронить их обоих в стенах этой больницы), он будет искать здесь. В этом мире. Всё, что не было найдено в остальных вселенных, должно быть спрятано в этой. Всё ответы и путь к желанному исцелению.       Глупец, он ведь до сих пор не мог поверить в то, что…

***

      Эта церквушка-пристанище-больница не должна была стать усыпальницей.       Нет.       Этого не должно было быть.       Бьякурана шатнуло.       Он обернулся, чтобы начать обратный путь от одинокого побережья, дарившего ему драгоценные минуты тупого оцепенения-успокоения, будто бег волн мог забрать всю его боль и тревогу, сделал десяток шагов по насыпи вверх, прежде чем заметить. Бьякуран не слышал криков, не видел и не чувствовал дыма, и всё же где-то над городом огонь хохотал, облизывая стены и сжирая всё, а у него упало сердце, и на несколько секунд он выпал из реальности, заторможенно осознавая лишь — где-то там должен быть Шо. Где-то там, где хозяйничал пожар, где-то среди этих домишек с крестами на крышах, обагрившихся отблесками кровавого огня — он по-прежнему был там.       Гореть могло любое здание, — он изо всех сил цеплялся за эту мысль, взметнувшись в воздух ангелом — вестником смерти. Ветер бил в лицо. Сердце как будто сдавили в мясорубке — он нутром чуял, что произошло, поверх облаков судьба выцарапывала свои письмена, кричала,       что его опасения — не опасения,       что горит их госпиталь, их израненное ненадёжное пристанище, едва ли созданное для того, чтобы вместить две души и вынести на себе бремя их любви;       и он был прав, с высоты он увидел огонь, уже перекинувшийся на другие здания, и в эпицентре пожара была больница. То, что никогда не должно было быть, происходило прямо сейчас. Леденящий ужас объял его, в голове не осталось иных мыслей, и Бьякуран спикировал вниз, выбивая стекло и вваливаясь в палату — не в ту, дьявол всё подери! Он поднялся, оскальзываясь, вынес дверь в коридор — тот, да, абсолютно точно тот, он отпечатался шрамами в подсознании, потому что здесь было проведено слишком много времени; и седой человек понёсся по нему, выкрикивая одно лишь имя, вдыхая едкий дым и кашляя. Глаза слезились, мир распадался на составные части, расплывался, сотрясался, и на его «Шоичи» здание отвечало только треском пламени.       Бьякуран добрался до нужного места, вырвал полуживую дверь из петель. От удара она распалась и рухнула под ноги обломками горящих досок. Палата была пуста, пустота замерла перед взором тысячью остановившихся часов, и на несколько долгих секунд время перестало существовать, была лишь покинутая комната с выгоревшей мебелью и почерневшими стенами.       Он рухнул на колени, опалив себе руки собственным пламенем; Туман пробудился в нём автоматически, будто сам собой, и бушевавший кругом огонь замер в причудливой полужизни, остановленный волей Хранителя комнаты. Когда он поднялся, то был объят пламенем полностью — оно тянулось за ним шлейфом, и Бьякуран уже у входа почувствовал, что усилия по поддержании иллюзии-не-иллюзии ради собственного спасения от бушующего огня отнимают настолько много сил, что становится трудно идти.       Титаническим усилием воли он заставил Туман внутри себя продолжать гореть и опрометью бросился дальше.       — Шоичи.       Он позвал его, зарываясь пальцами в пепел, не успевший охладеть.       — Шоичи.       Ответом ему была стылая тишина, молчание пропасти, пустоты, бесконечности. Слова разбивались и исчезали в ней. Ужас налипал ему на пальцы; он смотрел на догорающие обломки отупело — разум вновь отказывался осознать случившееся.       Нет, он ведь не мог…       Он так долго спасал его от сгорания — внутреннего, чтобы огонь всё равно сделал свою работу.       Бьякуран бежал от судьбы, а она расхохоталась ему в лицо.       Он копался в тёплом пепле, крупицы его оседали на волосах — серый человек на коленях в сером мареве невыкристаллизовавшегося ещё времени суток, и где-то вдалеке было беспокойное море, напевавшее траурный гимн. Волны сочиняли некролог. Рухнувший где-то колокол финальным аккордом поставил точку в этом представлении: печально ухнул, зазвенел скорбно, вторя приближавшимся к горящим обломкам сиренам пожарных машин. Бьякуран не слышал этого звука.       На ладонях его была кровь. Бешенство вперемешку с молчаливым горем.       Секунды замирали, леденели, скатывались тёплыми каплями с кончиков пальцев — он кого-то убил, даже нет — он убил многих, и рассудок помутнился настолько, что уже не имело значения, кто это был: Анубис, медик, случайный клерк или другой преступник под началом прогнившей Церкви. Сколько их было? Где это произошло?       Он не знал. Он смотрел, но не видел.       Его трясло, губы дрожали в молчаливом припадке. Липкие от пота пряди волос пристали ко лбу, к щекам, и он смахнул их в стороны, заляпав почерневшее от сажи лицо кровью.       Бьякуран рванул к солнцу на крыльях, ослеплённый и желавший ослепнуть.       Солнце, светило, дарующее жизнь всему сущему на земле, — оно ведь тоже сгорает, агонизирует, умирает растянувшейся на сотни тысячелетий гибелью; и Бьякуран протянул к нему руки, нашёптывая ничего не значащие больше слова, говоря с ним так, словно оно слышало, понимало, ведало; С о л н ц е.       Просто оно…       Оно...       Повторить судьбу Икара — забраться слишком далеко и, когда пламя иссякнет, низверзнуться, или же задохнуться, если будет слишком высоко.