Ты — мой хоккей

Татьяна Анатольевна Тарасова. Знал ли я, кто это, до знакомства со своим тренером? Хочется рассмеяться, но я никогда не интересовался фигуристками, хоть и работали мы зачастую по молодости в школах бок о бок. Сразу отметайте тот дурацкий миф о том, что фигуристки и хоккеисты постоянно флиртуют между собой. Это не так. По крайней мере, я уверен, что найти себе вторую половинку можно и за пределами работы. Сейчас мы стояли на остановке и ждали трамвай. Анатолий Владимирович держался вполне спокойно и уверенно, чуть прищурив глаза, он смотрел на проносящиеся мимо автомобили, грузовики и всякого рода тому подобный транспорт. Его волосы снова растрепались из-за ветра, который, казалось, только усилился по нашему приезду. Погода была хмурая, того и гляди начнётся дождь. Мальчишки что-то без умолку щебетали недалеко от нас. Один из них достал журнальчик с весёлыми картинками, и образовалась небольшая толкучка желающих рассмотреть, что же там такое интересное. Я постоянно волновался, что ребятишки куда-то разбегутся, исчезнут, растворятся в воздухе. Наверное, из-за этого я постоянно дёргался и вертел головой по сторонам. Тогда ещё издалека мне удалось приметить девушку с забранными в идеальную кучку светло-русыми волосами, которая, завидев нас, чуть-чуть улыбнулась, и это тогда сильно меня поразило. Её улыбка, такая знакомая мне непонятно откуда. Хитрая, слегка насмешливая и спокойная. Когда я перевёл взгляд на её лицо, то не нашёл ничего, что показалось бы мне знакомым. Все черты были увидены мною впервые, кроме улыбки. Она была одета весьма просто: строгая юбка из легкого материала тёмно-синего цвета ниже колена (меня удивил этот факт, так как на моей памяти редко кто в таком возрасте следовал приличиям наших матерей), светло-бежевый свитер и перекинутая через плечо коричневая кожаная сумка. Девушка всё продолжала приближаться к нам, и это было видно. Внезапно я разволновался и подошёл чуть ближе к Анатолию Владимировичу. Тот стоял и продолжал сосредоточенно смотреть на дорогу и, завидев мой жест, лишь мимолётно успел взглянуть на меня, как раздалось: — Папа, здравствуй! — та самая девушка подошла к тренеру и, не терпя недовольного взгляда в её сторону, отобрала связку клюшек, которые были весьма тяжёлыми для такой юной леди. — Таня, и тебе доброго утра, — раздался глубокий голос тренера, от которого я даже немного вздрогнул, сколько в нём было нежности и усталости одновременно. Дальше мне пришлось сделать шаг назад, а может, и два, так как я смутился, подобно девчонке, увидевшей нечто интимное, не своё. Тарасов очень медленно наклонился и поцеловал подставившую щёку дочь. Длилось это по меньшей мере секунды две-три, но для меня всё было как в замедленной съемке. Выглядело удивительно, инородно. Не знаю почему, но мне хотелось просто пропасть с места, на котором я стоял. Было ощущение того, что такой человек, как я, не имел никого права это видеть и находиться рядом при такой бытовой, кажется, сцене. Но было кое-что ещё в моих ощущениях, что испугало меня и заставило отойти как можно дальше. Физическое желание оказаться прямо на её месте, быть облюбованным этим непонятным взглядом Тарасова, таким родным и не моим одновременно, а ещё было крышесносное дежавю. Без понятия, откуда оно взялось, но мою душу, или как это там называется, просто выворачивало ощущение, что это уже когда-то случалось. Я стоял и отчаянно перебирал в своей памяти вероятность того, что видел это. И было пусто. Вакуум. Ноль результатов моих поисков в голове. Я видел это впервые: и Тарасову, и Тарасова. И это заставило мой сердечный ритм ускориться, и подняться волне тревоги и беспокойства. Татьяна вдруг взглянула на меня и сказала: — О, это тот самый Чебаркуль, который неплохо катается, да? — она так беззаботно спросила, глядя на меня своими карими глазами. Такими его глазами. Это слегка обидело меня и в то же время обрадовало. «Тарасов рассказывает про меня у себя дома», — подумал я тогда, но представить не вышло. Домашний тренер — не то, что можно вообразить себе на раз-два. Тарасов повернулся от дочери ко мне, и моё сердце снова пустилось в бешеную скачку. Оглядев меня оценивающе, он без надменности сказал: — Если бы не тот самый Чебаркуль, в который я его отправил, не было бы сейчас семнадцатого.

***

Татьяна сверялась с расписанием в маленьком блокнотике и причитала: — Вам нечего переживать, тут транспорт никогда не опаздывает. Так что, пап, вы всё-всё успеете. «Какая она взрослая и серьёзная, — подумал я. — Сразу видно, Тарасовец…» — Надеюсь, — фыркнул Тарасов, сверяясь со своими наручными часами и тут же пряча руки в карманы спортивной куртки. Мальчишки, видимо, продрогли на пронизывающем ветру и начали активно играть в салочки. На остановке начали охать старушки, которым надоела эта беготня вокруг. — Утихомирьте же их! — Да что такое, с ног сбивают! Тарасов долго любоваться не стал и твёрдым голосом попросил: — Успокойтесь, встаньте смирно! Кто-то обещал хорошо себя вести или я чего-то забыл, а? Мальчики тут же замерли и посмотрели на тренера жалобно. — Но мы замёрзли, Анатолий Владимирыч! — скороговоркой сказал один из них. — Не один ты, Смирнов, — заметил Тарасов. — Но силу воли нужно тренировать, ты понял меня? Если холодно — постойте на месте и попрыгайте, отогрейте руки дыханием, но не превращайте остановку в детскую площадку! Сзади послышалось одобрение со стороны старушек. — Как вы их! — Вот это воспитание и авторитет! — Он, наверное, хороший отец. Тарасов, казалось, игнорировал всё это, но я точно знал, он слышал. Тут начал подъезжать наш трамвай, и мальчишки, пихаясь, образовали толпу, которая хотела протиснуться вперёд быстрее других. Их опять приструнил Тарасов, и мы все вполне цивилизовано зашли в салон. Я встал у свободной зоны, где не было кресел, а только поручни и окно, так же сделал Тарасов с дочерью, а мальчишки разбрелись искать свободные сидения. Мне опять стало неуютно от того, что я всё время, словно специально, ищу общество Тарасова, нахожусь вблизи от него, как щенок у ноги хозяина, ей-богу. Татьяна о чём-то беседовала с отцом, который внимательно на неё смотрел и кивал. Очень не хотелось, зло подумал я тогда, чтобы они думали, что подглядываю за ними, поэтому я отвернулся к окну, но мой взгляд всё равно блуждал и находил две фигуры, стоявшие близко друг напротив друга. Я принялся анализировать свои эмоции относительно случившегося. Выходило, что мне хотелось, чтобы тренеру я был своим, тем, кому он доверяет и любит. Тут я увидел, что освободилось одно место, и Тарасов, приобняв, подтолкнул Таню с жестом, мол, садись, чего стоять. Спустя пару остановок зашла пожилая женщина, и бойкая дочь Тарасова тут же резво поднялась, уступая место. Видя эту сцену, я заметил, что мужчина, который сидел ранее с Татьяной, встаёт и собирается выходить на следующей остановке. Увлекшись созерцанием обстановки, я не заметил, как приблизился Тарасов и ухватился за моё запястье, при этом говоря мне: — Садись, Валера. Там место освободилось. Неловкость, смущение. — Ой, да что вы, Анатолий Владимирович, буду я ещё сидеть. Давайте лучше вы или Татьяна Анатольевна. Тарасов, как-то удивившись, посмотрел на меня: — Танька уже насиделась, а нам ещё пешком долго идти. Так что садись, — и мимолётно проведя рукой по спине, подтолкнул меня в нужном направлении. Я не стал перечить и уточнять, что он проигнорировал моё предложение для него, но сев, я понял зачем он это сделал. «Травма. Нога, — бились в голове две мысли, — как же злит! Я не беспомощен». Но в то же время в груди разлилось тепло от того, что это было заботой с его стороны ко мне. Вниманием. Ведь даже за мальчишками, казалось, он должен смотреть пристальнее и приглядывать… Так нет, зачем-то за мной. Проехав ещё одну остановку, я посмотрел на дочь Тарасова, такую хрупкую со связкой клюшек в тонких руках, и подумал, а не дурак ли я.

***

Когда мы прибыли в комплекс, в котором должны проходить соревнования, нам решили организовать экскурсию. И угадайте, кто её проводил? Правильно! Татьяна Тарасова, кто же ещё! Как выяснилось по ходу, она училась здесь и, конечно же, тут было отделение фигуристов. Каждый раз, когда я подходил, как намагниченный, к Тарасову, словно из-под земли, вырастала Татьяна, оглядывала меня непонятным быстрым взглядом и о чём-то горячо начинала рассказывать отцу. Такое очень выводило из себя. Ощущая себя лишним, неуместным, не знающим куда себя деть, я стушёвывался и, неловко переставляя ноги, ретировался в ближайший угол, делая вид, что так увлекательно разглядывать фотографии с выступлений фигуристок. Но ощущал ядрёное желание вернуться, откуда пришёл, послушать, что говорит Тарасов. Просто побыть рядом с человеком, который вызывает во мне только положительные эмоции и уважение. Но нет, нельзя. Я ощущал себя заразным среди здоровых, полноценных людей. Самое ужасное в том, что стоит мне только собраться с духом и отлипнуть от тренера в другой конец комнаты, как он сам находит меня и заводит беседу. Ровно как сейчас, когда Татьяна занимает место у доски и начинает что-то объяснять и жестикулировать, рассказывая нам. Голос Тарасова оглушает внезапностью, и сам он подходит ко мне со спины, вставая рядом со мной, как теперь кажется, слишком близко. — Так ведь не придерёшься, — с гордостью говорит, он посмотрев на Татьяну, — знала, у кого училась — коллега. Сердце сжимается. Теперь я обретаю цель. Разбиться в лепешку, но сделать так, чтобы Анатолий Владимирович смог сказать такое и про меня.

***

Меня удивляет в тот день многое: начиная от мужчины-тренера, с которым я сейчас выхожу на улиц и снова стараюсь идти впереди него, заканчивая местом, в котором все отдаются самому важному для себя делу — спорту. Анатолий Владимирович нагоняет меня и, идя рядом со мной, спрашивает: — Ну как, Валерка, понравилось? И я говорю, что, да, понравилось и захлебываюсь в своём восхищении этим местом, а потом, когда воздух кончается, выдаю все свои страхи: — Но не уверен, что этот уровень для меня. Тарасов идёт, глядя исключительно прямо перед собой: — Самокритика — это, конечно, хорошо. Больше он не говорит ничего, а мне хочется крикнуть… «Увидь меня! Посмотри на меня! Я стану лучшим! Сломаю себя, защищу ворота! Только смотри на меня одного! Я докажу тебе… Стану тем, кем ты хочешь меня видеть». И наступает тишина такая оглушающая, хуже, чем после молитвы, когда вижу, как он добегает таким шутливым, ребяческим бегом до Татьяны и обнимает её за плечи. Сколько ласковости. Хочется убиться.

***

Когда мы едем домой на поезде, я точно знаю, что мог ехать с Тарасовым рядом в сидячем вагоне, но нет, я же вежливый и учтивый юноша, поэтому предлагаю Татьяне поменяться билетами, чтобы они могли ехать вместе. Кажется, что это меня больше волновало, как они поедут, а не их. — Валера, разберёмся, не подерёмся, — говорит Тарасов, пока Татьяна убегает забрать вещи из камеры хранения. А я замолкаю. Так неуклюже, мокро и противно на душе. Наступает время брести в вагон, и я с грустью вижу, что они будут сидеть у меня за спиной. Я буду их слышать и сквозь шум поезда впитывать каждое слово, потому что это сильнее меня. Отвратителен сам себе, но всё равно буду это делать. Присев и притворившись спящим, я еду и слушаю-слушаю и, кажется, падаю от каждого произнесённого слова Тарасова и ответной реплики Татьяны внутрь самого себя. Я всё это помню и будто уже знал раньше. На каждое неуверенное Татьянино, Тарасов знает правильный ответ. Мне думается, что он успокаивает нас обоих. Так легче. Дежавю заставляло вас взлетать и стремглав бросаться вниз? Ибо мне чудится, что от тихого хриплого голоса Анатолия Владимировича я не доеду сегодня до родного дома. Взорвусь от тех чувств, что бушуют сейчас во мне, и никогда не смогу посмотреть в глаза Ире. Но придётся.