Ты — мой хоккей

Перед глазами всё плыло. Занимался после поездки в Ленинград ещё чаще и больше, чем обычно, и это было целиком и полностью только моё желание и стремление. С пяти, а иногда и с четырёх утра я начинал свои собственные разминки в парке: прогонял те упражнения, которые ещё до тех роковых событий давал нам Тарасов. После я успевал позавтракать и уходил на стадион к Боброву. Там бывал с восьми до двух часов дня (часто специально опаздывал на тренировки к этому клоуну, потому что очень уставал и считал занятия с ним пустой тратой времени, которое я мог потратить на тренировках у Тарасова), принимал душ и переодевался, а потом мчался к А.В. Хоккеем у нас с ним заниматься получалось примерно с трёх до восьми вечера. После я садился в тренерской недалеко от того места, где работал тренер, и выполнял задания, которые он мне любезно давал, натаскивал не только как спортсмена, но и как умелого стратега и, что страшно даже, как тренера. Я сидел и дописывал своё собственное упражнение для тренировки с ребятишками. Не знаю, зачем Тарасов поручил мне такое важное задание. Он тогда попросил меня расписать, что, зачем и почему, но у меня отчаянно не выходила пояснительная часть. Я устало протёр глаза и откинулся на спинку стула, за которым сидел уже третий час. Хлопнула где-то вдалеке дверь, а затем приоткрылась другая. Зная, кто это приближается к тренерской через коридор, я выпрямил затёкшую спину и огладил волосы. И мимолётно взглянул на вошедшего в тренерскую Тарасова с небольшим чайником и чашкой из тёмного стекла. Предпочитая делать вид, что не сильно наблюдаю за тренером, я уткнулся в работу и сосредоточенно начал перебирать свои слабые потуги в том, как рассказать, что у меня тут изображено. Мужчина подошёл к маленькому столику и, составив всё туда, поинтересовался у меня: — Ну, что тут у нас? Продвинулся? — такой донельзя беззаботный тон, хоть сквозь него я всё равно слышал усталость его обладателя. Мне пришлось тяжело вздохнуть. Я не любил просить его о помощи, пока не выжму из себя все соки. Чуть-чуть разозлившись на самого себя, я ответил: — Я нарисовал схемы упражнений, — начал сбивчиво рассказывать. — Но с пояснительной частью у меня заминка, Анатолий Владимирович, — мне в последнее время тяжело смотреть в глаза тренеру, и всё это я благоразумно проговорил, глядя в свою тетрадку с черкатнёй. Линии на листе были беспокойными и неряшливыми — это тоже мне не нравилось в себе. Вспоминалось, как кто-то назвал мой стиль игры «небрежным». Тогда это вызвало во мне раздражение из-за того, что мне хотелось видеть свою игру под словом «отточенно-идеальна до совершенства». Если ты зовёшь тренера посмотреть на твои записи, то для его же удобства освобождаешь ему свой стул, а сам встаешь с ним рядом — такое выработалось правило у наших занятий. Поспешно привстав со стула, я услышал: — Сиди, — опасный баритон донёсся до моего уха. Дальше звук пододвигаемого табурета вплотную к моему настолько, что воздуха не осталось, наверное. Шорох. Лёгкое быстрое прикосновение к ткани брюк. Было самую малость щекотно, и готовность сослаться на порыв ветра была бы слишком велика, если бы не закрытые наглухо окна. Я присел обратно, и вышло так, что оказался плотно прижат своим плечом к плечу Тарасова. Он уставился в мою тетрадку, чуть нахмурил тёмные брови и, помолчав немного, начал говорить: — Так-так, смотри, Валера, я начну объяснять по твоей таблице, а ты, если что, меня поправляй. Так ты поймёшь, что следует написать и держать в своей голове на будущее, — тренер сощурил глаза и ещё раз внимательно осмотрел, что я набросал на листе. Я проглотил комок в горле и молча кивнул. Тарасов повернул чуть-чуть влево своё бедро, и оно соприкоснулось с моим. Всё моё внимание сосредоточилось на тех точках, где были наши руки, ноги. Он так сильно завладел моим личным пространством, что даже нарушил оберегаемость физического тела. Конечно, для спортсменов не в новинку, когда тренер подходит и направляет твои движения в нужное русло, но тут было что-то другое. Мне так казалось, да, неосознанное, но от этого не менее волнительное. Честно, смотрел я в тетрадь и даже слушал, но острее чувствовал всё равно его близость со мной. Сердце всё же снова ускорило свой темп. Сильно бесили меня такие ненормальные реакции с моей стороны в сторону Тарасова. В этом не было ничего пошлого, боже упаси. Я выжигал каждую неловкую, недосформулированную до конца мысль, но они, как назло, нагло стремились уйти во что-то тёмное, грязное. Весь окружающий мир стёрся до того, что тренер сидел рядом со мной здесь и сейчас. Тарасов красиво развернулся, а я силился поглубже вздохнуть, чтобы уловить, чем он пахнет. Грудь моя взволнованно вздымалась, зрение от усердной работы за столько времени, казалось, лишь больше замылилось, но, боясь выдать себя, я так и не смог уловить аромат. Даже позабыв, зачем тут сидел, мне всё же пришлось вздрогнуть от голоса тренера. — Часто на тренировке разучивается такая комбинация. Двое нападающих разгоняются от своих ворот и, передавая шайбу друг другу, стараются войти по флангу в зону противника, чтобы сходу атаковать ворота. На другом фланге двигается их партнёр, готовый получить шайбу, — негромко сказал тренер, снова включив свой поучительный тон. — Изо дня в день эта тактическая комбинация вводится в урок. А ведь обстановка в ходе состязания может быть такова, что фланг атаки надо переменить или одному из крайних нападающих по ходу игры целесообразнее выйти в центр для получения шайбы. — Рука тренера двигалась по моей схеме за стрелками, точками и читала по ним так легко, что я поражался. Я откинулся на мягкую спинку стула и рассматривал руки Анатолия Владимировича — изящные, с узором чуть более, чем у меня самого, выступающих вен, ухоженные, с не очень длинными пальцами, но вместе с тем мужественные, крепкие на вид руки. Очень часто, смотря на чьи-то руки, я едва заметно кривился, ибо что-то в них вызывало у меня отторжение, но это был не тот случай. Разглядывая форму ногтей, ширину ладони, даже тон кожи, я внезапно понял, что это первые руки, на которые я посмотрел так, словно это мои собственные. От них не хотелось шарахнуться или через силу погладить, как бывало у меня с Ирой. Я корил себя за свою ненормальность. У адекватного мужчины в голове работа, в сердце — любимая женщина. Я думал только о Тарасове и о том, как играть в хоккей, чтобы стать ему ближе родного брата. Мысли скакали от того, что я желал быть ему сыном, другом, и возвращались к тому, что называл его внутри своей головы гордо «наставник». И уже не понимал, что важно. Хоккей или Тарасов. Тут всё просто: только замени и исключи одно звено из уравнения. Тарасова убрать не получалось, а хоккей — на, пожалуйста, забери. Каждый взгляд, жест, каждое сказанное слово я запоминал и отпечатывал у себя на сетчатке глаза. У Иры руки всегда были чересчур холодные и чужие, пальцы слишком длинные и тонкие, форма ногтей слишком странная и даже местами неровная, как бы девушка не пыталась навести маникюр. А тарасовскими руками нужно было любоваться, пробовать на вкус. Неожиданно мне захотелось, чтобы эти руки, так нежно скользившие сейчас по листу бумаги, так же провели по моему лицу. — А может быть, лучше всего просто сыграть на свободного партнёра, — продолжал Тарасов, — бегущего впереди, который бы и ворвался в зону противника, завершая атаку. «Я не буду смотреть на него… Я не буду смотреть на него, — проговаривал про себя я и, стараясь выглядеть расслабленным, опёрся подбородком о свой кулак. — Моё лицо будет беспристрастным, я буду смотреть исключительно в схему, сдержанность в движениях — это главное, не буду отодвигаться от него и делать такой панический шаг, наоборот, сделаю мимолётное движение…» Когда я склонил голову в сторону тренера и закинул ногу на ногу, вышло так, что повернул малость корпус в сторону мужчины и заставил своё тело прижаться к нему теснее. Было так хорошо, тепло и горячо одновременно. Всю жизнь бы так сидел с ним рядом и кивал каждому его слову. Жар начинался там, где соприкасались наши плечи, пробегая через всё тело, как электрический ток, и устремлялся в то место, где едва соприкасались бёдра. Мне стало почему-то тяжело дышать. — А ещё, Анатолий Владимирович, тут есть вариант, который я припрятал вот тут, — язык кажется ватным и непослушным. Пришлось протянуть руку и показать, что имею ввиду, но при этом постараться не задеть мужчину. Я указал на ещё одну менее крупную схему рядом. Тарасов придвинулся ко мне и наклонил голову к моей руке, которая указывала на схему. Я ощутил его вздох, потому что он слишком сильно выдохнул следующие слова: — Тут главный игрок заранее предугадывает расположение своих партнеров по игре, посылает вслепую шайбу одному из нападающих, — с энтузиазмом продолжал рассказывать мне Тарасов. Он сидел, закинув ногу за ногу. Его левая рука лежала на моей тетради, правой он касался колена. Эти руки были совершенно спокойны. Никаких тебе лишних движений, подумал я. Сам же я перекладывал ручку, чуть-чуть постукивал пальцами о деревянную поверхность стола, ёрзал на стуле, оглядывал тренерскую комнату, словно впервые, и украдкой рассматривал профиль своего тренера. — Либо хоккеисты, находясь в углу поля в зоне противника, также не глядя, посылают шайбу за ворота нападающему или назад, по борту, своему защитнику, — мне чудилось, что меня немного трясёт. Очень надеюсь, что это было не так. Иначе от того, что мы так близко сидим, он заметит моё неспокойствие и задаст вопрос. — Теперь представляешь себе, как нужно, Валер? Кстати, ты не замёрз? — он внимательно оглядывает меня. — Ну, может, чуть-чуть, — нелепо отвечаю я и смущаюсь. «Да когда же я перестану трястись, как осиновый лист, в его присутствии! — отчаянно подумал я. — Постоянно как девчонка веду себя». — Давай я включу обогреватель, что ж ты раньше не сказал? Сейчас быстренько устно прогонишь мне ещё по одной твоей схеме, и закончим на сегодня, — он проговаривает это и поднимается. Подходит к окну, возле которого застыла новинка техники — обогреватель. Передвижная белая батарея на колёсиках с разными кнопочками. Он подключает провод к розетке и, присев на корточки, начинает аккуратно, чтобы не опрокинуть тяжёлую технику, двигать как можно ближе ко мне. Я пытаюсь сорваться, бормоча при этом что-то бессвязное, чтобы помочь ему, но он и слушать не хочет, прерывая меня одним властным движением руки. Придвинув на дистанцию примерно в десять сантиметров, Тарасов довольно поднимается и говорит, заходя за мою спину: — Одевайся теплее, Чебаркуль. Тут у нас плохо отапливают. Мне так приятно от этой маленькой заботы, но в то же время я опять взбешен, какой маленький неумеха. Спину жгло. Ощущая себя идиотом, я очень хотел повернуться посмотреть, как он на меня смотрит, проследить за его реакцией на мои слова. Мне было очень неуютно, когда он вставал вот так позади меня, вне поля моего зрения. Сравнение шло только с хищником. Тарасов им не был, а я не был жертвой, но щекочущий где-то в районе поясницы холодок присутствовал. Осторожно интересуюсь: — Анатолий Владимирович, можно я покажу на магнитной доске схему и попеременно буду пояснять ход действий? — оборачиваюсь, смотрю на него. Странное волнение теснило грудь. Тарасов кивает. Пришлось отодвинуть один стул, чтобы не мешал, в сторону. Я подошёл, перевыстроил на доске схему цветными магнитами и начал объяснение: — Тут нужно представить себе, что эти тактические ходы являются основой тактики команды, — Тарасов фыркнул. У меня на спине выступил пот. — Ясно, что тактическое воспитание хоккеистов для такой игры не представляет большой сложности. Нетрудно и организовать такую тренировку, так как не надо много думать о содержании урока, составлять новые тактические упражнения, поскольку уже есть готовые рецепты на все случаи игры. — Я почти почувствовал, что смог завладеть вниманием тренера. Выстроил стандартную систему, которую показывал мне ещё мой первый тренер на занятиях. Тот говорил нам вызубрить и отточить, а, занимаясь у Тарасова, я понял другое и пытаюсь сейчас поделиться с ним своими наблюдениями. Отложив свою тетрадку на стол, я опёрся одной рукой о спинку стула, за которым ранее сидел, а другую руку засунул в карман брюк. Мне казалось, что именно такая поза будет говорить о моей расслабленности и уверенности в этот момент, хоть всё внутри и кричало об обратном. Прочистив горло, я продолжил: — Подобное натаскивание приводит, по моему мнению, к шаблонности и трафаретности. Хоккеист не может отойти от схем, потому что его партнёры, выполняя задание тренера, стараются придерживаться обусловленной тактики. Успех в такой игре возможен, но непостоянен. Рано или поздно механическая игра отомстит за себя, — в этот момент я опустил взгляд и словно со стороны увидел, как Тарасов встаёт в точно такую же позу и собирается опереться рукой на стул. Прямо так, как стою в данный момент я сам. Его рука опускается не рядом с моей, не на миллиметр дальше или ближе к нему, а находится в нескольких секундах от того, чтобы накрыть своей ладонью поверх. Все движения мигом замедлились, и, с изумлением наблюдая за этим, я скорее ожидал, нежели пытался сопротивляться или убирать свою руку подальше, избегая столкновения. Ощущаю тепло и уверенность его движения. Секундное касание. Я видел, как вздрогнула от неожиданности его рука. А потом отступление, и рука уже спокойно занимает место рядом с моей собственной на той же спинке стула, повторяя беспрекословно мою позу. И меня накрывает от одинаковости наших жестов. Почему? Что происходит? Я ведь даже не смотрю на тебя, но повторяю за тобой твои же жесты. Ты совершаешь то же самое. Отражение я твоё или зеркало? Не смотрю на твое лицо — это выше моих сил сейчас. Просто понимаю, что всё это время наблюдал за танцем наших рук. Вполне возможно, что, когда это произошло, Тарасов видел, куда я смотрел. Дурею, не выдал ли я себя своим поведением. Всё это время из моего рта вырываются какие-то связные слова. Честно, даже удивлён. — Дело в том, что всякая схема, заранее определяющая расположение игроков и их действия, требует определённых условий на поле. Но, если противник знает хотя бы в общих чертах систему игры такой команды, он без особого труда максимально осложнит эти условия и обезвредит команду. — Молодец, Валера, — вроде просто, но оглушающе веришь в правдивость его слов. — Правда? — недоверчиво переспрашиваю я и смотрю на его профиль. — Да, — просто отвечает мне он. Я улыбаюсь. Боже! Кто-нибудь когда-нибудь должен вытереть эту глупую физиономию с моего лица. Мне нужно побыть одному, а то натворю сейчас глупостей. Но сердце продолжает петь одному ему известную песню. Бобров хвалил нас постоянно. Говорил по сто раз на дню, какие мы хоккеисты великолепные, какая у нас манера кооперироваться друг с другом на поле, какое понимание. Когда тебя хвалит Тарасов, ты понимаешь, что заслуживаешь этого, и его фраза не напускная, а чистейшая, как вода из родника, правда. Я начинаю собирать вещи в сумку. Тарасов неспешно наводит порядок на столе. Воцаряется тишина, и она такая уютная, что покидать её не хочется. Мама опять будет ругаться от того, что я пришёл домой так поздно, отец пошутит про мою одним им известную личную жизнь. Вся моя жизнь — это он, этот уставший от всего мира человек, который сейчас стоит ко мне спиной в своём неизменном, таком домашнем бежевом тёплом жилете и клетчатой рубашке с подвёрнутыми вверх рукавами; с его невозможным и всегда прищуренным, близоруким взглядом, потому как очки он надевает редко; голосом, от которого внутри всё сжимается от уважения и предвкушения чего-то. Только он и жажда играть в хоккей. Я осмотрел его кабинет. Мой взгляд натыкается на торшер, который освещает слабым жёлтым светом тренерскую. Он как-то странно наклонен, о чём я незамедлительно сообщаю Тарасову. — Ах да, не знаю, от чего он всё время косится, — мужчина подходит к лампе и пытается её выправить. — Ну-ка, Валер, помоги мне. Я широкими шагами пересекаю комнату и подхожу к Тарасову. — Внизу там попридержи подставку. Я опускаюсь на колени перед тренером, и меня охватывает чувство кульбита где-то в районе горла. Руки сами легли на трёхногую подставку. В тренерской приятно пахло пылью, чёрным чаем, деревом и каким-то лёгким запахом мяты. Я провёл пальцами по железной ножке торшера и, тяжело вздохнув, с силой ухватился её выравнивать. — Так, — медленно проговорил Тарасов. — Ты так её погнёшь. Давай-ка лучше я. Мы поменялись местами. Теперь Тарасов был на коленях и придерживал подставку. Это заставило меня заволноваться от интимности момента и, тут же чертыхнувшись, послать себя куда подальше, стыдясь и злясь. Посмотрев на тёмную макушку сверху вниз, мне захотелось провести рукой по его волосам. — Приподними, пожалуйста, Валер, — тихо попросил Тарасов. Я рывком поднял вверх лампу. Тарасов, повозившись там внизу с чем-то, поднялся и выпрямился. Придирчиво цокнув языком, он ухватился двумя руками за твёрдую прохладную палку лампы. Его руки снова оказались недалеко от моих, что позволило рассмотреть их ещё лучше. — Давай я буду держать, а ты поставь её ровно, — пробормотал тренер. — Тут сбилось немного. Крепко ухватившись, я с силой провернул её и дернул. Ничего не получилось. Злясь на себя, я услышал мягкое: — Сильнее. В голове хлопнуло что-то и взорвалось. Последнее, что я хотел бы испытать, это то, что Тарасов посчитал бы меня слабаком, не умеющим элементарно справиться с дурацкой старой лампой! Стараясь отвлечься от того, как близко мы стоим, я согнул ногу в колене и столкнулся с бедром мужчины. Выдохнув, дёрнул, что есть силы. Лампа поддалась. Облизнув губы, я установил палку на место и только потом заметил запыхавшегося рядом Тарасова. — Вот что значит лампе тридцать лет, да? — насмешливо спросил он, потирая раскрасневшиеся ладони друг о друга. Я вымученно улыбнулся ему в ответ. Трясущимися руками я взъерошил волосы на затылке, вытащил сумку со стула и неловко застыл, не решаясь уйти. — Когда следующая тренировка? — спросил его я. Так неловко спрашивать стало в последнее время. Кажется, что я навязываюсь и хожу к нему уже каждый день, но мне так нравились наши вечера, то, как оставался с ним один на один и беседовал ни о чём; то, как занимался и добивался успехов, пусть и небольших, но видел одобрение в его глазах. Сейчас была сконфуженность и желание быстрее унести отсюда свои по-медвежьи грациозные ноги. Рабочий день давно закончился. На часах уже было полдвенадцатого. Небо было затянуто тяжёлыми тучами. Взгляд мой был прикован к тарасовской фигуре возле стола. Тот обдумал мой вопрос и ответил: — Можешь прийти завтра, как с Бобровым закончите, — в его голос словно при рождении бог добавил стальных ноток. Такого голоса я ни у кого не встречал. Он был словно ленивый, растягивающий слова и в то же время очень серьёзный и сосредоточенный. — Хорошо, — просто ответил я. Тарасов обернулся ко мне и, прищурив свои тёмные глаза, сказал: — Ну, тогда пока. Я мазнул взглядом в его сторону, но в глаза не мог посмотреть. Мне не хотелось прощаться с ним и покидать спокойствие этого кабинета. Да, я любил идти по тёмной улице после его тренировки и чувствовать себя самым счастливым человеком на земле, но и оставлять мужчину одного не хотел. Еле сдерживаясь от желания подойди и обнять тренера, я глупо повторил: — Пока. И тут же вылетел за дверь, отчаянно паникуя и анализируя, что «пока» говорят тому, с кем перешли на ты. Я испугался своей наглости. Она щекотала мне затылок и пробуждала стыд, но мне было приятно, что так случилось. Не прошло и пяти минут, как я легко сбежал по ступенькам спортивной базы, бросил взгляд на свинцовые облака и устремился пешком вдаль по аллее. Через несколько минут после того, как я ушёл, светлая «Волга» отъехала со стоянки, оставив за собой только облачко пыли и завистливые взгляды редких прохожих. Тёмное грозовое небо, казалось, вот-вот коснётся земли. Один за другим последовали пугающие раскаты грома, и, наконец, с неба буквально хлынул поток — мощный, холодный, застилающий всё вокруг серой пеленой, пузырящийся в лужах, наполняющий воздух глухим размеренным шумом. В тот день я промок до нитки, но шёл не спеша и медленно. Силясь сдерживать улыбку, которая рвалась на губы так искренне, что казалось, будто я как минимум выиграл в лотерее сегодня свою двухгодичную зарплату. Тогда я ещё не знал, что запуская этот процесс, я безвозвратно сделаю самое глупое в своей жизни — влюблюсь в Тарасова Анатолия Владимировича.