Ты — мой хоккей

«Если один раз — это случайность, два — совпадение, а три — закономерность, то что тогда четыре? И что пять?»

***

На льду Тарасов — бог. Никто не смотрится гармоничнее него на льду, со свистком и в смешной вязанной шапке каждый раз то синей, то коричневой. Он приходит с новыми идеями не только на тренировку, но и на матч. С каждым разом, что в ЦСКА, что в Сборной СССР, ну, и как же без юношеской команды ЦСКА, в которой мне посчастливилось испытать, что такое тренерство и восстановление с нуля, мы стремимся и ухватываем творческий дух Анатолия Владимировича насчёт той игры, которую нам уготовит судьба. И всегда знаем, потому что чувствуем тренера, а он понимает и верит в нас. — Ты не робот, — говорит мне Тарасов, когда я вступаю в очередное отчаянье от идиотских реплик и наставлений Боброва на тренировках перед НХЛ. — Ты артист, художник, поэт, знающий всё и даже больше о хоккее. Так реши, как играть сегодня, сейчас. Стань для себя тренером. Реши сам, как именно выполнить задачу. Хитрость, Валера! Ведь соперник бывает рассеян и крайне доверчив, даже если он канадец.

***

Помню, в январе он предложил заниматься ещё и по утрам. Выходить в парковую зону на зарядку. Не уверен, что вы понимаете всё точно, поэтому поясню — та зима была очень холодная и суровая, до сорока пяти градусов. И знаете, что мы с ним делали? Правильно. Бежали как можно быстрее, кутались в сто одежд и шли к цели. Маленькими шажками я схватился за его мечту и добивался этого всеми путями, которые он только придумывал. В такую погоду воздух, казалось, замерзал так, что я даже не понимал, как дышать. Лица я не чувствовал, и это не обсуждалось, руки же двигались с интенсивностью такой, чтобы разогреть все мышцы и не дать им закоченеть. Тренировки начинались в новогодние праздники в четыре часа утра. Вы не ослышались, да. Для Тарасова встать позже значило быть раздолбаем и лежебокой. Я не давал усомниться в себе и вставал самоотверженно, ненавидя себя за ту радость, что просыпалась во мне, как только видел его. Мне было неважно, во сколько надо встать, какое его упражнение выполнить или сколько раз заново научиться ездить на коньках после травмы. Я хотел видеть его и делать это чаще, насколько возможно. Он сказал мне: «Если хочешь снова играть, Харламов, то должен думать только о хоккее, спать на клюшках и с утра до вечера беспрерывно гонять шайбу».

***

Сказать, что Тарасов был одержим хоккеем — значит не сказать ничего. Он, образно говоря, двадцать четыре часа в сутки «дышал» этой игрой. Не знаю, когда он спит, правда не знаю. Как-то нас вдвоём заперли на спортивной базе, и нам пришлось устроить там ночлег. Так в тренерской до полуночи горел свет, а уже в четыре утра я сквозь дрёму увидел его за столом, записывающим что-то в тетрадь со скоростью света. Я любовался им за такую преданность хоккею, что она передалась и мне, как данность. Он мне даже снился. Хоккей, конечно же, но, бывало, и тренер тоже.

***

Тарасов звонил мне домой и чётко контролировал мой распорядок дня после выписки из больницы. У Иры тогда возник вопрос, на который я чуть было не ляпнул грубо: «Не твоё дело». Вот что она сказала, когда я стоял в прихожей и кутался в шарф в полчетвертого утра: «А у него всё в порядке с головой, Валера?» Я сдержался и пробормотал что-то типа: «Он это делает для нас». Не хотелось раскрывать карты о том, что я занимаюсь один на один с бывшим тренером.

***

Тарасова не любят в ЦК КПСС и в Спорткомитете. Будем честными… Я не уверен, что его вообще кто-то любит, кроме, может, Татьяны Тарасовой и, кажется, у него ещё дочь есть, помладше. Думаю, они его любят. Мы же его уважаем и ценим, как отца. Не хочется думать о запретном, но я всё ещё вселяю в себя надежду, что помутнение моей ненормальности тренером сгинет. Независимый, дерзкий, хамоватый, но свято верящий в свои методы тренер нажил себе врагов везде, где только можно. Однако он создал целую хоккейную систему, непобедимую, которой не было равных нигде в мире. Даже в НХЛ. Он никогда не показывал, что его расстраивают сплетни за спиной. Тренер в этом отношении показывал себя достойно, если и начинал говорить об этом, то сухо пересказывая, что учудили эти мелкие крысминистры из Куриной Федерации. Когда я выспрашивал, какие именно слова они произносили, он тут же закрывал тему и говорил, что не хочет даже утруждать себя, что-то там припоминая. Лишь однажды он рассказал мне про один случай, бывавший перед тем матчем со Спартаком. Якобы отец одного отпрыска сходил в спорткомитет и высказал в грубой форме председателю своё недовольство методами Тарасова. Я как только это услышал от такого безэмоционального на тот момент мужчины, сразу выдвинул предложение, что это никто иной, как Балашов и его сынуля из Спартака. На что мне Анатолий Владимирович резко ответил: «Валер, какая разница, кто это был, роли не играет, и тебе я не скажу». Было обидно, но мотивы его, безусловно, понимал. Он не хотел, чтоб я обозлился на сотоварища по команде, поэтому сохранял анонимность. Ведь мы больше не ЦСКА, а Сборная СССР, но то, как он произнёс это, навело меня на мысль, что я оказался прав насчёт сынка того лицемера. Здорово раздражаясь от этой новости, чуть не прослушал следующую информацию. Через несколько часов после матча, а время, я так понял, было уже позднее, к А.В. заявился в тренерскую сей родитель, а за спиной его стояла делегация из главнокомандующих чинов. Этот отец, не утрудившись постучать и соблюсти нормы приличия хотя бы в виде приветствия, открыл дверь и завалился к Анатолию Владимировичу с разгневанной тирадой о том, что Тарасов много и сильно чего хочет и требует от команды. Также этот придурок посмел высказать тренеру о том, как он собирает по частям своего ребёнка после каждой тренировки и залечивает побои от его грязных рук. Нет! Вы только послушайте! Тарасов только посетовал насчёт того, что дверь-то хиленькая, старенькая и могла не выдержать такого ярого напора от раздражителя. Я тогда, помню, в ступоре замер и, шокировано распахнув глаза, разглядывая совершенно спокойного на тот момент тренера, решительно не понимал, как он умудряется достойно выходить из таких ситуаций. Анатолий Владимирович сказал ещё то, что меня повеселило: «Лучше б его сын с такой злостью и защитой на воротах стоял. Тогда, может быть, никто бы и не проиграл в матче». После этой фразы я окончательно убедился, что это сын Балашова: тот стоял на воротах Спартака, и игра могла закончиться победой, если б не подкуп судейского состава. Тарасов также сказал, что этот недомерок попросил его захлопнуть свой рот, когда тот попытался ответить, и вышел из кабинета, хлопнув дверью. Что после этого делал вышестоящий Спорткомитет и так понятно… Матч с Брежневым мы выиграли, но какова была цена за это достоинство и честь. Знаете, я не жалею. Тарасов был непокорным, резким и смелым. Этот человек имел своё мнение и привык прислушиваться лишь к нему. Анатолий Владимирович был мудрым и рассудительным тренером. И это не осталось незамеченным вышестоящими органами. Эти качества и привели тренера к изгнанию из хоккея. Но они ошиблись. Хоккей не изгоним, если он в твоём сердце. Ты — мой хоккей, Анатолий Владимирович, ведь если ставить между словами «Тарасов» и «хоккей» какой-то математический знак, то это будет равно (=).

***

Тарасов не стеснялся шутить слегка пошловатыми метафорами. Поначалу я поражался и застывал в восхищении от изящности его фраз, а потом меня накрывало чувство пристыженности и вины. Как-то он залетел в тренерскую с фразой: «Меня директор отымел сейчас». И, не повернув головы, резво отправился к столу, за которым я работал над программой, и начал искать свои бумажки неподалёку. Не зная, что отвечать, я неловко выкручивался фразами из разряда: «Да что вы говорите? Так уж прям, АнатолиВладимирч…» Но его никогда будто и не волновал ответ. Так я начал понимать, что сам создал несуществующую проблему.

***

Казалось, каждая клеточка организма Анатолия Владимировича дышала хоккеем. Он любил поговорить о нём, а я с готовностью слушал и всегда поддерживал беседу. Он был интересным рассказчиком, преподавателем, наставником, человеком. Его мимика будила во мне какие-то уж очень приятные чувства, а голос был так многогранен на свои оттенки, что не получать удовольствия от этого тембра было трудно. Я нашёл в нём всё. Помню мою вторую поездку с ним. Это было доселе спонтанно. Я сидел в раздевалке и расшнуровывал коньки, как он вдруг зашёл со словами: — Не хочешь уехать со мной завтра? Наступила пауза с моей стороны, и, не зная, что ответить, я выдал: — А куда? И не уверен, что такие резкие финансовые потери в моём кошельке были запланированы. — Ярославль, — ответил мне он, облокотившись о железный шкафчик в раздевалке. — О деньгах не беспокойся, всё оплачено, — как я любил его хитрый тон. Согласитесь, звучало странно? — Кем опл…ачено? — удивлённо спрашиваю, отрываясь от расшнуровки. Вздохнув, он отвечает, скрещивая руки на груди: — Понимаешь, я еду с ребятишками на товарищеский матч между пятью командами с районов. Мне час назад позвонила мать одного из детей и сказала, что ребенок слёг с температурой и поездка отменяется. Денег им всё равно не вернут. Всё оплачено, — повторяет он. — Не хочу брать чужого ребенка с собой, лучше уж кого-то сознательного. Ну так что? Какие завтра планы? С одной стороны, мне было приятно, что он предлагает именно мне. С другой… Завтра Бобров должен провести наглядную презентацию подготовки к НХЛ. И об этом замешательстве я сообщаю Тарасову. Он усмехается. — Ну вот, так и знал, ничего интересного не пропустишь. Я соглашаюсь. И он закатывает глаза со словами: — Чему и учу! Тренировки по хоккею прогуливать!

***

И тогда я знакомлюсь в этой поездке с его младшей дочерью Галенькой Тарасовой. Это была шумная маленькая девочка, похожая на отца чуть больше, чем старшая. Тёмненькие волосы, забранные в две косы, тёмно-карие глаза, форма носа — просто копия Тарасовскому, только меньше и по-детскому вздёрнутый вверх. Маленькая девочка была примерно возраста класса третьего или меньше и, как говорил тренер, ничуть не интересовалась хоккеем или фигурным катанием. Зато очень любила книги и ставить окружающих на место, и это здорово вызывало понимающую улыбку у меня. Девочке я сразу понравился, и она даже захотела сидеть со мной в автобусе, но я, чтобы не смущаться лишний раз, уговорил её посидеть с отцом. Даже в голове странно звучало, когда я попросил Галеньку «посидеть с папой». Тьфу! Я-то зачем так его называю? Но на душе было ощущение правильности происходящего. Сидел я опять в наблюдательной позиции прямиком за тарасовским сидением. Со мной сидел мальчишка, тот самый, к которому я испытывал отеческие чувства. Галенька всю дорогу до первой остановки оборачивалась на нас. И я уж было думал, что шибко ей понравился, но всё вышло наоборот. Ей понравился наш с Тарасовым мальчишка. Они приглянулись друг другу, и, пока я выходил подышать воздухом, девочка переползла на моё сидение и переставила мои вещи на своё место рядом с Анатолием Владимировичем. Вернувшись, я замешкался, не зная, что делать, пока Тарасов не вернётся назад. Я застыл в проходе, и за моей спиной чуть погодя нарисовался А.В. с негодованием: — Валера! Ну, ты долго там стоять будешь? — чётко поставленным голосом сказал Тарасов. — Чего зеваешь? Шевелись! Я двинулся в сторону прохода, пропуская тренера. Он остановился со словами: — А, понятно, — мягко заметил он. — Валеру выгнали с его места, да? — и выразительно посмотрел на дочь. Та закапризничала, и выглядело это очень интересно, так как я никогда не видел, как тренер реагирует на такие выходки. И он не разочаровал. — Ну, пап, — жалобно попросила девочка. — Ну, пожалуйста, можно я посижу с ним. — Никаких игр в свадьбу и «дочки-матери», поняла? — тоном, не терпящим возражений, заметил он. Потом перевёл взгляд на мальчишку и сказал ещё строже, — а вы, молодой человек, ведите себя прилично, понятно? Честно, я бы не рискнул приударить за дочерью Тарасова. Тем более после того, как знаю, как может вести себя тренер. Мальчик кивнул. Я сел с Тарасовым и тут же понял, что не знаю, куда себя деть. Расслабиться не получалось, завести разговор тоже, и я опять нашёл спасательный круг в виде созерцания пейзажа за окном. Теперь всё время я не был в состоянии отделаться от того, что постоянно ощущал любые наши с ним столкновения. Это меня не волновало в каком-то извращённом смысле, но я не понимал, почему моё тело реагирует на это так внимательно? Спустя какое-то время я ощутил небольшой тычок локтем и повернулся. Тарасов случайно меня задел, пока лез в свой рюкзак за леденцом. Завидев мой взгляд, он поинтересовался: — Будешь? — свою конфету в этот момент он, быстро прошуршав, сунул в рот и тут же захрумкал. Я улыбнулся и взял себе одну, чуть столкнувшись пальцами с его, и после пробормотал что-то невнятное, походящее на «спасибо, тренер». Тишина стала чуточку уютнее, если можно так выражаться. Просто когда я только пересел, мне казалось, что сама судьба решила поиздеваться надо мной. Украдкой бросая взгляды на тренера, чудилось, что он не совсем доволен тем, что приходится сидеть со мной. Мужчина периодически хмурил брови и сидел исключительно прямо, не разваливая ноги в стороны, как делал тот же самый я. Присмотревшись, убедился, что не отвоёвываю его сидение, а нахожусь в рамках приличий моих собственных стандартов. Скрестив руки на груди, я засмотрелся вдаль и чуть не прослушал, когда водитель показал Тарасову на здание, в котором мы будем обедать. Внезапно Анатолий Владимирович решил поделиться со мной, что он уже второй день читает статьи одного набирающего популярность хоккейного стратега, но, к сожалению, разговор пришлось прервать. Но ненадолго. Когда все вышли, он тут же нагнал меня и продолжил беседу как ни в чём не бывало. Эта мелочь приятно что-то всколыхнула в груди. Мы шли по улице, и Тарасов вдруг раздражённо сказал: — Да где же это здание столовой? Слегка удивившись тому, что он прослушал водителя, увлекаясь беседой, я помог ему, указав на то место, о котором вещал водитель. Тарасов посмотрел на меня и протянул свой рюкзак, говоря при этом: — Кинь это куда-нибудь, — это про рюкзак. — И усади Галю за стол. Я скоро приду. Ну, не привык я! Эти фразы его иногда такие простые, что с них взять? Но я чувствовал себя родным ему. Идиот, одним словом. Кивнув, я взял девочку за руку и отвёл за столик на четверых персон. Поставив рюкзак на кресло, я уселся вместе с Галей и странно притихшим моим бывшим соседом. Тарасов подошёл к нашему столику минуты через три и, проходя мимо, легко подхватил рюкзак и обронил по дороге фразу мужчине-водителю, что плёлся сзади него: — Мы тебе тоже обед заказали, Владимир Леонидович, садись отобедай. Пока не упал, — и, слегка подмигнув мне, удалился за соседний столик к тренеру другой команды. Водитель уселся с нами, и я разозлился. Почему не Тарасов? Я навострил уши, чтобы услышать, о чём говорит Тарасов мужчине, с которым сейчас сидел. Меня потрясло, что диалог, который между нами состоялся десять минут назад, как ни в чём ни бывало возобновился с этим не понятно кем. На душе почему-то стало мерзковато и будто прихлопнуло пыльным мешком сверху. — Дядя Валер, вы чего на папу так долго смотрите? — окликнула меня вдруг дочка тренера. Я испуганно отшатнулся от тарелки и, накрыв ладонью хрупкое плечико, произнёс: — Задумался, — улыбка вымученная или нет? Дальше я заколебался. Хотелось нестерпимо уйти отсюда, но предупредить Тарасова или нет? Я снова посмотрел на него и увидел, как он искренне, слегка приподняв уголки губ, улыбается и что-то тихо отвечает тому тренеру. А тот сидит, весь сияет, как начищенный пятак, и активно жестикулирует. «Засранец этот мужик, — мрачно подумал я. — Вот что в нём особенного? Всего-то лет на десять меня старше, а водит дружбу с таким, как Тарасов. А я как был Харламовым, Чебаркулем, игроком-хоккеистом, так и останусь. Но никогда не стану даже близким к слову «друг». Тарасов всё-таки внимательно относился к возрасту. Поэтому он ко мне так относится. Я никто и ничто. Со мной всегда будут рамки и принципы. Сколько я наблюдал за тренировками Тарасова, он держал на одинаковом расстоянии от себя всех. Эта дистанция не чертилась точной линией, её просто ощущали все окружающие и не смели заступать. Он уважал нас, насколько мог, а мы его. Тарасов хоть и имел репутацию жёсткого тренера, но одинаково ровно относился ко всем своим подопечным. Среди них у него не было ни любимчиков, ни изгоев». И, всё ещё пребывая в сомнении, придя к этим неутешительным выводам, выплюнул, отводя взгляд: — Передай своему папе, что, в случае чего, я на улице всех ждать буду. Пусть не волнуется. — Хорошо, — кивнула она. А я встал и поспешно вышел из тускло освещённого помещения, как обиженный ребёнок. В голове опять били под дых мысли: «Папа, ага, как же! Идиот! Таню ты бы так же попросил? Чтоб папа не волновался?! Ты дурак, Харламов». Нервным зверем я закружил по фойе этого недоресторана, недостоловой. Наконец подобравшись к гардеробу, обнаружил, что обслуживание куда-то смылось. «Замечательно. Просто великолепно, как ещё больший дурак теперь стоять и ждать» — думал я. Оглядевшись, я обнаружил, что тут есть несколько вполне удобных диванов, и присел на один из них подальше от чужих взглядов. Внутри жёг неприятный осадок из разных чувств, которые я не мог объяснить. Это нечто определённое. Мне то жарко, то холодно глубоко в душе. «Ах, вам больно, молодой человек? Вам надо не в хоккей, а в куклы играть, — тарасовские фразы были высечены в памяти так глубоко, что не сотрёшь. — Запомни: тебе не должно быть больно. Забудь про ногу и про своё ‘больно’. Радуйся тренировке. Ра-дуй-ся, Харламов!» Эти слова он сказал мне после недели наших с ним встреч, и они заставили меня перестать наконец себя жалеть окончательно и забыть про недуг. Возможно, узнай он о моём помутнении рассудка на фоне него самого, то смог бы сказать что-то вроде: «Тебе не больно, Харламов!» Он бы нашёл правильные слова. Уверен. Он бы спас меня. Снова. Но я скорее себе язык отрежу и руки, нежели признаюсь в чём-то подобном. Тем более ему. Не можешь преодолеть, жалуешься, значит, нет характера. Такое было правило у нас в хоккее и в жизни. Как бы сильно я ни был охвачен этой чумной болезнью… Не смогу. Потому что уважаю его больше родины и отца кровного. Через некоторое время начала вываливаться толпа, и среди них я увидел Тарасова, неспешно выходящего вместе с Галей. Он вышел в своей зелёной клетчатой рубашке, бежевой жилетке на молнии и обычных чёрных брюках и держался так естественно, с таким достоинством и силой характера, которая не ощущалась так яро ни в ком другом. Я невольно залюбовался невысокой фигурой: сильными жилистыми руками, широкими плечами. Остановившись в около полутора или двух метрах от меня возле стены, Анатолий Владимирович бездумно что-то искал взглядом и одними губами спросил в пустоту: — А где Валера? Галя, которая стояла напротив, тут же нашлась с ответом, но я, выбросив все обиды из головы, не дал ей и слова сказать. — Анатолий Владимирович! — я поднялся из мягкого плена диванного монстра и как-то особенно нежно посмотрел на тренера. Тарасов медленно перевёл на меня взгляд. Страшнейшим оружием были глаза. Тёмно-карие, почти чёрные, они не давали мне покоя. Зачастую мне думалось, что если я буду слишком долго смотреть ему в глаза, то просто провалюсь куда-то далеко в пропасть и не найду там даже самого себя. Это пугало, и поэтому я поспешно перевёл взгляд куда-то в район молнии на его кофте.

***

Я очень рано начал заниматься хоккеем. Мама рассказывала мне, так как я сам почти ничего не помнил из того периода. Со здоровьем моим не всегда всё было гладко. Я часто болел. А когда услышал слово «хоккей», меня за уши было не оттащить от этого занятия. И тогда мы с отцом пошли на отборочные тайком от мамы, так как она всегда была против. И я прошёл. Пришлось соврать, что мне восемь, а не девять из-за того, что я бы был слишком взрослым для подготовки. Всё, что я запомнил из того периода, так это первого тренера. Он был сволочью и тираном, ага. Забавная штука жизнь, не правда ли? Отец рассказывал, что я приходил домой после них и только тогда позволял себе плакать. На тренировках я был молодцом и всегда выжимал все соки, в конце-концов став лучшим из лучших. Вот ей-богу! Не знаю, что такое с детской памятью, но я запомнил себя неумехой и даже не середнячком, а этаким слизняком в команде, над которым все смеялись. Я боялся и уважал тренера, как бы ни ненавидел. И папа тогда сильно удивился, когда я ему с уверенностью сказал, что сидел почти все матчи на скамейке запасных. — Валера, ты чего? А ничего, что ты забивал почти все шайбы, что этот твой тренер наконец выбился после вашего выпуска в Москву и открыл там юношескую хоккейную лигу? И всё благодаря тебе. Я этого не помнил, но одно не смогло стереться из моей памяти никогда. Поцелуй. Мне было десять, и он меня похвалил тогда так сухо и безразлично перед тем, как я должен был перевестись в другую команду к тренеру побольше. И я помню тот момент, когда стал счастлив. И, сказав ему спасибо и попрощавшись, вдруг наклонился и быстро чмокнул в щетинистую щёку. Он так вылупился на меня тогда в немом шоке. Я думал, он меня ударит. Честно, я сам не знаю, что нашло на меня тогда, но выбежал я оттуда наскоро. Но стыд остался до сих пор.

***

— Ну и как тут с кофе, Харламов? Тренер и я стояли посреди коридора, сверля друг друга взглядами. — Буду честен с вами, Анатолий Владимирович, — с улыбкой начал я. — А по-другому, Харламов, со мной у тебя не получится, — фыркнул тренер и опёрся спиной на притвор в дверях. Я усмехнулся и дёрнул уголком губ вверх. — Сильно разбавленный, сахара там и не водилось, а с молоком явный недостаток. Тренер поморщился. — Понятно, — разочарование. — Значит, деньги из бюджета тратить не станем. Я хихикнул. — И то верно, но если так хотите взбодриться, можете попробовать у меня эту бурдятину. — А ты щедрый, Харламов, но я, пожалуй, откажусь, — вздёрнул брови Тарасов. — Ну, значит, мне больше достанется, — сказал я, проклиная себя за какое-то слишком личностное предложение пригубить из моего стакана. — Не возражаю. Мы неловко замолчали. Я присел на краешек стула и скрестил ноги. Тарасов чуть погодя перевёл на меня взгляд и последовал моему примеру. Так мы и застыли в маленьком коридорчике между входом в спортивную базу и выходом наружу. Я с интересом разглядывал свои ботинки минут пять и решил, что надо разнообразить наше чёртово вечно неловкое для меня молчание, и поднялся на ноги. — Пойду посещу их новомодный туалет, — весело оповестил я. Тренер понимающе усмехнулся. Дело в том, что на этой базе нам все хвастались своими веяниями в прогрессе и весь день употребляли забавное для нас двоих с тренером словечко. — Давай, Харламов. Справиться со всем этим захотелось побыстрее, и я поспешил в туалетную комнату, с разочарованием заметив, что всё там, как обычно, устарело. И, уже собираясь покидать кабинку, я услышал голос того тренера, с которым говорил Тарасов на обеде. — Да-да, Эдуард Михайлович, — голос был глухим, словно рукой прикрывали рот. — Вы же меня знаете. Нет-нет. Этот чокнутый сказал лишь о каком-то тренерке, который его завлекает и ничего личного. Но я постараюсь выведать. В скором времени всё будет. Да, спасибо вам. До встречи. Я замер. И сжал кулаки. Боясь выдать себя даже дыханием. «Когда же эти уроды закончатся на его голову, а? — зло подумал я. — Чем только заслужил? Надо было придушить по-настоящему, как только увидел». Я покинул помещение, как только хлопнула дверь. Разговор, подслушанный в туалете, мне решительно не понравился. Тарасов сидел на своём месте, когда я вернулся. Завидев меня, он поднял глаза и, скрестив руки на груди, поинтересовался: — Ну, что, Харламов? — Вам правда интересно? — беспечно начал я. Не мог я ему сказать сейчас о том, что слышал. Я знал, что не поверит он мне вот так просто. — Прогрессом и новыми технологиями там и не пахло. — Ф-у-ух, — вздохнул он. — Вот успокоил. Тогда теперь моя очередь. — Ну, давайте, Анатолий Владимирович, — быстро ответил я, занимая своё место рядом с ним и наблюдая, как теперь поднимается он. Чуть погодя мы сидели вместе с ним и обсуждали окружающие нас мелочи. Я скрещивал ноги, и спустя какое-то время Тарасов занимал такую же позу. — Не хотите сфотографироваться с вон той женщиной, Харламов? — я бросил взгляд туда, куда показывал мне Тарасов. Там была кукла в человеческий рост, с которой радостно фотографировались туристы. Женская кукла в хоккейной форме. — Что вы, — фыркнул я. — Мисс Пластиковая Девушка меня не интересует. Предпочитаю живых, знаете ли, рядом с собой на фотографии. Но, если хотите, пойдёмте. У Тарасова вытянулось лицо, но он быстро овладел собой. Шутки он не воспринимал, когда они были такие, как сейчас. Мягкие, тонкие не в сторону его самого, конечно, это да, ещё переваривались. — Да ладно тебе, Валера, — сказал он. Я знаю, почему так жёстко ответил. Это всё его случайно оброненная фраза со смешком, когда мы сидели, праздновали после тренировки день рождения Михайлова, и речь зашла о гомосексуалистах. Все тогда так смеялись и веселились, но я от чего-то всё больше злился. Парни находили намёки там, где их не было. Гусь даже сказал, что видел пару месяцев назад двух парней, которые какое-то время шли по улице за руки. Все посчитали это извращением и посягательством на их мужественность и целостность. Стало обидно за этих людей. Но добил Тарасов, который отчего-то никогда не выражал мнения в таких вопросах за исключением того момента. — Ай, голубчики? — хитро спросил он. — Нашлись тут кисейные барышни! Ну, а вам-то что переживать, молодцы́? Вы-то все женитесь, ведь так? Это почему-то ещё больше разозлило тогда. — Я не люблю фотографироваться, — раздражаясь, сказал я, вжимаясь в спинку стула. — Пустая трата времени и желание покрасоваться фальшивыми эмоциями. — Верно, — немного удивлённо ответил он, закидывая ногу на ногу. Я повторил его движение, даже не посмотрев на него, спустя пару секунд. А когда заметил, подумал, что с нами, в конце концов, не так? С Тарасовым мне было тяжело. Очень тяжело. С ним не расслабишься, вроде даже не пошутишь вволю. Всегда есть запретные темы, а так хотелось говорить с ним на равных, как с товарищем и тем, кто понимает меня лучше всех. Даже делая вид, что всё нормально, я чувствовал себя всё время каким-то скованным. И все разговоры в конечном счёте сводились у нас снова к хоккею — вольные темы в присутствии тренера кажутся неуместными самому себе, и оттого устаёшь. Хочется расслабиться, забыть о хоккее. Поговорить с ним так, словно завтра не наступит никогда. Ай нет. Завтра тренировка Тарасова, и я пойду на неё с интересом, даже когда мне будет лет сто и на коньках я разве что ползать только смогу… Но пойду. Потому что без Тарасова мне кажется, я и не жил вовсе.

***

Был момент в вашей жизни когда-нибудь, что вы, разговаривая с человеком, каждый раз хотели смыться и говорили ему «до скорого», а он, словно и не слушал, продолжая своё? Мне правда интересно, если да. Потому как я считаю это ужасно нелепой ситуацией, а случилась она со мной вот как. Тренировки всегда кончались для меня слишком быстро и неожиданно. Еле стоя на ногах, я всё равно не мог понять, почему так быстро летит чёртово время. Мне нравилось слушать подковырки Тарасова в мою сторону, то, как он подкидывал мне всё более и более изощренные упражнения и испытывал. И лишь поэтому я каждый раз после душа и разоружения от формы стремился к нему в тренерскую попрощаться и вместо прощальных слов что-то у него спросить. Обычно всегда это была мелочь, но сегодня я задал глобальный вопрос. — А что после Канады? Он взглянул на меня поверх очков. — А что ты хочешь, Валера? Я замялся. Так как не думал над этим совершенно. — Я не знаю, Анатолий Владимирович. Как-то не думал, — замерев в проходе, ответил ему тогда. — Не думал он, — обречённо вздохнул тренер. — А пора бы, Валера! Кто думать кроме тебя-то будет? Давно пора знать, что ты будешь… Зазвонил телефон. Тренер раздражённо поднял трубку. — Да? — сердито произнес он. — Скоро приду. Ужинайте. Нет… Нет, не нужно. Всё, давай, я на работе. «Жена», — глухо отозвалось в голове. На том конце провода не хотели, видимо, прерывать беседу. — Ну, купи-купи, — пробормотал тренер. — Да знаю я… Я мялся в проходе и не знал, что делать. Поэтому решил, что стоять и подслушивать, если можно попрощаться и забыть разговор? Вздохнув, я наконец выдал: — Я пошёл тогда. До свиданья, Анатолий Владимир… Тренер положил как раз трубку и устало протёр глаза ладонями. — Ты понимаешь, что я не смогу дать тебе ответа пока ты сам его не найдёшь внутри себя, Валер? — ответил он и просканировал меня своими до странного усталыми и такими обеспокоенными глазами. — Тебе же не пять лет, когда папа решает, на какую игру вы пойдёте сегодня, а мама готовит тебе одежу к выходу, Харламов! Я замямлил: — Да, конечно, — выдохнул воздух через нос. — Я… Подумаю над этим. Но вы вернётесь же? — Куда я вернусь, Валера? — не предвещающим ничего хорошего голосом спросил Тарасов, скользя по моему лицу внимательным взглядом. — В команду. Тарасов скривился и собирался что-то ответить мне, как снова раздался телефонный бряк. — Да? — раздражено схватил трубку он. — Я же уже сказал! Да понял я, понял… Нет, ты не станешь…  — Ну… — начал я переминаясь с носка на пятку. — Тогда до завтра? — и только я отвернулся к выходу, намереваясь сделать шаг за порог, как услышал падение телефонной трубки обратно на аппарат. Краснея и лихорадочно размышляя, уж не специально ли всё именно так и не считает ли меня Тарасов придурком, я развернулся опять к нему. — Я не вернусь, Валера. И просить их не стану, — спокойно ответил тренер, и я всмотрелся в его лицо, ища в нём тень насмешки над моими выкрутасами. И не нашёл. — Давайте я попрошу! Нельзя же так, Анатолий Владимирович. — Валера-а! — моё имя прокатилось с растянутым «а». — Никто унижаться не будет. Никогда! Понял меня? — он сердито взглянул на меня и поднялся из-за стола, подходя ко мне. Я опустил глаза и замолчал. Тарасов подошёл ближе и замер где-то поблизости. — Ты понял меня? — повторился вопрос. — Я не могу обещать… — начал я, срываясь в дыхании. На плечо опустилась рука. — Валера… Телефон зазвонил снова. — Да что ж такое-то! — громогласно выругался Тарасов. — Сказал же! Скоро буду. В два широких шага он снова оказался у телефона и сорвал трубку. — Ну?! — недобро посмотрев куда-то в угол кабинета. — Я тебе говорил… Всё ещё на работе, разве непонятно? Ты можешь решить это сама? — ловко подхватив прядь тёмных волос, упавшую на лоб, он продолжил. — Приду домой и поговорим, а сейчас я занят. Да… да. Честно, я не пытался смыться, просто в этот раз разговор затянулся. И, простояв минут пять, всё-таки рискнул к третьей попытке. Медленно поворачиваясь к двери, я робко посмотрел на замершего с телефоном тренера и ляпнул: — Вот теперь точно до скорого, — и, сжав зубы, повернулся и сделал шаг к двери. Брямк! «Да что за хренотень?!» — зло подумал я и разочарованно повернулся обратно и с мукой на лице поднял взгляд на тренера. Тот стоял и тяжело дышал, глядя куда-то в сторону. — Валера, ты даёшь мне слово? — неожиданно спросил он. — Даю, — вымученно процедил я. Тренер замолчал, и я, чуть погодя, подошёл к стеллажу, что-то перебирая. Он молчал, и я тоже, поэтому решив, что наконец всё… — Я тогда… — растерянно проговорил я, всё ещё пребывая на месте. — Валер, подойди и помоги мне достать ту книгу, — словно не слыша всё это время мои попытки к бегству, произнёс задумчиво Тарасов. Я уже, кажется, вспотел от этих неловкостей и подошёл на расстояние чуть меньше вытянутой руки. — Вот ту, — пробормотал он, смотря на полку каким-то странным взглядом. — Да, хорошо, — вяло ответил я и вытянул руку, хватаясь за корешок. Тарасов в это время встал за моей спиной и, видимо, что-то выглядывал на своём столе. Телефон опять дал о себе знать. — Да что такое, — сухо произнёс Тарасов и неспешно придвинулся к телефону. К этому моменту я уже достал книгу и подошёл к Анатолию Владимировичу. Тот стоял у телефона и что-то устало объяснял в который раз собеседнику на том проводе. Я сверлил взглядом его спину достаточно долго, и он, взглянув на меня, пару раз хлопнул ресницами и сделал неопределённый жест рукой в сторону стола. Наклонившись чуть вбок, я аккуратно положил книгу на стол, и в этот момент Тарасов решил резко повернуться. Мужчина толкнул меня плечом и со звонким бряканьем выронил трубку и свалил телефонный аппарат на пол. Испуганно замерев на месте, я смотрел, как Тарасов, ругаясь сквозь зубы, наклоняется за ним, и ощутил, что слишком близко стою к нему, не сразу. Лишь почувствовав, как он наклонился и прижался бедром к моему боку, я отпрыгнул как можно дальше от него. Не понимая, почему так волнуюсь, я вцепился в столешницу руками и принялся постукивать костяшками пальцев по столу. Тарасов, собрав телефон на место, поднял трубку и, разочарованно выдохнув, прислонил её к груди и сказал мне: — Потом договорим, — процедил разочарованно он. — Не расстроишься? — Всё нормально, — удивлённо отвечаю. — Тогда пока, — коротко отвечает он и кивает мне. — Пока, — быстро отвечаю и с облегчением наконец иду в сторону двери, боясь, что снова надо будет развернуться. Но не сейчас.

***

Он опять по обыкновению стоял рядом со своим столом и упирался ладонями в столешницу, проверяя мои задания. — Валера, ты не бог, чтобы предвидеть, как поведут себя ребята в данной ситуации, понимаешь? — в упор посмотрев на меня, спросил он. — Да, знаю. Просто казалось очевидным, что они сделают такой ход, — пожал плечами я. Тарасов чуть наклонился ко мне вперёд и ответил: — Ничто не может быть очевидным. А тем более поведение своих подопечных. Не нравятся мне эти фразы. Я боюсь разоблачения. — Но как тогда составлять эти задания? — Они должны воспитывать, а не решать за них, какой сделать выбор, — авторитетно заметил Тарасов. — Я понимаю. Теперь да. Он ещё долго со мной разговаривал на тему выбора и задач для тренировочных моментов, а время шло и шло. В такие моменты я не хотел думать, сколько времени он тратит на одного меня и почему так не спешит домой. Мне не хотелось позволять себе думать, что ему нравится мой интерес к предмету. И к нему как к личности. Но уходить я не хотел.

***

Однажды он назначил тренировку на выходной день. На тот момент это уже было после НХЛ, когда его восстановили в должности тренера сборной. Он спросил, готовы ли мы пожертвовать отгулом, и парни ответили как-то вяло и очень неопределённо. Меня это злило. Ведь тренер стольким жертвует ради нас, оболтусов! Мог бы преспокойненько себе дома отдыхать… Ай нет, всё время нам посвящает. Я чуть было не рассмеялся, когда понял, что сказал «Тарасов» и «отдых» в одном предложении. — Ну что, бойцы? — с важным видом начал он, довольно ухмыляясь. Не к добру. Да. — Как насчёт того, чтобы завтра прикатиться на лёд в семь утра? Парни замолчали. Никто отчего-то не отвечал, и меня это смущало и напрягало. Да, мне тоже тяжело и я устаю, но разочаровать его я не смог бы никогда. Даже отменю поход в кино с Иришкой ради этого. Тарасов вздыхает. — Что-то я не слышу энтузиазма, а? Я не выдержал. Мне было стыдно. — Я согласен, Анатолий Владимирович, — отозвался я. — Мне приятно, Харламов, но в ЗАГС не пойдём, — скучающим тоном ответил Тарасов. — Рано ещё. Прищурившись на него в ответ, я вдруг услышал тихое чертыханье Пети Ляпкина — новичка без двух месяцев в команде. — Ну, тяжело же… — причитал рыжеволосый парень. — А когда отдыхать, скажите на милость? — Тяжело, говоришь, Петруша? — холодно ответил тренер. — А ты пойди на завод устройся, может, легче будет?! Парень обиженно насупился, а ребята расхохотались.

***

В выходной пришёл только я. Представляете? Такого не было ещё на моей памяти, но, выйдя на лёд, я понял, что он пуст. Тарасов стоял, перегнувшись через бортик, и, завидев меня, изогнул тёмную изящную бровь, как-то не особо удивляясь, говоря следующие слова: — А другого я и не ждал, Чебаркуль, — спокойно продолжая. — Так и знал, что только ты один и придёшь. Я не совсем понял, почему он был так в этом уверен. Щекочущее рёбра беспокойство и тепло от его слов разлилось по телу. — Значит так, Харламов, ты сегодня выиграл почётный приз — моё пристальное внимание и двойную нагрузку! — с весельем оповестил он. Ну, спасибо, Анатолий Владимирович.

***

Те, кто «погулял» накануне, сейчас буквально стонали. Организм был и без того обезвожен, а Тарасов запрещал игрокам во время занятий пить воду. Я исхитрился, взял с собой бутылку воды и сел на скамейку запасных. — Валера, не вздумай им воду из раздевалки носить! — кричал Тарасов с середины площадки. Но они потихоньку, незаметно для тренера, пока тот кричал на очередного «сопледуя», подкатывались ко мне под разными предлогами. Дескать, шнурок у них развязался, ленту наклеить на крюк или клюшку поменять. А сами со словами: — Харламов, будь другом! Дай глоток сделать! — пригнувшись за борт: главное, чтобы не видел тренер. Я, конечно, давал, но тоже боялся выволочки от Тарасова, если бы он заметил, несдобровать мне сегодня. При Тарасове мы не могли и подумать о том, чтобы возражать нашему тренеру. Что бы он ни сказал, это было законом, истиной окончательной и не подлежащей обсуждению. Поэтому в день, когда «все провинились, кроме Харламова» никто и не думал ныть. Все понимали, что заслужили. Я всегда ещё после тренировок оставался на уборку. Да-да. По идее мы должны были все за собой убираться, но очень часто оставались забытые у бортиков шайбы и различный инвентарь. Не раз наблюдая, как Тарасов молча подбирает за нами разбросанные игрушки, я стыдился. Ещё Анатолий Владимирович не совсем уж и бывал здоров с возрастом. У него было что-то со спиной, и от этого ему в последствии стало тяжеловато выходить к нам на тренировках на лёд. Жалости он не любил и всегда соответствовал своим требованиям как к себе, так и к нам. Но больно ему было. А я помогал чем мог.

***

Тарасов как-то устроил собрание, и его не было в тренерской больше трёх часов. Уходить, не попрощавшись с ним, я считал крайне неуважительным и после этого себя ненавидел от того, как грызла меня матушка-совесть. Просидев ещё немного, я заприметил его стул. Этакое почётное место. Трон самого Тарасова. Мне никто не запрещал садиться в него, но отчего-то казалось, что нравоучения последуют обязательно. Тарасов не любил, когда касались его вещей. Оглядевшись по сторонам и прислушиваясь к тишине, я осторожно поднялся со своего места и медленной, крадущейся походкой направился к злополучному месту. Огладив деревянную, отполированную поверхность спинки стула, моя рука натолкнулась на что-то мягкое на ощупь. Удивлённо посмотрев, я понял, что это извечная тарасовская жилетка. Я присел на его стул, закинул ногу на ногу и почувствовал себя, как говорится, в своей тарелке. Изучая переплетения и вязку на жилете, мне вдруг захотелось схватить эту тряпку и прижаться к ней лицом, вдыхая аромат. Тут же устыдившись собственных мыслей, я лишь снова осторожно коснулся жилета кончиками пальцев. В этот момент я подумал, что даже не могу ответить на вопрос: приятно ли пахнет Тарасов? Не знаю, как для других, но для меня запах многое значил в человеке. Мама пахла приятно. Её хотелось обнимать и оберегать, сжимая свои объятия крепче и скрывать от этого мира. Отец же пах, как хороший знакомый, чуть резко и по-мужски. Ира обдавала меня свежестью и остужала разгорячённые мысли. А какой аромат у Тарасова? Я не знал, не принюхивался никогда и сейчас, если бы он зашёл, даже тут же выдал бы себя своим сопением. Гипнотизируя ткань, я вдруг понял, что могу сделать это прямо сейчас. Без суда и осуждения чьего-либо. По телу прошёлся страх. И не разоблачения, а того, вдруг этот собственный аромат… тарасовский мне не понравится и вызовет отторжение? Тогда это не увяжется с тем пазлом в моей голове и рухнет. А ещё был стыд. Всепоглощающий и всеобъемлющий. Он готов был обглодать меня до костей. Став самому себе противным, словно я таракан, случайно забежавший в тренерские хоромы. Поспешно поднявшись со стула, я отошёл, не отводя взгляда от жилетки, и думал: «Почему? Так просто же. Подойди и коснись. Так нет же». Я снова подошел к стулу и наклонился так близко, как только мог, но тем не менее не касаясь ткани носом. Недостаточно, чтобы понять, уловить аромат. «Как же стыдно!» — думал я.— Извращенец же какой-то! Ненормальный…» Я отодвинулся снова и замер, не отводя взгляда от проклятого куска материала. А ведь правда, пять шагов — и я бы многое понял, но, представив себе реалистично, как Тарасов бы на такое отреагировал, отшатнулся прочь. Собрав наскоро вещи в сумку, кое-как я вышел из тренерской, не погасив свет. Заранее зная, что, бредя по сонной улице, буду трепать себе нервы тем, что не дождался Тарасова лишь для того, чтобы попрощаться с ним.