Ты — мой хоккей

Меня всегда поражала человеческая несправедливость. Уже ведь, кажется, абсурднее и быть не может. «Ай нет, ещё как да может», — смеётся хозяюшка-судьба. Иногда сидишь себе и думаешь, что так не бывает, что кто-то сейчас выпрыгнет из своеобразной табакерки и крикнет: «Шутка! Я тебя провёл, старый недотёпа! А ты мне поверил». Но никто не показывается, чтобы это сказать и задорно подмигнуть. Случается, приходишь после тяжёлой рабочей недели и стоп себе думаешь, а не дурак ли ты? Ибо если все остальные считают, что так можно, так по-скотски, а ты думаешь себе обратное, что нельзя, то дурачьё-то ты, получается? Что-то кричит в тебе без умолку, сворачивается в тугой комок, о том, что так люди не поступают, так дела не ведутся, а жить так — значит засолить себя в банку и ждать смерти от собственного окисления. Поэтому борешься, кусаешься и скалишь зубы. Пока ещё можешь. Все правила этого мира, что вбивали тебе в период отрочества, вмиг становятся незначительными. Будто повзрослев, вы должны выкинуть всё, чему вас учили прежде, и перестать быть похожими на людей, на самих себя. Стать лишь тем, кого называют неприятным, скользким словом. Но на деле те, кто остаётся у обороны и борется за свои слова и принципы, кто не отступит, не прогнётся под сводом мелких крысятников, те и становятся теми, кого зовут неприятным словом. И тогда задаёшься вопросом, а что, вообще, правильно-то было? Почему весь мир словно вверх тормашками перевёрнутым становится? Люди, достойные уважения своими поступками и словами, — их опускают на дно, в тюрьму без кислорода; а те, кто строит козни за спинами товарищей и друзей, кто смеет предавать и обманывать — вот таких возносят к небесам на пьедестал почёта. Хоть завой от бессилия и непонимания этой дурацкой уродливой схемы. Волей-неволей вспоминаешь путь Христа и даже начинаешь уважать и жалеть его, хоть и не верил никогда в эти сказки на одну ночь, на жизнь, что рано или поздно всё станет хорошо где-то там за горизонтом. Сказывается научно-материалистическое мировоззрение века, в котором мне суждено было родится, и власть, которая вбивала нам в голову, что от бога проку нет и дороги вперёд тоже. Знаете, но если и нет от него прока, то какого лешего вы все идёте по головам друг у друга? Неужели всё, что вас держало, — это Господь и страх о каре небесной? Тогда вы ещё более мелкие сошки, чем я думал, Советская партия. За такие слова садят так далеко, что и клочка твоей захудалой куртёнки родственники не сыщут, а может, и их тоже после твоих слов никто и не найдёт. Очень опасно в наше время говорить правду и быть недовольным, уж поверьте, и чудится, будто ведь во все времена так оно и было. У людей отбирают надежду и забивают в голову смирение. Вечная драма этой жизни. Кто пытается перечить, тот получит по шее. Нас ведь с детства, с горшка, с пелёнок учат повиновению и послушанию. Вот только зачем жить вообще, если хочется задохнуться от такого, на стену залезть? Тарасов — вот, кто учил быть непокорным и жрать землю, на которой вырос. Не тот это человек, который скажет тебе:  — Валера, ты потерпи, промолчи, а то ведь заморят. Вот отец мог попросить меня смолчать, мама и подавно, а он… Потому что сам не такой! Потому что правильный и такой, что дыхание перехватывает, когда смотришь на него такого всего несломленного. На такого хочется равняться. К нему хочется подойти, встать рядом плечом к плечу и сказать, что мол, я тут, не оставлю тебя и любого… любого, понимаешь, за тебя, за то, что важно. С таким командиром и за родину стоять хочется, и врага не пропустить к детям родным, и каждый-каждый листик на дереве сохранить. Потому, что веришь в него. Видишь, что правда бывает пусть и горькой, но она ценнее. Но одного понять не можешь: почему хорошие люди должны так страдать? И почему ты один видишь их суть, когда другие так откровенно слепы? Когда внутри всё возгорается уважением и гордостью за такого человека, когда думаешь, как же стране повезло, что он не уехал ещё ребёнком, а делает именно её великой… Не ценят, не хотят видеть. Закрылись в свои «выгодно» на семь ржавых замков и только пинка выдают. Бьют. Щедро дают тумаки и говорят такие вещи в адрес этого человека, что хочется истерически рассмеяться им в лица и постучать по их лысоватым пустым головешкам. Тренер стал мастером спорта ни много ни мало в тридцать один год. Для меня это что-то да значило. Человек, открывший хоккей, превративший его в поле боя и верности родине. Это больше, чем спорт. Тарасов в этой игре показывал и учил не только как побеждать, но и как жить. Правильно или нет — решать только тебе. Он бился до последнего вздоха, по-другому и не бывает. Повезло тому, кто прошёл и выстоял с ним плечом к плечу все эти годы. Тот, кто стал ему товарищем и другом. Этот мужчина был сделан из стали и был самой опасной и весомой фигурой в советской спорте. Люди его боялись и уважали, другие терпеть не могли и давили, а он не ломался. Почти никогда… Всего пару раз я видел слабость и то, кажется, что и не должен был. После игры в 72-м на вершине тренера попросили с его места. Этот диалог был очень мерзким, и самое печальное, что я его всё-таки узнал. Тарасова попросили добровольно подать в отставку: так потребовало руководство страны. Почему? Не это важно. Все и так знали почему. Главное тут — Как? Тарасову сказали, если он не уйдёт по собственному, то его очень хорошо прижмут. Вспоминаю это всё, и всего дёргает от ярости. Анатолию Владимировичу, не стесняясь, сказали, что выбор у него был ещё на игре, сейчас его нет. За «неповиновение» ему грозились присудить обвинения, ладно, там о физическом насилии над командой. Этого и доказать бы не смогли, потому что ребята бы не сдали. Тарасову сказали очень тонким и жеманно-мерзким тоном, что, возможно, он получит телеграмму о повестке в суд о сексуальном насилии. Тренер тогда горько усмехнулся и спросил:  — Ишь, чего выдумали! Кого мне там насиловать, позвольте поинтересоваться, клюшки что ли? На что руководство так же туманно и хитро заметило: — Как кого? А бойцы ваши из ЦСКА? Тарасов весь натянулся, как струна перед последней нотой. И руководство добавило: — Если вы знакомы с нашими законами, товарищ Тарасов, то, может быть, припомните, что гомосексуализму, как продукту разложения эксплуататорских классов, которые не знают, что делать, в социалистическом обществе, основанном на здоровых принципах, вообще не должно быть места в нормальном обществе. И если не уйдёте, мы вам устроим это. Вас не возьмут даже улицы мести, какое уж там тренерство. Наше законодательство, исходя из принципа защиты общества, предусматривает наказание лишь в тех случаях, когда объектом интереса гомосексуалиста становятся люди незащищённые, то есть, товарищ Тарасов, ваши подопечные, над которыми вы имеете власть. — Вы можете ненавидеть меня — это ничуть меня не волнует. Но вы, видимо, совсем перестали считаться с хоккеем. У меня складывается впечатление, что некоторым вышестоящим (назвал фамилии) нравится думать, что, убрав меня из хоккея, у них дела сразу же пойдут в гору. Медальки себе прикупите, кубков наворуете. У меня лично нет никакого желания вас переубеждать, господа, а коль так, то я пойду вам навстречу, лишний раз не полетите в Канаду. А если и полетите, то с такой игрой над Советским Союзом будут смеяться ещё добрый десяток лет, — и добавил глухо, — и не забудут. Давайте сюда ваши листочки. Тарасов молча подписал все бумаги и вышел из кабинета. Откуда я это знаю? Татьяна Тарасова — удивительная женщина, такая же, как её отец, и она рассказала, что было с Тарасовым после отстранения и, если честно, я очень испугался, и моё сердце затопило такой болью за этого человека, что, придя домой после нашего с ней разговора, я просто сорвался с катушек. Я разбил себе руки об стену, так как меня трясло и выворачивало от тревоги, злости и ненависти; разнёс всю комнату и зарыдал. Ужасно, когда ты — здоровый и сильный парень — всегда должен быть сильным и стойким, тебе положено, просто срываешься в один момент. Слабость и унижение — вот, что чувствует мужчина, когда его так разрывать начинает. И легче ему не становится, а только хуже, ведь если девочки, выплакавшись, могут после найти себе сильное плечо рядом, то мужчины не такие. У них есть только они сами и вера. Если в нас поверит женщина — мы горы свернём. Со мной случилось немного другое. В меня сначала перестал верить самый сильный мужчина, потом перестала верить любимая женщина, а потом я сломался. И, если бы Тарасов не переболел и не пришёл тогда ко мне во дворик возле больницы, не сел рядом на скамейку и хорошенько не встряхнул, я бы не поднялся. Потому что я не он. И как он нашёл в себе силы, когда потерял всё, что у него было? Как он смог? Тарасов ведь тяжело это пережил. Он хотел быть на льду с нами, а не смотреть игру на крошечном экране. И это они у него отняли! И из-за этого я так сильно зол. Но всё это пустое, как сказал бы Тарасов. Только представьте, сколько времени мы тратим на слёзы, самокопание и ненависть? И это ещё малый список наших идиотских занятий. Сложите время вашей депрессии за всю жизнь, и получится лет пять! Вы ужаснётесь, честно говорю. Тогда-то я и перестал себя жалеть. Это было неприятно поначалу, но очень мне нужно. Это же просто, как завязать шнурки. Ну, взгрустнул немного, но не затягивай с этим, а то потеряешь много времени. Тарасов говорил, что, когда становишься старше, уже и знать не знаешь, сколько времени тебе отведено. Поэтому и гнал, как молодой, а мы за ним. Он не был самодуром. Они не имели права так говорить о нём. Да, он очень эмоционален на тренировках, но без хамства. От одной его фразы «молодой человек» у меня кровь стыла в жилах. Он знал, чем кого зацепить.

***

После того как мы уже съездили в Канаду, а я продолжал ходить на индивидуальные тренировки с Анатолием Владимировичем, кое-что произошло. У тренера были какие-то проблемы, точно не знаю, но я стал замечать изменения в его поведении ещё до того рокового события, когда всё раскрылось и я поговорил с Таней. Однажды я пришёл на тренировку и заметил, что он сидит и смотрит в одну точку, не мигая. Я подошёл ближе, и он обернулся, тогда всё и пропало. Его глаза были какие-то воспалённые, словно он не спал или плакал. Но нет, последнего точно не могло быть, только не от Тарасова. Он как-то тяжело вздохнул и попросил меня, что уже было само по себе удивительно: — Валера, здравствуй. Перекати сюда инвентарь для клюшковедов, будь другом. Я сегодня наклониться чего-то не могу. Я внимательно посмотрел на него, тогда и внутри сжалось что-то. Хотел подойти и погладить его по лбу, положить руку на плечо и, заглянув в глаза, сказать: — Я сделаю. Всё сделаю. Будь уверен. Я знал, чего стоили ему эти слова «не могу». Это что-то серьёзное. Я молча кивнул и сделал то, что он попросил. На следующую тренировку я пришёл раньше него и уже всё вытащил на лёд без его подсказок и просьб. Но как-то он попросил немыслимое. Я пришёл на тренировку. Мальчишки уже собрались и вовсю строились, а Тарасов как-то очень устало и изнеможённо выглядел. Это меня забеспокоило, но я, не подав виду, отправился в строй. Тарасов начал пояснять что-то насчёт того, чем мы будем заниматься сегодня, а ребята, по обыкновению, делились с ним новостями из школы и жизни. Я видел, как Тарасов устал, но даже он не решался прервать восторженные голоса мальчиков. Они были так искренни в своём порыве, так доверяли ему, как отцу прямо. На сердце потеплело, и я с улыбкой усмирил ребят: — Эй, шпана, тише. Тренер уже устал слушать ваш трёп, а время тренировки не резиновое! Тарасов улыбнулся мне уголками губ и сказал: — Да, дайте мне уйти домой уже, — я в шоке поднял глаза на тренера. — Я приболел, и сегодня за вами посмотрит Валера. Если кто-то, — строго оглядев воспитанников, сказал он, — будет баловаться… На следующей тренировке вы узнаете, какой я бываю в гневе. Всем понятно? Послышалось дружное согласие, а я всё ещё смотрел на тренера с вопросом. Он подошёл ко мне неспешно и, обхватив за плечо, извинился: — Ты уж не серчай, Харламов, еле на ногах стою. Простыл опять после поездки, а иммунитет к старости стал ни к чёрту… Просто посиди с ними и потом расскажи, кто шалил, ладно? — внимательные карие глаза прямо напротив моих собственных. — Конечно, — чуть хрипло проговорил я. — Выздоравливайте, Анатолий Владимирович. Всё будет хорошо у нас, не переживайте. — Не сомневаюсь, — криво ухмыльнулся он. — Куда с таким тренером пропасть-то? Я смутился от его слов. Опять ёрничает на моё полученное «мастер спорта», всё забыть не может. Когда я ему докладывал на следующий день или два о том, как всё прошло, то уже наблюдал обычного Тарасова, будто не он выглядел так уязвимо совсем недавно. Он фыркнул и сказал мне: — Ребята все в восторге после того, как ты меня заменял, — лениво заметил Тарасов, впиваясь в меня взглядом. — Пришли ко мне на тренировку вчера и сказали, что я их не жёстко тренирую, представляешь? Что же ты с ними такого делал, а, Валерий? — хитро прищурился он и облокотился на свой стол рукой. Замешкался и стало стыдно. Ну как я посмел своевольничать, не спросив его? Вот попортил теперь его ребят. — Да ничего такого, Анатолий Владимирович, — проговорил я и опустил глаза в пол. — Нет, я конечно, не подрывал вашего авторитета и не кричал на них так, как вы умеете… «Хоть и пытался, командир хренов!» — угрюмо подумал я. Тарасов рассмеялся. — Ну, а задания какие им давал помимо мною назначенных? — спросил он. «Мне крышка, да?» — единственная мысль тогда. Стало так противно и стыдно за себя, что пытался держать марку, пока его нет. Нет, я отличался, конечно, от Тарасова по манере преподавания, но и вести по-другому не решался, не умел, ибо привыкли бойцы не ко мне, Валерию Борисовичу, а к нему, к тарасовскому подходу. — Так это самое… — я даже зажмурился, и в глазах защекотало от обиды отчего-то. — Мы с ними «вертолётики» сначала, а потом с клюшками я их по полю взад вперёд на коленках отправил… Не грузики же им таскать. — Не грузики, — спокойно повторил Тарасов и чуть наклонил голову, разглядывая меня всего сжавшегося и сконфуженного. — Ты не думай, Валер, я же не ругаю тебя, в конце концов. Молодец, что не растерялся. Уважаю. Поднял на него глаза, и мой стыд всё равно никуда не делся. Голос дрожал и предавал, но я выпалил ему на одном дыхании: — Извините меня, Анатолий Владимирович. Мне очень неловко за мою самодеятельность. Я не хотел своевольничать… Тарасов удивлённо сказал мне: — Не переживай ты так, Валер. Всё, что ни делается, — то к лучшему, — и, так по-тарасовски вздохнув, сказал уже с прежней весёлостью в голосе. — Вот ещё немного, и меня заменять начнёшь, старика. Нет-нет-нет-нет. Что он такое говорит? — Куда вам, Анатолий Владимирович? — возмущённо спросил я. Тарасов, пригладив выбившиеся из причёски волосы, ответил: — На пенсию, Валера, на пенсию… Старый же, пятьдесят уже. Я немного шокирован был, ибо, ну, Тарасов точно не выглядел на этот возраст. Да и с определением у людей возраста у меня были проблемы. Всё, что я мог отличать, — это «старый», «мужик» и «молодец-румяный». Тарасов тянул на «мужика», но не на другое. — Какие пятьдесят? Что вы такое говорите? — тараторю. — А до пенсии вам ещё очень далеко, и вы не старый нисколько. Ухмылка почти превратилась в улыбку, но в следующий момент тренер отвёл глаза. — Достаточно. Работать надо. И правда, разговорились мы не по делу что-то.

***

Приближалось то время, которое у хоккеистов называется «выдох», или по-простому «отпуск». Расходились мы все негласно, начиная от маленьких сорванцов до больших и коренастых парней, и даже наши тренера уезжали на свои любимые грядки и переползали в удобные плетёные кресла. Много времени нам не давали: всего-то полтора месяца, но и это уже было само по себе подарком. Когда вы живёте в таком бешеном темпе, будто готовитесь каждый день на войну, вам бывает тяжеловато и отключится даже в отпуске не всегда получается, а если и выходит, то, что говорится, по-максимуму. Забываешься, что был ты однажды хоккеистом Харламовым, словно и не про тебя всё это. Вот это уже плохо, так как, вернувшись, трудно наверстать. Но отдохнул хоть на славу, да? Оставался последний день, когда я могу прийти к Тарасову потренироваться, и для меня это было самое грустное событие. Оно щекотало что-то внутри и заставляло подниматься из души тот самый осадок, который и назывался «меланхолия». Не хотел говорить, что буду скучать по нему, но придётся, видимо. Ведь подумаешь, полтора месяца, правда? Это шесть недель, сорок два дня и тысяча восемь часов, половину из которых я буду спать. Вы не подумайте, это не приступ дамской влюблённости, а просто точные науки давались мне очень хорошо в школе, и я сходу вычислял, сколько времени мне оставалось до важных мероприятий. Так, бывало, что в детстве я частенько высчитывал, сколько мне осталось до следующего похода на площадку с ребятами, когда я уже тренировался в юношеской лиге, а когда был совсем ещё маленьким мальчиком, то до городских матчей команд. На ЦСКА я впервые сходил, когда мне было двенадцать лет, и забыть не мог. Тогда платили по рублю (а не по три), и отец долго не мог скопить нам втроём денег — он, я, да Нинка. Мама не очень любила хоккей и лишь позже, понимая, что меня не оттянешь, стала приходить уже на мои матчи. Ни одного не пропускала. Привязался я к Тарасову, прирос к нему будто. И страшно, и гадко, и грустно, и больно, но, если бы не то счастье, которое не пойми откуда бралось, стоило завидеть его, я бы бросил это занятие. Когда мы прощались на выходные дни, я долго ночами в постели размышлял, чем он бывает занят, стоит всему прекратиться. Превращается ли он в кого-то абсолютно другого, мне незнакомого? Я не знал, и видеть Тарасова в тренерской с чашкой чая и конфетами было пределом моих исследований. Но так хотелось нестерпимо увидеть, и щемило в груди от этой мысли. Девчонкой я себя называл за такие думы. Ну, а как ещё-то? Ведь это Нине, маме, Ире — им положено так скучать и страдать, а нам-то что? Мы, когда с пути сбиваемся, просто сидим с ними рядышком и понимаем, что да пусть всё рухнет и горит синим пламенем, но они с нами будут; мы их обнимем и ласково в лоб поцелуем, вытрем их слёзы за то, что переживали за нас. А я что? Почему наоборот-то? Конечно, не так радикально. Я не плакал по Тарасову, но вы всё и так знаете… что уж тут говорить. Мне невыносимо хотелось остаться с ним и не прощаться даже на час, а тут полтора месяца. Не видеть, не знать, как он. Пытка же какая-то. Поэтому, немного совсем подумав, я решил, что хочу напоследок оставить ему что-то, чтобы помнил обо мне, дураке Харламове. Я решил подарить ему подарок и отблагодарить его за всё, что он для меня сделал. Мне это было очень важно, и пока бы я не решился, внутри бы ныло тупой болью в районе сердца. «Дурачьё, — вздохнул я. — Несусветное». Не сказать, что я был оригинален в выборе подарка, но и придумать большого не мог. Книга? А какая? Ещё спросит, а сам-то я читал её. Сигары? Так он, может, и не курит, раз нас ругает так рьяно. Парфюм? Уж увольте, это перебор. Я решил, что достану ему хорошего чёрного индийского чая. Вполне себе классика эдакая. Мало кому не угодишь таким выбором. Я поговорил с мамой, а она со знакомой подругой, что работала в военторге, и мы достали мне самую лучшую, жестяную коробку чёрного цвета, на которой информация-то была вся: «Чай индийский чёрный». Вот и вся информация. Мама ещё поинтересовалась, может, ему коньяк достать хороший или конфет каких. Я чуть не расхохотался, представляя, как я вваливаюсь на тренировку к Анатолию Владимировичу с набором: конфеты в коробке и коньяк подмышкой. Нет-нет-нет. Это уже абсурд моего восприятия, видно, но с таким набором не хватало только букета и тортика, а ещё меня в костюмчик мой серый приодеть — и тогда картина маслом. Тарасов посмотрит как на умалишённого, у виска повертит и выставит за дверь. Поэтому чай. И чёрный обязательно. Ничего лишнего. Я собрался с духом, засунул подарок в плетёный узелок и поехал на своём трамвайчике на тренировку. Потренировавшись с ребятами, я заметил, что не я один собирался отблагодарить Анатолия Владимировича за помощь. Приходила парочка родителей и пыталось подарить Тарасову сначала букет, потом один отец попытался впихнуть в руки упорно сопротивляющемуся тренеру коньяк. «Всё, как и предвиделось», — констатировал я. Если бы этот букет принесла не женщина, а мужчина, я уверен, Тарасов бы не понял и оскорбился бы. Ей он цветы вернул и сказал, что женщине не в пору покупать мужчинам цветы, и подарил ей коробку конфет, неизвестно откуда взявшуюся. Я даже непонятно с чего завёлся от такого поворота событий. А мать одного из хоккеистов только рассмеялась очень смущённо и поблагодарила за такую галантность со стороны тренера. Мужик же с коньяком был отправлен далеко и с песнями, получив от Тарасова лишь «я не пью и вам не советую». А слова о том, что коньяк-то хороший и такой грех не испить, были встречены сердитым взглядом, и этот самый напиток затолкали дарившему в тот же самый пиджак, откуда и достали его. Я немного даже оробел от таких представлений и решил дождаться конца дня, когда мы с Тарасовым будем вдвоём в кабинете тактику отрабатывать. Один мальчик принёс Тарасову торт и был вознаграждён вопросом: — Вадик, а ты сам давно торты ел? Мальчик замешкался, но ответил: — Давно. Тарасов вздохнул и продолжил: — Ну, так что ж ты, Вадик, мне-то его несёшь? Садись с обормотами чай пить, я вам даже его заварю, а маме ты своей скажи, что торт тренеру очень понравился. «Что за человек, а?» — улыбнувшись, подумал я. Наконец всё затихло. Все ребята разбрелись по домам, а мы с Тарасовым переползли в его тренерскую за стол работать. Мне становилось очень спокойно и так хорошо, по-домашнему там рядом с ним. И от этого отказываться было сложнее всего. Час пролетел незаметно с нашими, ставшими уже такими родными тихими диалогами в кабинете и парочкой чашек чая между делом, а потом ожесточённым спором о том, кто прав в своих тактических ухищрениях. О да, я буду скучать по этому кабинету и уставшему мужчине в бежевом тёплом жилете. С его вечно зализанными назад волосами, но только лишь в этом помещении они давали себе волю, и каждая прядка волос словно переставала чувствовать себя обязанной и плавно спадала на лоб. Я стеснялся даже про себя-то произнести, не то что вслух сказать, что Тарасову так больше шло. Он будто десяток лет сбрасывал, когда становился таким расслабленным в тренерской, когда откидывался на спинку стула, надевал свой жилет и брал в руки книгу, водрузив на нос свои очки. Но эти волосы, никогда прежде не привлекавшие мой взгляд, когда находились в своём совершенном порядке, манили, стоило одному волоску выбиться из порядка. А дальше они россыпью и с каждым поворотом головы тренера всё больше разлохмачивались, и уже тёмная чёлка начинала лезть в глаза, и Тарасов то сдувал её сердито, то убирал в сторону рукой. И это очаровывало меня, хоть и не должно было. Анатолий Владимирович поднялся со стула и начал неспешно наводить порядок на столе. Это был знак, что время, отведённое на наши посиделки, уже давно кончилось, и пора собираться. Я неловко встал, тоже навёл порядок вместе с тренером и, покрутившись на носках, подошёл к тому углу, куда поставил свой пакет. Ладони отчего-то вспотели, и стало страшно. Схватив грубую ткань сетки, я выпрямился и обернулся к Тарасову. Он занимался своими делами как ни в чём не бывало. Сейчас он комкал тонкими пальцами какие-то старые листочки с записями, и свободной рукой чётким выверенным движением отправлял их в корзину для мусора. Я помялся с ноги на ногу и, выдохнув, как перед прыжком, начал говорить, хоть заранее и не готовился: — Анатолий Владимирович, я знаю, что вы не любите подарков, — и это было чистейшей правдой. Если тренеру кто-то что и дарил, а тот принимал, то он делал это с таким отсутствующим видом, будто это всё к нему не относится. Многие бы посчитали это грубостью, так как он даже «спасибо» редко на такое говорил. — Но я не мог не поблагодарить вас за то, что вы делаете для меня, — я старался смотреть ему в глаза, но взгляд становился расфокусированным. Тарасов присел на краешек стола, внимательно смотря при этом на меня. Я уже отсюда чувствовал его недовольство. — Подарки должны быть полезными… И поэтому вот, — я протянул ему пакет и, видя, что он не подходит, сделал несколько широких шагов в его сторону, пока не оказался прямо перед ним. — Отказа я не приму, — добавил я уверенно и посмотрел ему в глаза. Тарасов раздосадованно цокнул языком и как-то обречённо ответил: — Валера-а! Ты же видел, скольких я сегодня развернул с подношениями? Не в подарках дело. Мне ничего не нужно от вас, и тратиться на такую чушь — самое последнее дело. Забирай свой чай уже, Харламов. — Я отказа не приму, Анатолий Владимирович, — быстро и отчаянно выпалил я. — Не обижайте меня, Анатолий Владимирович, пожалуйста. Не понравится — передарите, — добавил так же поспешно. Тарасов долго на меня смотрел в смятении и всё не решался взять пакет. Уж не взятку же я ему даю, в конце концов! Мне будет очень приятно, если он его примет, как не поймёт же! Да я бы ему всё-всё отдал, да только, видите, не хочет он. Взяв пакет и даже не заглянув туда, он начал говорить: — Валера, чтобы в последний… Последний раз подобное происходило, понял? — Тарасов казался очень серьёзным, а мне отчего-то стало весело. — Да-да-да, — ответил я, но по интонации слышалось обратное. — Конечно, что вы. Подхватив сумку, я пошёл к выходу, продолжая отвечать ему, возмущённому, что нет, конечно, какие подарки и вам, Анатолий Владимирович, да-да-да, последний раз такое. Ха-ха, три раза! Ну, он что, правда думает, что мне не нравится, как он смутился от этого, и я не подарю ему ничего снова? Вот уж глупость!