Ты — мой хоккей

Я тебе ничего не скажу, И тебя не встревожу ничуть, И о том, что я молча твержу, Не решусь ни за что намекнуть.

***

Харламов Я чувствовал в нём своё будущее в какой-то мере. Он, в свою очередь, отдалённо, как мне казалось, импонировал мне. Но только отдалённо. Я мог ехать на тренировку, и просто вдруг внезапно в груди начинало подниматься чувство то восторга и радости, то отвращения к самому себе и неуверенности. Приходилось чаще за собой следить, так как я совершенно на автомате улыбался и становился человеком-праздником при виде своего тренера. Однажды я даже подошёл к зеркалу, чтобы взглянуть, какой я улыбкой одариваю Тарасова, и понял, что ничего нелепее не видывал в своей жизни. На меня смотрел полный болван с влюблённым взором, и, как бы я ни хотел это скрыть… Зрачки расширены. Я как раз стоял в раздевалке перед зеркалом, уже одетый, и услышал голос Тарасова. Чёрные колодцы почти скрыли радужку, что ещё немного, и я бы соревновался с Анатолием Владимировичем за звание 'у кого глаза темнее'. Притом, что мой цвет глаз был голубым. Мои жесты при виде тренера хоть и были достаточно сдержанны, всё равно часто становились смущёнными, будто мне пятнадцать, и я зову одноклассницу в кино впервые. Ладони потели, ну, не смех ли! Улыбка такая, что лицевые мышцы, кажется, напряжены до отказа, и сейчас что-то треснет, расколется. С лица можно было бы прочитать всё моё истинное отношение к Тарасову. Не сказать, что я смирился со своей аморальностью к другому мужчине, почти отцу по возрасту. Просто я не зацикливался на анализе своих чувств к тренеру настолько, чтобы испугаться. А ведь это страшило меня до чёртиков. Стоило случайной и опасной мысли подойти близко к моему сознанию, то я опасливо озирался и делал ноги. Я и знать не желал, что за эмоции бурлят во мне. Решил оставить их, пока они однажды не рванут, как вода из-под развороченной плотины, сворачивая на своём пути малейшее сомнение. Мало того, что я ходил подобно лампочке при виде Тарасова — самого сурового мужика в Советском Союзе, так ещё и эмоции свои разбирать и по полочкам раскладывать, что ли? Совсем до уровня девчонки я себе не мог позволить спуститься, считая это крайне недостойным занятием для настоящего мужчины. Мы не читаем романов и не думаем полдня о чувствах и любви. Такие занятия и вовсе не должны нас волновать, но что-то прыгало испуганно в груди при виде тренера, и говорить иногда было сложнее обычного, а уж случайные касания замечать с таким вниманием, будто на воротах стоишь, а не беседуешь просто. Я боялся всё испортить и думал, что начнут понимать меня неправильно за мои улыбки и отношение, поэтому я стал давить в себе это. Душить, чтоб не казалось на свету больше. Хотел быть понятым и знал, что не будет этого. Не хотел я обезобразить то единственное, что у меня есть сейчас, такими сильными эмоциями. Правда ведь, что становлюсь очень счастливым после того, как побываю у Тарасова, потому что знаю, делаю наконец что-то важное. И за это горит огонь в сердце, за это борются. Рядом есть он. Просто хочу уважать этого человека и быть нормальным. Быть педерастом в советское время — да кто вы, чтобы знать это? Об этом не то что не говорят, но и не думают. Никто такого не позволяет, а вот в мою чумную башку теперь лезут такие мысли, и хоть выжги! Откуда? Откуда они во мне взялись-то? Это лечится? Где? Скажите, родименькие, подсобите. Доказать себе хотел и ему, что если человек сказал себе «могу», то он это сделает, несмотря ни на что. Мечтал, чтобы Тарасов видел, что таким, как Харламов, нет цены. Быть правильно понятым — вот, чего я желал. Но и это не получалось. Мысли, словно тёмные тени, начали подползать ко мне по ночам. Бывало, мне снился хоккей, и где-то в тишине я урывками слышал голос Анатолия Владимировича. О чём он говорил, я не помнил обычно на утро. Но случился как-то сон настолько постыдный для меня, что и вспоминать сердце сжимается в противный комок. Я себя презирал, товарищи, и очень сильно. Избить бы хотел, если бы мог. Даже за мой сон, виделось, будто уже садят меня по статье 121 в тюрьму или лагерь. Сейчас почти сократились случаи осуждения гомосексуалистов, но лет десять назад активно сажали в год по тысяче человек. Это считалось почти фашизмом у нас. Страшнее смерти сесть в тюрьму за это. Пятно на всей семье и не только на тебе. Я любил свою семью и, если на себя мне было плевать, то на отца и мать никак нет. А уж… Что говорить о Тарасове, то я бы себе руки собственноручно выломал, чем сделал бы хоть один недостойный уважения жест в его сторону. Моё «нет» в голове звучит твёрдо, и «стоп» ещё жёстче. Не зная ещё толком своих желаний, я понимал, что не смог бы унизить его, и даже в том странном сновидении это он зажимал меня у стены и делал что-то душащее и такое, от чего не откажешься и слово не можешь вымолвить, так как боишься сорваться на стон или крик, сам ещё не понимаешь. Больше всего ненавидели содомитов, выбирающих себе предосудительную пассивную роль. Иногда достаточно иметь миловидную внешность и слабый характер, так говорят про тех, кто подставляется. Я презирал всё это. Не знаю, что меня бесило и стыдило больше: я или узкость взглядов окружения. Угроза «опидарасить» часто использовалась органами в своих целях для давления. То, что это тогда произошло с Тарасовым, что на него пытались надавить подобным способом… Я не хотел верить в такое. Они всерьёз хотели пустить слухи о том, что тренер вступает с нами в «неуставные отношения», или о тиранической власти старших над новобранцами. Якобы просто слабые вынуждены подчиняться более сильным, а гомосексуальный акт закрепляет эти отношения, по их мнению. Всё было грязью, и я давился этим, захлёбывался и понимал, что могу запачкать Тарасова. Как можно думать, что Тарасов из «этих»? Да, он несдержан, но он семейный человек! Что за намёки про «обслужи дедушку»? Мы же не в тюремных нравах выросли. Я не хотел ему такой же участи, как себе. Поэтому моя болезнь — моя казнь. Мрачный приговор я себе выставил: советский «голубой» Валерий Харламов — не хоккеист, не мужик. Не мог отчаянно ничего понять и жил в страхе от самого себя. Как поговаривали про таких, как, кажется, теперь был я: «Половое извращение, посягательство на нормальный уклад в области половых отношений». Иногда думается, что, не будь всяких чувств, было бы проще. Ещё сложнее в них разбираться и понимать самому точно, что ощущаешь, а что надумал. Очень злюсь на себя, не хочу наломать дров, а в такие минуты я всё чаще думаю, что больной. Поэтому — не думать о чувствах, не знать, не смотреть смело-открыто. Успокаивать себя, заглушать в себе то, что с трудом ещё не разорвало тебя самого на кусочки. Не переиграть демона, не выиграть у собственных желаний, только терпеть и драться и иногда давать волю, чтобы совсем не лишиться ума. Забывать друг друга рано или поздно придётся нам с Тарасовым, а это не то, что я хотел. Остаться покуда можешь — вот оно. Задержал дыхание на миг. В голове мясорубка. Ты ведь не примешь ничего из того, что чувствую сейчас. Тарасов, ты ведь самый дорогой, родной для меня человек. Я слышу стук собственного сердца, когда только вижу тебя. Весь отпуск я тосковал по тебе, хотелось приехать увидеться, но для меня это лезть в чужую жизнь. Задавался вопросами: зачем лезть к нему, напоминать о себе, любить его? Нахрена ему всё это от такого сосунка, как я?

***

Тарасов Бобров заявил, что Харламов на турнир сразу после первой игры с канадцами не едет. Опустили парня. Меня сдёрнули с места, теперь его отчего-то. Не найти нам с Харламовым друзей среди высокого начальства Советского Спорткомитета. Новость о том, что Харламова оставили, была из разряда невероятных. Но не для врачей, разумеется. Валера тренировался так неистово, гордо, с честью и с таким упрямством, он был в прекрасной форме, даже несмотря на травму выкарабкался, и чувствовал я в нём, что очень ждёт поездки в Канаду даже не столь ради победы или денег, а собираясь на неё, словно понимая, что она может стать последней для него. Я и знать не знал, пока Харламов не пришёл на тренировку, словно по обычаю, когда должен был быть в Канаде на суперсерии. Я аж охренел и потерял дар речи, когда его увидел. — Здравствуйте, — Харламов мнётся в проходе, не решаясь зайти, но потом вздыхает и спрашивает как-то отчаянно. — Можно, я у вас немного посижу? Я знаю, что вы не ведёте сегодня тренировку, но я не помешаю, честно. Я молча кивнул. Харламов сделал несколько шагов внутрь помещения и осмотрелся. Глядя куда-то вдаль безучастным взглядом, он выдавил из себя: — А меня вот… Сказали: «дома посиди за слова свои правдивые». Так и сказали, — фыркает.  Будто правда это проблема для них. — Харламов, — голос сиплый, но я откашливаюсь торопливо. — Я аж охренел. Ты, Валера? Что с тобой сегодня? В календаре запутался, или я чего намудрил? Ты почему не на суперсерии? — Так сказал же, — Харламов взглянул на меня так… по-взрослому, что ли. Открыто, смело, с тоской, но мрачной решимостью. — За правду дома посиди. Не взял меня Бобров, — и голову опустил, в пол уставился. — Маркс твою Энгельс! Они там совсем отупели? — в шоке выдохнул я. Харламов даже голову поднял и с весёлостью какой-то посмотрел. Валера выглядел не ахти: взгляд потухший, никакой совсем, и чувствовался в нём надломок, того гляди сорвётся и ударит кого-то или зарыдает, поэтому я сказал первое, что пришло в голову, когда Харламов буркнул мне, что его не взяли. — Я сейчас чайник поставлю. Где ты там, Валера? Ты садись на стул, нечего стоять. Будешь печенье? Тут где-то оставалось немного… — Ничего в рот как-то не лезет даже, Анатолий Владимирович… — голос был глухим, и, подумайте только, он даже дрожал, и это расстроило меня тогда. Не порядок, Валерий Борисович, не раскисать, кому сказал. — А это надо подсластить, — ответил я ему, оборачиваясь через плечо и наблюдая краем глаза, как он неловко уселся на табурете, который я поставил прямо напротив своего на маленькое расстояние. Возможно, будем задевать друг друга коленями. Это я не рассчитал, но ничего, ему нужна встряска. — Что он сказал, этот Бобров тебе? — Сказал, что устроит мне кузькину мать и что моя единственная проблема — это то, что я не могу держать язык за зубами и говорю всё в лицо. — Это проблема? — спрашиваю. — Ну, по его мнению, да, — вздыхает Валера и скрещивает ноги в коленях, задевает меня и неловко замирает на месте. — Орал, чтобы я ему в глаза смотрел, — говорит мне и поднимает взгляд. — Уж не знаю, что ему приелся этот зрительный контакт со мной. А ещё… Через полчаса своего рассказа Валера наконец замолчал. Бобров просто-напросто «отцепил» Харламова за какое-то неуважительное отношение к руководству и сказал, что парень недостаточно интенсивно тренируется. Слепой он там, что ли, этот Бобров? Если Харламов не тренируется, то я фигурист, стало быть. Я оборвал тогда телефон Кулагину и не допросился вразумений почти никаких. Бобров давал жалкие отговорки о том, что Харламов ещё слишком молодой игрок для сборной и готовиться ему лучше по плану ЦСКА. Зуб на меня точит, а не на Валеру. За это хотелось разнести свой кабинет, но пришлось лишь выпить чаю и сказать поникшему Харламову: — Бегать надо по двадцать-тридцать минут каждый день. Тогда в ноябре-декабре ты уже будешь в хорошей форме. Будешь проходить усиленную спецподготовку у меня. Мы покажем им, что такое ЦСКА! Ишь они носы морщат… Сборная! Ещё отыграешь на турнире «Известий» и начнёшь готовиться к чемпионату мира. Харламов ответил: — Я всё понимаю, я дал вам слово… Понимаю, что даже после восстановления от травмы, а это всё благодаря вам, может быть, и не дотягиваю до второго тура ещё с канадцами… Знаю, что в чём-то не хорош, самооценка не завышена. Почему вы мне поручаете работу с молодёжью, я тоже понимаю… Сделаю всё, чтобы играть снова. Но одного не понимаю: почему он так меня не терпит? — А ты его почему? — спокойно спрашиваю. — А он не в хоккей играть должен, а в бирюльки. — Он боится тебя и того, что ты подорвёшь его авторитет перед командой. Харламов улыбается. — А уже поздно. Со мной или без — он уже его потерял. Игрок суперкласса Валерий Борисович остался тогда на полгода в Москве. И, как оказалось, на мою окончательную погибель. Опасно иногда бывает начинать понимать своих учеников. Ещё, случается, и сам хочешь понять и находишь такой же ответ, какой давно нашёл внутри себя и зарыл, покуда в гроб не заколотили бы. Забывать друг друга — вот, что нужно нам с Харламовым было. Слишком хорошо я начал понимать его, а он меня. Иногда даже фразы мои за меня наперёд договаривал… Дожили, нечего сказать. Не сходиться, а коли судьба сложилась так, что развела меня и хоккей, то уходить, а не сидеть в зале ожидания. Харламов и говорил со мной, будто знает меня как облупленного, в чём нуждался. Это и зацепило. Правда — слишком глубокая рана. Самый дорогой человек — Валерий Борисович Харламов. Вот и вся правда, которую я получил, пообщавшись с тобой. Восстановление после травмы семнадцатого игрока было не только его: он будто зашивал все мои прорехи глубоко в груди, собирал меня по кусочкам, как целёхонького, а то распался весь, старый пень. Я ведь двигался к нему по встречке и не замечал, думал, сам валю напролом на него, как обычно делал по жизни. Где ты, мальчик? Где ты был, Чебаркуль? И почему на мою голову взялся?