Ты — мой хоккей

Москва, 1973 год

Мы с Ирой давно жили вдвоём. Она постоянно пропадала на учёбе, а я на тренировках. Когда я возвращался домой после полуночи от Тарасова, она уже спала. А вставал утром я обычно раньше неё и бежал на зарядку в парк. Опять к Тарасову. После разминки возвращался домой, будил Иришку и готовил нам завтрак. Мы всегда завтракали вместе с ней. Это единственное, что ещё было у наших отношений. Нет, конечно, существовали ещё выходные, но и их тратили, будто впустую. У неё мог нарисоваться факультатив внезапно, либо меня дёрнет Анатолий Владимирович с предложением о тренировке. Я же никогда не отказывал ему. Так не могло продолжаться вечно. Ира, никогда не выяснявшая отношений, однажды подошла ко мне с упрёком: — Ты всегда проводишь больше времени с ним, — она не кричала, но возмущения и обиды в её голосе было, хоть ложками черпай. — Да с кем, Ириша? — я сидел утром по обыкновению с газетой в руках и попивал чай из кружки. — Вечно твой Тарасов на первом месте, — зло сказала девушка, усаживаясь на стул и хватаясь за чашку с таким же напитком, что был налит и у меня. — Ты же постоянно говоришь о нём. Абсолютно в любом диалоге! — Не о нём я говорю. А о хоккее, — всё, что только и смог выдавить из себя я. — Интересный у вас хоккей, Валерий Борисович, — как-то невесело хохотнула она. И от этого смеха у меня мурашки побежали по позвоночнику. — Да тебя хлебом не корми, дай словечко ляпнуть о тренере этом! — Ир, скажи, что на тебя нашло, я поправлю… — начал я. Девушка стремительно поднялась со стула и упёрлась о стол тонкими хрупкими руками, обтянутыми тканью ночнушки и, нависая надо мной, чётко чеканя слова, произнесла: — Я, конечно, могу понять, тренер там, наставник, человек замечательный, но не в постели же об этом говорить, Валерий Борисович, — она вздохнула и будто надломилась вся мигом. — Вот скажи мне, когда мы любовью занимаемся, ты о ком думаешь? О хоккее тоже? Теперь я вскочил, как ошпаренный. Меня схватил ужас от её слов. Я и понять не мог, что она может что-то там понять. Да, я говорил о Тарасове, и часто. Ну, просто сдержаться не можешь, когда видишь тренера каждый день, его поступки, словечки эти прибаутошные… — Что? — только и смог хрипнуть я. — Валера, — нехорошим тихим голосом сказала Ира. — Ты вчера глаза закрывал всё то время, когда мы были наедине, а потом сразу же после всего первой твоей фразой было: «Ты бы видела, как Анатолий Владимирович сегодня поспорил со мной. И проиграл мне, представляешь?», — она посмотрела на меня в упор. — Ты за дуру-то меня не держи, ладно? Я ведь терпеть не стану. И это не первый раз уже, понимаешь? Я просто говорить тебе не хотела. Я как вкопанный смотрел на неё и не мог и слова произнести. — Ты дашь мне ответ? — тихо повторила она. — Какой ответ? — тупо переспросил я пересохшими вмиг губами. — О ком ты думаешь в то время, пока мы занимаемся… — она усмехнулась так горько, что меня затопило чувство вины, — … любовью? Обо мне? О хоккее? — до этого смотревшая куда-то в район моего плеча Ира посмотрела на меня очень серьёзно. — Или… Мне даже стыдно такое произносить, Валерий Борисович. Ты думаешь о своём тренере? Я вытаращил на неё глаза. Сердце гулко стукнуло. Я не рассчитывал, что мысли мои постыдные могут быть заметны кому-то, кроме меня самого. Я же не подавал даже вида никому. Ира знает что-то обо мне, а я сам нет. С минуту я стоял, пытаясь взять себя в руки. — Не говори ерунды… — попросил её я. — Не выдумывай всякую чепуху, пожалуйста, Ириша. — Ты закрыл глаза, — не терпящим возражения тоном сказала она. — Обычно ты менее хочешь этого, когда смотришь на меня, — выразительным взглядом глянув в мою сторону, она подошла к столику и начала обтирать с него беленькой тряпкой крошки. — И в последнее время ты предпочитаешь всё больше именно… Не смотреть. А ещё ты не заговорил сразу о своём… хоккее, — это слово она выплюнула будто. — А заговорил о Тарасове. Мне продолжать, Валера? — она развернулась и зло посмотрела на меня. — Да что ты… — я подавился воздухом. Меня внезапно начало трясти. — Валера, я просто хотела, чтобы ты был честным хотя бы если не со мной, то с самим собой, — негромко произнесла она и обхватила вдруг себя за плечи, отворачиваясь. — Я не глупая же, всё вижу. Ты даже приходишь от него другим… Весь светишься, как влюблённый. Я пыталась, Валера, наладить всё между нами, но у меня не получается. Не получается! — она пересекла комнату и подошла к кухонному столику и, теребя в руках тряпку, зачем-то отобрала у меня чашку и начала дрожащими руками обтирать её. — Ты такой после него… — она глубоко вздохнула. — Счастливый. Я тоже хочу быть счастлива, Валера, понимаешь? — она подняла на меня взгляд, и в её голубых, таких светлых глазах стояли слёзы. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Мне казалось, что у меня началось головокружение и я упаду прямо сейчас с табурета. Хотелось рассмеяться и исколотить что-то. — Ты думаешь, что… — начинаю я севшим до безумия голосом. — Я вам умную вещь скажу, Валерий Борисович, — говорит так, будто мы не о том беседу ведём. — Только вы не обижайтесь, но мне кажется, что вы вполне себе… любите его. Так обычно не говорят о двух мужчинах. Но вы и не мужчины, а дорогие друг другу люди, — отворачивается она. «Любишь? Вот уж причуда нашла на тебя, Харламов», — испуганно бьётся в мозгу мысль. А Ира тем временем, слегка вымученно улыбнувшись, говорит мне: — Милый Валера, ты ведь не мой больше, да и я не была твоею никогда. — Кто у тебя? — как-то устало и без злости спрашиваю я. Понимаю, что нормальный мужчина должен был уже давно сделать такой женщине предложение и носить на руках, но я не он. — А в этом мы с вами, Валерий Борисович, похожи, — совершенно возмутительно отвечает мне она с весёлостью в голосе. «Что это за перемены в настроении такие у неё?» — думается мне тогда. — В чём мы с вами похожи, Ирина Сергеевна? — подхватывая тон беседы, спрашиваю. — Профессор мой, Леонид Васильевич, по литературе в институте назначил меня любимою женой. — Чудеса, да и только, — отвечаю я до боли знакомой фразой Анатолия Владимировича. — Ты только не торопись, Ирина Сергеевна. Успеешь ещё. Не читайте, люди, до обеда советские газеты. Знаю, что других нет. Никаких вот и не читайте. Отвлеклись на работу любимую и потеряли девушку. А вообще, газеты не виноваты, не будем их судить почём зря. Ведь слово «любимую» должно быть не к работе, а к той, что сердце завоевала. Меня завоевали хоккей и Тарасов. Давно там флаг ЦСКА выставили, на этом я и проиграл всё, что было доселе нормальным.

***

Отпуск мой прошёл быстро, хоть и печально. Отдохнул я на славу, что даже отвык от всего этого сброда нелепых мыслей в голове. Но идти на тренировку к Тарасову мне было теперь страшно, непривычно и щекочуще приятно. Да, смесь получалась странноватая и тревожная. К Тарасову я выехал пораньше, так как опаздывать он мне запретил. Было мучительно стыдно из-за той вольности, что я позволил себе, когда обнял его во второй раз. В груди что-то начало жечь, и я тут же откинул от себя эти мысли прочь. «Не думай, — пронеслось в голове. — Так спокойнее жить будешь». Работало, по правде, на какое-то время, что уж врать. Но стоило им начать сворачивать куда-то не туда, то сразу будто буря во мне какая-то начинала набирать свои обороты и готова была меня затянуть в вихрь эмоций. Хотелось смеяться истерично, запрокинув голову, когда я случайно начинал припоминать, то, что происходило между мной и Тарасовым. Ну, знаете, эдакие мелочи. Сердце прыгало и зависало в районе горла где-то в неопределённости. Поэтому запретил себе размышлять об этом. Зачем думать и искать намёки там, где их нет, верно? Глупить я не любил, хоть многие и называли меня очень порывистым и взбалмошным молодым человеком. И однозначно не хотел довести себя до состояния исступленности своими думами об анализе наших взаимоотношений с Тарасовым. Я даже себе запрещал думать, что ему приятно, может, со мной как с человеком разговаривать. Стоило только одной случайной мысли затесаться, я, испуганно вздрогнув, гнал её куда подальше от себя. Это пугало и вызывало приятное тепло в груди от того, что я могу быть прав, и давало глупую надежду. Именно поэтому я «стоп» себе и подумал. Ведь я-то дурак, а Тарасов нет. И, если мне кажется, что, думая о нём что-то грязное и неправильное, он не догадается, то на деле всё обернётся против меня. И так уже думалось, что он что-то знает. Как его восстановили в должности, наши отношения не поменялись прям очень сильно, но иной раз думал я, что он издевается надо мной. Ну, иначе не назовешь всё то, что он говорил мне.

***

— Ну что, молодые люди, предлагаю вам заняться футболом, пока погодка хорошая, — ухмыляется Тарасов, оглядывая нас. — А то зря вас морозить на стадионе. Прогреетесь, пока есть возможность. — Какой футбол, Анатолий Владимирович? Мы же хоккеисты, как-никак, — говорит кто-то из команды. — А, молодой человек, вы, верно, не знаете, — щурится тренер и подходит к бортику там, где на скамейке запасных сидим мы. — Футбол — это тот же хоккей. Только на травке зелёной тебе мягче падать будет. Понял? — и будто случайно всё это делает: облокачивается о бортик именно напротив меня. Вот знаете, так, словно и места другого себе не найдёт никак. Ещё и посмотрел на меня мимолётно в поисках реакции как будто. А я возмущён. Он так по-вопиющему расслаблен, и ведь есть куча места на этом бортике длинном, но он стоит именно рядом со мной. «Успокойся, — говорю я сам себе. — Может, человеку тут удобнее стоять, а ты ищешь тут что-то». Но ведь он всё время так делал. И садился так ненароком напротив меня, когда мы обсуждали тактику к матчам в раздевалке, и смотрел на меня во время своих разъяснений на тренировке. Всё грёбанное время я находился под внимательным и даже сложно сказать, каким ещё, взглядом Тарасова. Хотелось сказать что-то вроде: «Он будто всё время хочет увидеть, что я думаю о том, как он что сказал. А встаёт всё время неподалёку, будто ему спокойно со мной, — пугают меня эти думы. — Так чего ему так страшиться того, что он сказал, и некомфортно от того, где стоит? Всегда было нормально, а теперь иначе? Вздор же какой-то. Не то всё это. Я, конечно, не трус, но я боюсь». Ребята успокаиваются и соглашаются. А Тарасов продолжает: — Коли вы у меня хоккеисты, то, сами понимаете, в инвентаре спортивном мячей у нас нет, — его рука сжата в кулаке и постукивает какой-то ему известный ритм по бортику. Я не могу оторвать от этого зрелища взгляд. — Но ребятишками же вы играли во дворе? — Конечно играли, Анатолий Владимирович, — громко оповещает Петров. — Я такие голы забивал, не поверите! — Надеюсь, я это завтра увижу, Вовочка, — поиграл бровями тренер. Под радостный шум и обсуждение о детских годах я неловко поднимаю взгляд на Тарасова. Он уже почти лежит на бортике и смотрит вслед уходящей команде. Мне становится отчего-то неловко, что я задержался тут непонятно зачем. Тарасов поворачивается ко мне и спокойно смотрит несколько секунд и, возможно, он даже бы мог что-то спросить, но мне страшно от этого, и я выпаливаю ему на ходу: — Анатолий Владимирович, а мне завтра мячик или клюшку? Он смотрит куда-то за меня и обдумывает что-то. — А давай мячик, Валер, — переводя на меня взгляд, говорит он. Слова застревают, но я как-то смущённо ему отвечаю: — У меня и мяча-то нет. — Что, в мячик не играл никогда? Или сдулся весь? — фыркает Тарасов и разворачивается всем корпусом ко мне на этом злосчастном бортике. — Так я тебе одолжу, Харламов, на завтра свой. Только ты позвони напомни, чтобы я взял, а то старый, забуду. — Я и мячик не гонял никогда, Анатолий Владимирович. Напомню, конечно. — Прям совсем не играл? — удивляется мужчина, приподнимая брови. — Да, совсем. Я как-то сразу в хоккей пошёл, — я даже смутился от такого. — Я же играть не смогу, Анатолий Владимирович, мяч ваш потеряю. — Не потеряешь, Харламов, — уверенно отвечает он. — Не расстанусь я с ним только в том случае, если вы будете меня направлять. Тарасов кивает. И я спрашиваю ещё раз: — Научите меня? — Отчего же не научить, Валера, — он трёт переносицу указательным пальцем, а потом смотрит на меня прямо. — Ты это… выпей перед тренировкой, — Тарасов помолчал, что-то прикидывая. — Выпить? — удивляюсь я. — Пару капель валерьяночки себе накапай или пустырника, но только там эффект у всех разный бывает: может успокоить, а может возбудить, — с серьёзным лицом сказал Тарасов. Я аж охренел тогда. Замер, как стоял, болван эдакий. Ведь сам двойной смысл ищу, но слово «возбудить» звучало так обыденно из уст Тарасова, словно ничего криминального никогда не озвучивало. — За-зачем пустырника? — чуть путаясь, проговорил я. — Главное, чтобы ты спокойным был, Валера, — нежнейшим таким, знаете, заботливым голосом произнёс Анатолий Владимирович. — Чтоб на душе у тебя было хорошо, без нервов, — сердце бьётся чаще от этих слов. — В футбол играть нужно с трезвой головой и лёгким сердцем. Я замер, как изваяние. Не знаю уж, что там выражало моё лицо, но я был ошарашен. — Вот ты знаешь, почему спиваются спортсмены? — интересуется у меня он. — Не получается играть? — пробую ответить ему. — Отчасти ты прав. Мешать может что угодно в любой момент. Все мы люди, — кривит губы он. — Иногда это несчастная влюблённость в девушку, проблемы в семье, недостаток таланта или что-то другое, — туманно продолжает Тарасов, и я уже почти предан панике. — Так вот алкоголь даёт им это. Он успокаивает их и приносит радость. Вот так и спиваются хорошие хоккеисты, — с грустью замечает он. Мне становится совестно за тот случай в дворике больницы, хоть и повод у меня был немаленький. — Пить успокоительное перед тренировкой с вами — это что-то новенькое, Анатолий Владимирович, — пытаюсь сказать это весело, но получается горьковато. Тарасов только кивает мне и уходит, бросая на ходу: — Позвони мне, Харламов. Не позже десяти вечера, чтоб мячик в сумку приготовил для тебя. — Нет проблем. Тренер приостанавливается и поворачивается ко мне, говоря ещё кое-что: — Ты приди завтра пораньше на тренировку только. — Пораньше — это во сколько? — спрашиваю. — Сам решай, — скрестил руки на груди и стоит смотрит. — За полчаса если приду, нормально будет? Тарасов отворачивается и хватается за ручку двери со словами: — Попробуй, Харламов, попробуй. — Ладно, — немного удивлённо отвечаю ему, смотря, как он скрывается за дверью.

***

Вечерами я всё так же продолжаю находится в компании Тарасова и упражнений для ребятишек. Не знаю, как у меня ещё не кончилась фантазия в том году, но я всё ещё придумываю что-то новое. Сейчас сложно мне. И не знаю, связано это с отпуском, в котором я, кажись, все интеллектуальные способности свои растерял, или с тем, что сильно отвлекаюсь на Тарасова. Вот и сейчас, только прогнав тренировку Советской Сборной и с мелкими ребятишками из ЦСКА (на всех которых я тренируюсь, словно по старой программе, когда его ещё отстранили), мы идём к нему в кабинет. Как только я уселся на стул по правую сторону от него, он начинает перекладывать бумаги и со смешком говорит мне: — У меня тут история с женой приключилась, — начинает теребить корешок книги, которая лежит неподалёку. Я говорил, что в последнее время охреневаю от происходящего? Так вот это снова прямо сейчас в прямом эфире, пожалуйста. Он не говорил со мной о жене. Упоминал пару раз Таню или младшую дочь, и даже это я начинал считать уже каким-то доверием ко мне. А тут это. Что, скоро будем сидеть за рюмашкой и говорить о женщинах? Так, я ж голубой хоккеист Харламов. Мне такое не по зубам. — Что у вас с женой? — с насмешкой в голосе спрашиваю его. — Да вот не поняла она, почему я вчера в три часа ночи от тебя домой вернулся, — вздыхает Тарасов и отталкивает от себя книгу, которую теребил за корешок. «Убейте же меня за то, что слышу я такие речи! Сделайте человеком нормальным! Бить буду сильно, но аккуратно, да, Анатолий Владимирович?» — Как не поняла? Мы же работали, — наигранно удивляюсь, а сам кляну себя на чём свет стоит. — Так я ей так и сказал, — фыркает он. — Знаешь, как Владимир Ильич Ленин говорил? — Тарасов вдруг шагнул ко мне, слегка наклонился и заглянул мне через плечо в мои записи. — Что-то вспомнить не могу, Анатолий Владимирович, — тихо ответил я, отчаянно понимая, что если сейчас поверну голову, то наткнусь на Тарасова. В прямом почти смысле. Дурея от того, что выгляжу, должно быть, глупо, я отклонил чуть-чуть голову влево от тренера и старался не дышать. Тарасов посматривает, что я там написал, и со смешком продолжает: — Ну, знаешь, бывало, как-то вступил Владимир Ильич в спор с товарищами Фурмановым и Дзержинским. А спор у них был о том, кого лучше иметь: любовницу или жену? Наши лица были в нескольких дюймах друг от друга. Я щекой ощутил дыхание Тарасова и даже вздёрнулся еле заметно. «Любовница, — подумал я тогда. — Почему слово это звучит так порочно из уст тренера, ведь все мы мужчины взрослые давно, а я смущаюсь с этого, как школьник». Тарасов тем временем продолжает: — Лучше всего иметь и жену, и любовницу, — спокойно говорит он и отодвигается от меня. — Жене сказал, что ушёл к любовнице, любовнице — что остаёшься с женой, а сам на чердак, — фыркает он и опирается рукой о стол. — И работать, работать, работать! Я рассмеялся. Надеюсь, это было не слишком нервно, потому как я смущён до чёртиков. Тарасов смотрит на меня так тепло и говорит: — Знаешь, Валера, это мой любимый анекдот про Ленина. — Очень на вас похоже, — отвечаю ему я. — Ты сегодня не занят? — спрашивает он. — С чего бы? — улыбаюсь. — Сторож тут работает круглосуточно теперь. Вот что, — кривя губы в нехорошей ухмылке, ответил Тарасов. Я отвожу взгляд и отвечаю, смотря в кипу бумаг на его столе: — Звучит, как предложение остаться на ночь, — замолкаю и, понимая, что звучит не очень адекватно, добавляю, — для того, чтобы позаниматься хоккеем. Отчего-то мне кажется, что я только что усугубил своё шаткое положение, и меня застилает стыд. Тарасов отвечает: — Только тут директор неподалёку живет. Его окна как раз напротив спортивной базы находятся. Любит он понаблюдать за тем, что тут делается ночами. Я киваю и замолкаю, потому что хочу себе язык отрезать. «Валера, ты бы ещё сказал Тарасову шторки задёрнуть, чтоб директор не видел, как вы хоккеем занимаетесь! Больной идиот», — зло думаю я.

***

Однажды он успокаивал ребятишек перед тем матчем. И такой говорит одному из них: — Витенька, ты чего переживаешь? Это не нужно, поверь, — и тренер вдруг резко повернулся и, показывая прямо на меня рукой, сказанёт следующее: — Как сказал один великий тренер сборной Советского Союза! — и в меня палец упирается. Я только глазами хлопаю стою, только рот от удивления не открываю. — Если ты ничего не умеешь, сделай вид, что умеешь. Золотые слова! — и улыбается. — Анатолий Владимирович… — говорю ему я. — Да, Валера, я не про тебя, а про Боброва же, — смеётся вдруг он. — Ты чего это подумал такое? У меня аж от сердца отлегло. Так я искренне испугался, что он мне будущее пророчит такое.

***

— Валера, поедешь в поход с ребятишками? — на моё плечо легла тяжёлая мужская рука. — Ого! Поход! Поехали, Анатолий Владимирович. В лес же? — кричит Третьяк и подъезжает внезапно к нам на площадке. — Молодой человек, я, конечно, всё понимаю, но не с вами диалог вёлся сейчас, — спокойно замечает Тарасов, оглядывая парня. — Ладно там Валера, а ты-то куда… — вздыхает он. — В машине место не резиновое у меня. В следующий раз вместе поедем, и я вас погоняю. Скажу, когда. Такие напрашивания, Третьяк, с кондачка не решаются. Тут надо обдумать, спросишь потом через месяцок-другой. — Хорошо, — отвечает парень и укатывается восвояси. А я стою и не понимаю, то ли мне радоваться от этого «ладно там Валера, а ты-то куда…», то ли завыть? — Поеду, Анатолий Владимирович, — отвечаю. Он смотрит на меня с секунду своими тёмными глазами, и в них читается что-то, что заставляет себя узнавать и пугаться. — Тогда, Валера, в конце недели встретимся, а ты пока вещи собери в лесок-то.

***

Мы едем в одной машине с его дочерьми. Детишек везут родители: трое детей на каждого. У меня машины больше нет, и к лесу подъезжаем на хозяйской бежевой «Волге» Тарасова. Наша команда выгружается, я беру рюкзак на плечи, и мы, собирая всех, чтобы не растеряться, идём искать поляну. В этой поездке я узнаю, что Тарасов оказывается тем ещё лесником. Он знает будто всё. Я иду рядом с ним и заслушиваюсь его историями о том, как он однажды натолкнулся в лесу на медведя и собирал с ним с одного куста ягоды, как его случайно не засосало в болото, и даже услышал от Тани Тарасовой, как отец им приносит опята-крохи не больше чем с сантиметр размером. Девушка удивлялась, как при таком плохом зрении у отца получается добыть таких малюток. Мы находим место для ночлега довольно быстро. По дороге Тарасов раздаёт ребятишкам задания из разряда спортивно-полезных. Так мы насобирали хвороста, колышек для палаток, раздобыли воды, еды для десяти голодных ртов и всякого по мелочи. Готовкой и ночлегом занимаемся все вместе, не сговариваясь. Дружно работают мальчишки и Тарасов над возведением ночлежных мест, и я с девочками изготавливаю ужин на всех. Пока разогреваю огонь, Татьяна, на удивление хозяйственная, быстро расправляется с грибами: — Меня отец научил. Иногда надо почистить не один его огромный рюкзак за раз, чтобы не испортилось. Получается всегда много. На зиму, весну, лето хватает. И знакомым, друзьям раздаём. Папа очень часто солит грибы, и ягоду делает в собственном соку лесную, и за соком берёзовым ездить первым начинает. Я поражаюсь тому, сколько всего умеет этот человек, и, наверное, не перестану. — Кушать подано, — кричу я всем. — Садитесь жрать, пожалуйста. — Харламов! — вдруг появляется из ниоткуда Тарасов. — Тут же дамы, ты не в хлеву. — Прошу прощения, — шутливо кланяюсь. — Давайте все дружно разделим трапезу и уляжемся спать наконец. — Вот это правильно, — кивает довольный Тарасов. Мы усаживаемся у костра, и каждый ест из чего попало на самом деле: кто-то прямо из котелка, кто-то из тарелки железной, есть даже такие, кто ест грибы из стакана. Всё так вкусно, когда долго ждёшь и так пахнет. — Ум отъешь, — бормочет Тарасов, отправляя очередную ложку в рот. — Кто готовил? Татьяна улыбается и, хитро глянув на меня, говорит: — Валера и готовил, пап. Он у нас шеф-поваром был. — Хорошо, Харламов, — Тарасов ловко подхватил ложкой грибочек и отправил в рот, издав при этом какое-то удовлетворённое мычание. — Вкусно. Я пытался отвести взгляд от его губ, но отчего-то не смог.

***

— Валера… — Тарасов подходит незаметно, тихо, пока я мою котелки из бутыля с водой кое-где в сторонке. — Да? — оборачиваюсь через плечо. — Я спросить тебя хотел, — Тарасов молчит и, вздыхая, спрашивает. — Ты что, палатку себе не взял? — Я… «Зашибись. Просто охренеть. Идиот — это обычно надолго». — Значит, забыл, — кивает тренер. — Скажи, Валера, ты спать на травке собирался? — Н-нет, — промямлив. — Тогда скажи, с кем ты договаривался делить палатку, коли не взял себе отдельную? Я молчал. — Понятно, — просто отвечает он. — Что «понятно»? — раздражаюсь я. — А то и понятно, что ты, Харламов, спать со мной будешь, — кисло сказал Тарасов и повернулся к нашему палаточному городку. — Палатка у меня небольшая, конечно. Для одного в самый раз, а для двоих уже тесновата, но коли ты такой с девичьей памятью, то переодевай одежу свою и дуй в палатку, — Тарасов, сказав всё это, двинулся было с места, но я попытался высказаться: — Анатолий Владимирович, да я и на траве могу выспаться… Тарасов зло посмотрел на меня. — Харламов, ишь чего выдумал! Я сказал, ты со мной ляжешь, значит, так и будет! Всё, живо одеваться. Не придёшь через десять минут, если найду — и сам приволочу. Мне больные хоккеисты не нужны, — рявкнул Тарасов и, толкнув меня плечом, отправился к палатке. «Больные, говорите, не нужны, — с упавшим сердцем подумал я. — Так вы прогадали, Анатолий Владимирович». По телу от этого случайного касания прошла дрожь. «Черти тебя не знали», — в бессильной злобе думал я, вспоминая ощущение касания перед тем, как Тарасов пошёл в свою палатку. Переодеваться на улице было довольно прохладно, поэтому, плюнув, я быстро влез в футболку и штаны для спанья и осторожно отодвинул тяжёлую ткань входа палатки. «С Богом, — отчего-то взбрело мне. — Я хочу спать… в глубине души. Где-то очень глубоко». Я опустился на колени и храбро отодвинул грубую ткань входа в моё ночное пристанище.

***

Внутри палатки было на удивление уютно. Тарасов включил два фонаря, отчего помещение палатки заливал приятный тёплый свет. Мужчина полусидел в лёгких серых пижамных брюках и тёплом бежевом, смутно знакомом мне свитере, скрестив длинные ноги, и читал какую-то книженцию. Он так разлёгся на своём рюкзаке, который затащил в палатку, что я уже не был уверен, что тут хватит места для меня. «Чего это он думает, что его кто украдёт, что ли?» — с любопытством подумал я. Тарасов отвлёкся от чтения и глянул, чуть хмурясь, на меня поверх своих очков. — Валера, и чего ты мнёшься у входа? Мошкару запускаешь, — недовольно проворчал мне и похлопал рядом с собой. — Ныряй давай сюда. Я сейчас подвинусь. И правда, тренер прижал свой рюкзак к стенке палатки, отчего она немного прогнулась, и достал маленький мешок, в котором, видно, хранился до этого спальник, судя по всему забитый какой-то кофтой, заместо подушки. Я неловко прополз на коленях вглубь палатки и замер, так как мне в коленку уперлась под дном палатки какая-то палка. «Главное, чтобы на моём спальном месте не было ямы», — подумал я и двинулся вперёд на локтях и коленях, вороча за собой свои пожитки в рюкзаке отца. Тарасов тем временем достал маленькое устройство в кожаном коричневом чехле. — «Рекорд» я свой ещё во время войны разбил, — вдруг сказал Тарасов, вертя перед собой портативный транзисторный радиоприёмник «Сокол». Такие стали выпускать в 60-х годах, и вот буквально пару лет назад они были сняты с выпуска совсем, заменив себя более новой моделью. — А чего разбили? — поинтересовался я и начал доставать свой спальный мешок, старательно укладывая ровно свитер, чтобы было не так жёстко спать почти что на голой земле. — В соседнюю деревню она всегда выходила с ружьём, которое ей оставил ещё мой отец, — он вертел в руках приёмник и продолжал равнодушно рассказывать мне. — В те годы, Харламов, всегда выходили как в последний раз, — мужчина нахмурился, и в палатке послышался шум из маленькой коробки приёмника. — Она, бывало, брала с собой мой компактный «Рекорд» и вслушивалась в передаваемые новости. Такое пропустить было нельзя, — Тарасов настроился на что-то, и из устройства стали слышны вполне себе человеческие звуки. — В то время был беспорядок жуткий, и вот её и прижали к стенке. Одному она успела выстрелить, а другой уже успел попасть в неё. Так я потом и нашёл свой приёмник целёхонький, когда отправился на её поиски, — Тарасов замолчал, и в палатке раздался голос известного радиоведущего Виктора Татарского. Я рискнул посмотреть на тренера и был поражён тому, что его глаза странно поблескивали в свете фонаря. Мужчина смотрел прямо перед собой и, казалось, погрузился в собственные мысли. — Она ведь была ещё так молода, — как-то глухо прошептал он. — Хорошо, что не застала того, как погибли мои братья. Точно не пережила бы. Фантазия мигом нарисовала в моём воображении Тарасова, который до тех событий ещё мог улыбаться так, словно он самый беззаботный мальчишка. В палатке воцарилась тишина, прерываемая голосом Татарского: «Здравствуйте, товарищи. «Встреча с песней» выпуск 442, — глубокий голос прервался и раздались стихи Маяковского. От этого проникновенного голоса я даже вздрогнул. — Дым табачный воздух выел. Комната — глава в крученыховском аде, — ещё тише сказал исполняющий. — Вспомни — за этим окном впервые руки твои, исступленный, гладил». Я прилёг на подушку и замолчал. Спустя некоторое время Тарасов словно ожил и стал снова переворачивать страницы, деловито облизывая указательный палец, как делали многие люди его возраста. Сердце сжималось и гулко билось где-то рядом со словами не прекращающего говорить человека, который словно доставал из меня все мои эмоции и чувства наружу. «Сегодня сидишь вот, сердце в железе. День ещё — выгонишь, можешь быть, изругав, — во власти острой тоски, вдруг сжавшей в кулак моё сердце, я посматривал, как сбоку сидит уставший и сделавший себя сам человек, и от этого было сложно дышать. Голос из приёмника внезапно стал тихим, отчего побежали мурашки. — В мутной передней долго не влезет сломанная дрожью рука в рукав. Выбегу, тело в улицу брошу я. Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссечась. Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас…» Внезапно мою грудь накрыла уверенная ладонь. Я, не шелохнувшись, лежал и дышал как можно ровнее. Дело в том, что, слушая то, что меня так глубоко задевало, я всегда прикрывал глаза, и тренер, видимо, решив, что я заснул, проворчал шёпотом: — Везёт же человеку. Может уснуть в любом месте и при любых обстоятельствах, — он поправил на мне спальный мешок, удостоверившись, что я хорошо укрыт, и сам — слышно было лишь по шороху — стал устраиваться поудобнее. Радио он пока не выключал. «… Если б так поэта измучила, он любимую на деньги б и славу выменял, а мне ни один не радостен звон, кроме звона твоего любимого имени, — как безумный, вкрадчиво говорил человек из радио. — И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать, — вспыхнуло молнией у меня где-то в глубине сердца и погасло, стёртое вихрем болезненного ощущения. Эти стихи вынимали что-то из меня. Отнимали кусок прямо, и, ощущая эту дыру, я, поёжившись, отвернулся от тренера к стене палатки. Меня правда начало клонить в сон уже. А читавший продолжал отчаянно говорить. — Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одног…» — Тарасов внезапно отрубил радиоприёмник и начал расшнуровывать рюкзак со словами: — Ножа, — потом отчего-то выдохнул так прерывисто и зачем-то сказал спящему почти мне, — спокойной ночи, Чебаркуль. И погасил фонарь, укладываясь поудобнее. Судя по ворчанию, у него как раз и была ямка где-то под боком. Но я уже пропал куда-то в сон и не слышал, что он там говорил.

***

Какой-то жар был вокруг меня, когда я почти проснулся. Мне казалось, ещё в полудрёме, что я купаюсь либо в адовой печи, либо просто пекусь где-то недалеко от солнца. Температура была такая высокая, что, потихоньку выпутавшись из спального мешка, я просто пытался лишний раз вздохнуть. Это не получалось. Кислорода будто не было вовсе. Ленивая мысль о том, что я, видимо, заболел, пронеслась и тут же угасла на задворках сознания. Меня кто-то обнимал, и место от прикосновения ладони этого человека пекло так сильно, что я боялся, что там будет дырка или ожог. Слабо понимая, что происходит, я попытался приоткрыть глаза, но свинцовая тяжесть на веках не дала мне этого сделать. В тот момент я отчего-то подумал вдруг, что нахожусь дома с Ирой, и самую малость придвинулся к обнимавшему меня человеку. Волосы на затылке зашевелились от тяжёлого дыхания. Думалось, как вообще человек может так горячо дышать? «Лучше обогревателя», — пронеслась в голове глупая мысль. Страна производит электричество, паровозы, миллионы тонн чугуна. Люди напрягают все силы, люди буквально падают от напряжения, люди начинают даже заикаться от напряжения, покрываются морщинами, и есть те, кто облюбовывает себе печку. Славно! Славно! Я пошевелился еле заметно и затих, снова стараясь заснуть, и, если бы не тяжёлая ладонь у меня на животе, это бы получилось, поверьте. Пролежав так какое-то время, я всё-таки приоткрыл глаза и встретил взглядом только лишь сплошную черноту. Окончательно проснувшись, я понял, что не дома и не с Ирой. Давно не с ней. Осознание накатывало постепенно, перед взором мысленным мелькали картинки: Тарасов, поездка, поход, палатка. Я словно окаменел весь в следующую минуту, так как внезапно кто-то сдавил меня в медвежьих объятиях и опалил ухо дыханием, от которого растает, наверное, сам ледник Хаббарда. Быстрым прерывистым движением эта самая рука в темноте задрала на мне футболку. Глаза мои расширились от изумления, я глотал ртом воздух, не в силах справиться со смятением. Ладонь была мужской, шероховатой и ужасно тёплой. Это было невыносимо. Я словно загорелся в одно лишь мгновение, будто попал в эпицентр пожара, от одного этого движения. Рука сначала провела вдоль моего тела, слегка задев соски, отчего в районе поясницы забегали мурашки, а в брюках внезапно стало так остро от проступившей яркой вспышки возбуждения. Я задыхался прямо тут и сейчас. Был парализован похлеще, чем в той схватке с быком. Я, Валерий Харламов, просто-напросто хотел сделать две вещи одновременно: скинуть эти руки и выбежать из палатки как можно дальше, пока не упал бы без сил и сознания, и вместе с тем что-то ещё, какая-то неведомая сила заставляла меня прогнуться в пояснице и прижаться к чему-то. Не знаю, каким-то шестым чувством я ощущал чуть пониже себя такую температуру, от которой нормальный человек бы уже давно расплавился, но я отчего-то, дурак эдакий, хотел ощутить и отодвинуться. Я пытался дотянуться до фонаря, чтобы выбраться из этого удушения, но не смог. Обнимающие руки нежно скользнули по спине, потом груди и почти коснулись бёдер, а потом вдруг грубо, почти до боли, стиснули клещами плечи. «Я же умру сейчас», — сдерживая стон, думаю внезапно я. Расстояние вдруг исчезает, сокращается до минимума, мы слишком близко, так не было ещё никогда, и у меня нет сил на анализ всего происходящего сейчас. Я пододвигаюсь еле заметно к Анатолию Владимировичу, притворяясь спящим, даже глаза закрыл в темноте, будто это поможет. Прижимаюсь спиной к его груди в свитере и понимаю, что не хочу знать, открыты ли его глаза или нет. Мне не было так страшно и хорошо никогда в жизни. Подняв руку я стараюсь схватить беспокойно гладящую меня ладонь. Сердце сейчас разорвётся. Последнее, что я вижу, зажмуривая глаза, — чёрные, как кофейный напиток, который пью каждое утро, чтобы взбодриться, в чашке, глаза. Широко, изумлённо-негодующе распахнутые. Такими я их представляю почему-то. И от этого мне ещё страшнее. Это всё напоминает мне падение. И от того, что я не знаю, чем всё это закончится, страшнее. Скидывая его руку, я замираю и стараюсь делать вид, что меня не трясёт, как током ужаленного. Я уже даже не уверен, Тарасов ли со мной в палатке и не мой ли это сон. Стараюсь незаметно себя ущипнуть и почти шиплю от внезапной боли. Твёрдая грудная клетка, в которую я с силой вжимаюсь… В ней так же бешено, загнанно скачет сердце. Я не знаю, что и думать. Я хочу думать, что он спит, правда хочу. Так легче и неприятнее с себя самого. Меня словно прорывает что-то. Облегчение или другое — непонятно, но оно сводит скулы почти до боли, лицо всё напряжено, сам весь, как струна, натянутый. Кислород вымораживается весь из этой палатки военных времён. Рука возвращается на своё место и не отрываясь, уверенно, твёрдо ведёт по рёбрам и словно выписывать узоры начинает по животу, легонько, нежно прикасаясь и заставляя меня захлебываться в немом крике-полустоне, который я сдерживаю, из последних сил закусывая губу. Я хочу попросить, что-то сказать в этой тишине, чтобы прекратить всё это, но я будто нем или охрип. Начинаю тереть свои губы, словно насильно, пока рука Тарасова забирается мне под брючную ткань пижамных штанов и гладит по бедру. Я аж прикусил костяшки, так как поясница, не слушая моего жалобного желания успокоиться, прогнулась и наткнулась на что-то горячее, приятное, такое, что голова вмиг закружилась и я в панике схватился за собственные коленки. «Это не то, что ты думаешь, — как-то умоляюще подумал я. — Валера, тебе нужно прямо сейчас встать и выйти отсюда, пока не стало поздно. Ты ведь не остановишься. Не сможешь. А вдруг он спит?» Сухие и тёплые губы коснулись шеи и мягко поцеловали туда, прерывисто выдохнув. «Да спит он или нет? В конце концов?» — отчаянно думал я. Но развернуться было смерти подобно. Потряхивало меня знатно, желание сбежать поскорее проело всю плешь, невозможность уйти превращает это событие в пытку и панику сорваться в любой момент, наплевав на всё, как бы ни было стыдно; напряжение то сильнее, то превращается в истому и ослабевает. Хотелось развернуться и заткнуть эти губы таким поцелуем, чтобы они онемели, и никогда не останавливаться. Но я не мог. Я лежал, как слепой, в темноте и не мог сделать ничего. Сильная рука вдруг проскользнула под резинку трусов. В голове что-то разбилось и взорвалось. Это пытка и радость одновременно, но убивает ожидание. Я всхлипнул как-то растерянно и тут же устыдился тому звуку, что издал. Сзади кто-то выдохнул и придвинулся плотнее. Теперь сомнений у меня уже не было в том, что это там такое сзади, от чего плавится сталь. Окончательно потеряв голову, я прижался крепче к бёдрам сзади меня и тихонько застонал в темноту. Рука проскользнула между бёдрами и сжала член. Я зашёлся в каком-то испуганном звуке и, тут же вскочив с дикими глазами, поправляя и одёргивая футболку с брюками, выскочил наружу. Ноги дрожали, меня самого бил озноб и жар одновременно. Мне было так по-липкому стыдно, что хотелось расплакаться, и так хорошо и горячо вроде ещё не было никогда и не с кем, и от этого хотелось смеяться истерично, запрокинув голову куда-то на луну. Огонёк в лагере уже почти догорел, и я плюхнулся на брёвнышко, которое мы нашли ещё днём. Как сорвавшийся из психушки, дрожал и горел всем телом. — Больница, — трясущимися губами прошептал я, не оглядываясь на тарасовскую палатку и смотря исключительно перед собой на угольки. Я сгрёб ткань брюк в кулак и силой сжал. Тут я вспомнил, что в карманах должны быть отцовские сигары. «К чёрту всё, — пьяно пронеслось в голове. — Наплевать на всё». Я боялся только одного: что из палатки выйдет Тарасов, и тогда я точно бы умер после всего. Дрожащими руками я сунул сигарету в рот и, чиркнув спичкой, прикурил, глубоко затягиваясь и с каким-то истеричным, сбитым с толку дыханием выпуская дым наружу. Прислушиваясь к тишине вокруг, я думал лишь над тем, что теперь-то точно конец всему. А в голове словно эхом произносятся строчки товарища Маяковского: «Всё равно любовь моя — тяжкая гиря ведь — висит на тебе, куда ни бежала б, — я затягиваюсь сильнее, шепча эти строки, и с беспокойством всматриваюсь в темноту леса. — Дай в последнем крике выреветь горечь обиженных жалоб. Если быка трудом уморят — он уйдёт, разляжется в холодных водах, — голос охрипший, но эти строки как в зеркало смотрят. — Кроме любви твоей, мне нету моря, а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых...» Никогда у меня ещё не было так скверно и гадко на душе. Меня подбили, платить по счетам тоже придётся мне после всего. Я раздавлен и решительно не знаю, как быть. Хочется скрыться в лесу и чтобы не наступало утро. — Валера, —внезапно раздаётся за спиной такой знакомый голос, и мне думается, что уже погиб. Я боюсь обернуться и посмотреть на него, поэтому, охрипнув, глупо ляпнул: — Да?