Ты — мой хоккей

Сплин «Скоро рассвет, выхода нет»

***

Дым, что я поспешно выдыхал наружу, окрасился каким-то тёплым, почти красным цветом на фоне углей от костра. Рассеянно наблюдая за этим, я увидел, что он проваливается словно в бездну, когда взлетает до извилистых, будто змей, стволов деревьев и исчезает в конце концов в черноте неба. «Я больной, ненормальный, выпрыгивающий из штанов псих», — думал, как мантру, я. И перед глазами, подобно сну, я видел руку, которая гладила меня. В тот момент я сидел, похоже было, на иголках. Мне хотелось себя возненавидеть. Тарасова тоже. Но я просто не мог. Ощущение были такие, ровно меня искупали в кипятке, и, обварившись как следует, я вылез наружу и стал заводиться только от одной мысли о своём тренере. «Мужчине», подчёркнуто тремя чертами. Тарасов будто в одночасье стал для меня самой желанной… Нет, так думать просто абсурдно! Хотелось, чтобы всё, что происходило там, в палатке, мне просто приснилось. Бывает же. Харламов, просто воздух расслабляюще подействовал, и тебе приснился эротический сон. А дурной характер ты себе сам напридумывал. Мечтал о девушке какой-нибудь, а проснулся с рукой в своих штанах и подумал бог весть что. Я прямо начал морально себя готовить поверить в это. Но не тут-то было. — Валера? — требовательно позвал Тарасов каким-то тихим и до странного чужим голосом. «Господи боже, если ты существуешь, умоляю, испепели меня прямо тут и сейчас!» — забилась в голове паническая мысль. Голос Тарасова прошил тело насквозь, как разряд. Я застыл на месте и изо всех сил, что ещё были, зажмурил глаза, не в состоянии обернуться. — Да? —  похоронный голос, недохрип сорвался чудом на волю. Сзади ненадолго воцарилась пауза. Я сидел и отчаянно старался не выматериться в голос, как бывалый зэк, на Тарасова и себя самого. Не считая того, что просто жаждал отмотать назад время и вообще отказаться от поездки в лес. Я боялся, что если повернусь, то… То сопьюсь после того, что увижу. Огромная разница существует между тем, что думаешь и какие предположения строишь, и тем, что можешь увидеть, встретившись с этим лицом к лицу. Мысли были запретные, но они должны оставаться внутри меня, а не вылезать вот таким образом резко, порывисто, внезапно, круша всё на своём пути. Я бы не позволил себе сорваться, если бы меня не застали врасплох. Не должно внезапно то, что тайно и закрыто на семь замков и печатей, возникать за спиной, приобретать материальное воплощение. — Ты чего это тут сидишь? — не веря будто в здравость задаваемого вопроса, протянул Тарасов. Я молчал. Но надо же что-то отвечать! Нельзя вечно сидеть вот так, надеясь, что Тарасова за моей спиной сдует, а весь кошмар в палатке сам собой развеется. Он никогда не испарится теперь уже, и я увяз в нём навсегда. Бездействую, значит, спасовал перед противником. Пусть это даже и сам Тарасов. Я нервно облизнулся и обернулся назад. И обомлел. Тусклый тёплый свет от почти потухшего костра падал на невысокую фигуру, которая с трудом проглядывалась в сумраке ночи. Мужчина, как был, выскочил в одной пижаме и — с удивлением заметил я — босиком. Вся его поза была напряжённой и ровной, как выправка у солдата перед последним в его жизни боем. Лицо оставалось в тени, но чужой взгляд пришлёпывал наотмашь, как пощёчина, буквально не давая возможности пошевелиться. Анатолий Владимирович просто стоял и смотрел на меня. Его взгляд был загнанным и каким-то виноватым, но в то же время в нём читалось отчаяние и вызов. «Шагнёшь вправо — сломаешься, шагнёшь влево — расстрел, побежишь вперёд — смерть, а назад газанёшь — трус», — пронеслось в голове. — Да душно у вас там, — цежу я сквозь зубы, стараясь не сорваться и не ляпнуть чего-то, о чём пожалею. Воздуха не хватало. Хотелось убежать прочь, и плевать, что посчитают трусом. Эти белые его ступни на холодной земле не давали покоя. Его глаза вынимали мне сердце. Оно узнавало и начинало понимать, что человек в той палатке был так же бодр, как и я в тот момент. Хотелось убиться. — Вот, воздухом дышу. — Никотиновым? — насмешливость есть, но и она вялая в глухом тембре его голоса. — И таким тоже, — просто отвечаю я ему и понимаю, что даже после всего того, что случилось несколько минут назад, я боюсь, что он наорёт на меня за то, что я сигарету курю. — Выбросил эту дрянь, — тон беседы внезапно сменился, явив угрожающий, привычный голос Тарасова. — Бросай немедленно, Харламов. Слышишь меня? Ты же сейчас член коллектива сборной. А мы объявили себя бригадой коммунистического труда и дали слово отказаться от вредных привычек, в том числе от курения. Нам даже такого ценного игрока как Виктор Балашов пришлось отчислить за то, что он курил. Почему Тарасов смотрит так? Почему меня будто парализовало? Почему ноги не могут сделать хотя бы шага, хоть куда-нибудь подальше отсюда? — Не могу, — отвечаю ему. Он подходит ближе, и его лицо всё ещё скрывает полумрак. Не рассмотришь, что там за эмоции такие. Спал или нет? Правда или издевательство? — А вы на скамеечке-то их оставьте тогда, молодой человек. Не сможешь с привычкой расстаться — так и будешь полировать скамью пятой точкой на всех матчах из-за того, что дыхалка не работает на тебя! — он поморщился. — Дай сюда. Я сам найду им применение вдали от ваших чистых лёгких, — со странным спокойствием сказал тренер. — Сам спать отправляйся. Вставать рано. В город обратно ехать. Я киваю. Меня колотит, не переставая, и, поддёрнув штаны слабыми пальцами, встаю и мозолю взглядом фигуру. Страшно до чёртиков отчего-то пройти мимо Тарасова, будто кинется на меня. Оставляю пачку на брёвнышке и делаю несколько шагов по направлению к палатке. Внезапно Тарасов перегораживает мне дорогу одним чётким, быстрым движением. Мой нос улавливает запах мяты и того удушливого аромата, в котором хочется укрыться с головой. Тарасов вдруг делает шаг вперёд. И ещё. Я испуганно замер, и язык прилип куда-то к нёбу. Лицо овеяло горячим дыханием совсем близко. Оно прошлось по губам, носу, щекам и векам, заставляя меня усомниться снова: не температура ли у меня часом? Тарасов сощурился, тёмные брови сошлись у переносицы. Мне казалось, что сердце сейчас разорвёт грудь, ноги ослабли, и затряслись колени. Мужик, называется, да-а. Всю силу воли я положил, чтобы просто не смотреть на человека напротив. В тот момент, пока я собирался с духом, чтобы попросить Тарасова отойти, он обхватил меня внушительным жестом за шею и, чуть пододвинув мою голову к себе, произнёс так, будто выплюнул, на ходу отпуская меня и отодвигаясь: — Извини меня, — еле слышно прошептал он. Тарасов, всё ещё хмурясь, с полным мрачной решимости взглядом отступил на шаг и обошёл застывшего на месте меня, усаживаясь на брёвнышко. «Должно быть, послышалось, — думаю я. — Не может быть, что взаправду такое». Сердце бешено колотилось о рёбра, тело трясло, как в лихорадке, бросало то в жар, то в холод, а мысли путались. «Это случилось на самом деле? Я и Тарасов… сейчас… там…» Меня накрывает ужас от мысли, прострелившей насквозь. Я оборачиваюсь и вижу в тусклом свете фигуру, которая уже закурила мои сигареты и смотрит вдаль. Тарасов не сделает такого поступка и не извинится никогда, даже если не прав. А то, что было сегодня, тогда что? Хотелось думать, что мне показалось, привиделось и не было этого. Но оно было. И от этого было горячо и ненавистно уже не только к себе, но и к Тарасову. За что, скажите? Зачем меня трогать было? Для чего? Не верю-ю, не хочу, не могу. Я боялся теперь, что он вернётся в палатку снова и произойдёт что-то непоправимое. Посмотрев на его реакцию, я понял, что будем играть в игру «ничего не видели, не слышали, не знаем». И это вызывало в душе только ярость. Но также я понимал, что сам лежу сейчас тут в палатке, будто хвост поджал, и молюсь о том, чтобы Тарасов не вернулся в неё.