Ты — мой хоккей

***

После приезда я спал из рук вон плохо. Я метался на простынях, кусал подушку и, наконец сдавшись, рывком отбросил одеяло, сел, спрятав лицо в ладонях, и сгорбился. — Только не так! — беззвучно попросил у темноты. — Зачем всё так? Я снова лёг под одеяло, приспустил нижнее бельё и, сопротивляясь вожделению, коснулся себя, закрыв глаза и закусив губу. Ничего необычного — всё то, что время от времени делал бы любой взрослый одинокий мужчина: провести пальцами по пока ещё мягкой коже члена, второй рукой обрисовав контур губ; слегка пощекотать чувствительную головку, второй рукой проведя по гладкой безволосой груди; постепенно спуститься рукой к мошонке, второй рукой оглаживая грудь и шею, а потом, когда член полностью встанет, облизнуть ладонь и на пробу пару раз толкнуться во влажный кулак. Раньше я не занимался мастурбацией. Во-первых, не хотелось, во-вторых, я почти всегда на тренировках, в-третьих, я встречался с Ирой. Но теперь, видимо, после поездки на свежий воздух моё Я решило стать одержимым. Я заводился от одного только воспоминания о палатке. Толкаясь в свою руку, я тщетно пытался представить вместо знакомого образа Тарасова Иру или любую другую девушку. С выразительными тёмными глазами, тонкими губами, с грудью, пусть и небольшой, и толкнуться туда, куда мечтает любой нормальный мужчина. И всё бы ничего, только вместо пышной груди перед внутренним зрением вставал образ совершенно плоской мужской грудной клетки, вместо… Этого даже не стоило представлять. Широко открыв рот, хватая воздух, как рыба без воды, я бурно кончил себе в кулак, стоило только «увидеть, почувствовать». Поспешно вытерев руку об простынь и не имея сил, чтобы встать и принять душ, я провалился в беспокойный сон.

***

— Валера, где мячик? — Тарасов появился словно из ниоткуда. В общем, как и всегда так-то. «Сказал бы я, где этот мячик, да воспитание не позволяет, Анатолий Владимирович», — холодно и отстранённо подумал я, встретившись взглядом с тёмными глазами тренера. По правде говоря, я шёл в столовую и просто оставил мячик в шкафчике. Тарасов поручил мне новое упражнение для выработки силы рук. В последнее время у меня фигово выходил бросок. «Уж точно не в силе рук дело, — мрачно думалось мне, когда Тарасов орал на меня на виду у всей команды. — Руками я работаю исправно. И не по-божески и не по спортивному интересу каждую чёртову ночь. Ну, почти». А ещё после того «похода в лес» я плохо спал. Вернее, я не спал почти совсем. Стоило мне сомкнуть глаза и забыться сном, как начиналось: снился не хоккей теперь, а Анатолий Владимирович. Нет, начинались такие сновидения вполне себе невинно: тренер меня поучал чему-то или просто вёл тренировку, а потом… Мне так стыдно и волнительно не было даже в шестнадцать лет, когда я влюбился в свою одноклассницу Марию Баженову. Тем не менее, я отвлёкся. Напротив меня стоял Тарасов и продолжал свой монолог, словно ему не требовался ответ на мою рассеянность: — Харламов, куда бы ты ни направлялся, мячик должен быть всегда при тебе. И в столовую, и в театр… Я молча слушал, удивляясь серьёзности тона Анатолия Владимировича, и исподтишка разглядывал суровый профиль тренера — тот не смотрел мне в лицо. — И в туалет, — съязвил я. Тарасов удивлённо на меня посмотрел и пробормотал: — Если тебе будет удобно, конечно, то пожалуйста, — и вдруг скривился, разглядывая меня. — Харламов, тебя переодеваться, что ли, не учили? Что за внешний вид? Я покраснел и нервно взъерошил волосы. — Это? — рукой тыкнув себя в грудь. — Моя форма. Тарасов насмешливо сощурился в ответ. — Харламов, я вижу, что это твоя форма, — мужчина тряхнул головой, и несколько прядей выбились из его обычного образа сурового тренера Советской Сборной. — Я спрашиваю, почему ты не переоделся во что-то подобающее? — мягко заметил он. — Я поспешил, — буркнул ему. Он вдруг полуулыбнулся и весело заметил: — Поспешил — людей насмешил! Культура твоего поведения, умение вести себя, аккуратно и чисто одеваться — влияют на твою игру, Валера, — и хлопнул меня по плечу. От прикосновения я почти не вздрогнул, но мысль была чёткая и холодная: «Влияешь на мою игру и на меня ты. Всегда так было», — но вместо этого я кивнул и развернулся в раздевалку, намереваясь переодеться. — И мячик захвати! Ты же пока ещё не дошёл до столовой, а потом и в карман уберёшь, — прикрикнул мне вслед Тарасов. «А сердце мне тоже в карман убрать? Или как это у тебя получается быть таким спокойным и ровным, А.В.? Почему я один мучаюсь от той чертовщины, которую и не я-то начал?» И пошёл, как надо, за мячиком и одежду переодеть. Зубы сжал и двинулся куда нужно без лишних разговоров.

***

Каждый вечер мой проходит одинаково: я сижу на кухне, на табурете самодельном, у самого окна, завариваю себе не один раз чай с высушенной кожурой лимона, потому что в магазине не достанешь такую роскошь, и ем конфеты мятные одну за другой. Встречаю рассвет. Не глупец ли? Но мне так нравится. Так я меньше себя презираю и давлюсь поперёк лёгких чувством стыда и вины. За то, что не могу уснуть, так как вижу в своих снах Тарасова, который делает то, что я не ожидал при жизни никогда. И даже позволяю себе во сне слабость, представляя то, что было бы, если бы я не выбежал оттуда. И это непозволительно хорошо. Закрываю глаза, и перед мысленным взором рисуется картинка: Тарасов что-то говорит; он же, шагающий ко мне слишком близко и дышащий мне в самое лицо, глаза у него совсем близко, и взгляд дикий, шальной и немного злой. Мышцы во всём теле напрягаются. Я пытаюсь прекратить свой вечерний поток подсудных фантазий в отношении взрослого мужика и человека, который в отцы годится, и понимаю, что не получается. После всего, что случилось, уже больше не выходит обманный манёвр 'забудем до гробовой доски'. То, что скрывалось, вылезло наружу. И ладно, у меня самого, но у него-то что такое там было? Я перечитал кучу литературы на эту тему и нашёл только то, что у человека, пережившего военные события, могут наступать бессознательные состояния во время сна, в которых он может: а) приставать к жене, б) хвататься за ружьё… Лучше бы он меня радиоприёмником по башке ударил, чем залез в пижамные брюки, товарищи, честное слово. Будить меня не надо было! Все эти думы грязные я ещё контролировал, пока он не сделал то, что сделал. И за этот поступок я его ненавидел. И так же сильно хотел. Это злило меня вдвойне, и я считал себя опустившимся морально гомиком. Что срывало меня с катушек? Равнодушие и спокойствие Анатолия Тарасова. И тем более не вязалось это с тем, что он сказал тогда и как выглядел. Тренер был осторожен и будто боялся моей реакции, хоть и держался с вызовом. Я же сделал вид, что ничего не случилось, и теперь он делает то же самое. Я зол! Он извинился, значит, признался. Иначе ведь никак? Прикусываю указательный палец и перебираюсь на костяшки. Во рту жжёт от мяты. Кончиком языка провожу по зубам и нёбу и начинаю заводиться от одной мысли о том, что Тарасов тоже ест эти конфеты каждый божий день. Волна стыда и брезгливости к себе накрывает меня с головой. Облизнув уже начавшую обветриваться верхнюю губу, я внезапно с силой кусаю её. Очень хочется себя ударить, знаете. Вот прямо, как хлыстом по коже, раздирает меня ненависть и стыд. Я наблюдаю за Тарасовым уже вторую неделю после похода и пытаюсь подловить его на неспокойности, несдержанности или излишне долгом взгляде ко мне, жесте. Ни-ичего. Понимаете, он чист, как агнец. Чувствую себя всё время некомфортно как-то, когда впиваюсь в него своими исследовательскими харламовскими взглядами. Он ведёт себя обычно. Я бы даже сказал так, как он вёл себя со мной до той аварии и его отстранения. И я бы верил в то, что мне «привиделось» тогда, или в то, что у него расстройство после войны и это случайность, но… Он. Извинился. И в этом его поражение.

***

Я сорвался прямо вниз. Банально поскользнулся от усталости. Организм уже на протяжении часа подавал мне сигналы о том, что он нуждается в отдыхе и немедленной отключке. Пытался не засыпать я уже третью тренировку с Анатолием Владимировичем. Учитывая, что в течение дня занимался сначала со Сборной, потом с Юношеской Лигой — дополнительно, потом тактикой с Тарасовым в кабинете, а теперь ещё и выгонка почти перед полночью на отработку броска. Я сплю не больше трёх часов в день, а иногда и совсем. Сегодня это была уже вторая ночь, когда не смыкал глаз больше, чем на пятнадцать минут (повезло выкроить время в душевой). Последние пару дней со мной и начались эти видения. Я мог сидеть шнуровать коньки или заниматься чем-то другим, не таким активным, бодрящим делом, как голос Тарасова, например, и уходил куда-то в сон посреди рабочего процесса. В народе бы назвали такое «подремать», а по-научному — «переутомление и нервное напряжение». Тарасов оставил меня на какое-то время и ушёл зачем-то в кабинет, а мне наказал отрабатывать удар в ворота до совершенства. Этим я и был занят, пока внезапно на белоснежной ледовой площадке не начали мелькать мошки. Или это они у меня перед глазами маячили, надоедливые? А может, это не мошки были, а мотыльки? Даже причудились вспышки от углей в костре. Каком костре, Харламов? Ты на льду, помнишь?! Плохо помнил, ведь ещё секунду назад я разъезжал кругами по ледовой площадке, а сейчас я внезапно нахожусь в темноте, чувствую руки на своих плечах, груди, бёдрах и слышу голос Тарасова: — Ты должен знать, что у соперника на уме, Валера! — его коньки рассекают лёд где-то в метре от меня. — А ты, вообще не понимаю, о чём думаешь! — он даже побледнел от гнева. Я злился почти всё время. На него. На себя. «О, я узнаю, что у вас на уме, Анатолий Владимирович. Я не сломаюсь», — сжимаю зубы плотно и сильно. Тарасов продолжает: — Ты ходишь как в воду опущенный уже неделю, — говорит раздражённо он и стучит клюшкой напротив моего лица, пока я не могу подняться со льда и даже приоткрыть глаз. «Уже две», — с головной болью проносится и не желает утихать. — Может, тебе погулять дать, Валера? К девушке отпустить там, а то ты не о работе точно думаешь, я же вижу, — ощущаю какую-то тень, которая опускается на колени возле лежащего на льду меня. — Харламов? Ты слышишь меня? Кто-то теребит меня за плечо. Я закрываю руками лицо и силой пытаюсь разлепить глаза. Ничего не выходит из-за яркого света. Из горла вырывается стон, и весь я морщусь, как от боли. «Слишком ярко». — Харламов? — обеспокоенно доносится сверху. — Ты что… Тебе плохо? «Я сплю». — Сейчас… — шепчу я и не уверен, что меня слышат. Пытаюсь подняться и разлепить глаза, но без сил опускаюсь обратно на ледовую площадку. — Дайте мне немного времени… Кто-то хватает меня очень сильно поперёк живота и пытается поддёрнуть наверх. Но так как я свесился, подобно мешку с картофелем, у тренера ничего не выходит. Он просто поддёргивает меня к себе, перехватывая за живот и, прижимаясь своей грудью к моей спине, тяжело дышит и ругается. Мы сидим с ним на льду. Он держит мою голову у себя на плече и обнимает. Всё это пробуждает воспоминания. — Валера, я загнал тебя совсем, — голос тихий, и дыхание щекочет волосы на затылке. — Плохо вот тебе. Легенды не должны падать в обморок. «Хорошо», — проносится мысль, и я зажмуриваю глаза и резко поворачиваю на его голос голову. Слышится дзиньк — и я ударяюсь скулой об оправу его очков. «Больно. Он так близко ко мне. Почему?» — в голове туман, желание сконцентрировано только на пространстве. Слышу его голос, чувствую только его руки, слова где-то далеко. — Плохо на тебя влиять стал. Совсем голову потерял, — бормочет он и бездумно начинает поглаживать меня по руке. Это не должно быть так охренительно. Я не должен возгораться от одного такого простого движения, как спичка. Пытаюсь дышать медленнее и размереннее. Выдох. — Все бы так влияли… — получается резко выдохнуть эти слова ему в район щеки. Лицо тренера странно расплылось перед глазами. — Давай я позову врача? — растерянно сказал Тарасов. — Не поможет мне ваш врач… — шепчу в ответ и хватаюсь за его рубашку, комкая, и выворачиваю, притягиваю к себе. Руки Тарасова крепко обхватывают меня за живот, и я сдерживаюсь от того, чтобы не всхлипнуть. Я, не ощущающий границы между сном и реальностью, утыкаюсь сухими, потрескавшимися губами ему в нежную кожу около уголка рта и замираю. Слышится какой-то странный, задушенный хрип, и я открываю глаза. И внезапно понимаю: Это не сон. У меня перехватывает дыхание, когда пылающий, острый, как лезвие, взгляд чёрных глаз пронзает и разбивает всё мироздание на тысячу осколков, оставив только страх и стыд. Тарасов смотрел на меня долгим и испытующим взглядом. От замешательства я чуть было не потерял сознание. Он молчал, и я тоже. Мы просто смотрели друг на друга в немой паузе. Кровь бурлила в венах кипятком, и это пламя пожирало изнутри. Голова кружилась от осознания того, что сейчас произошло. Сердце билось в груди испуганной птицей. — Извините меня, — беспомощно пробормотал я и опустил взгляд. И в этот момент я ощутил то, чего не должно было быть. Пока Тарасов меня обнимал, я прижимался к нему спиной, но сейчас ощущал поясницей, что в меня помимо жилистого тела моего тренера упирается что-то ещё, твёрдое и горячее. А находится это что-то на уровне брючной молнии. Сердечный ритм ускорился втрое и подскочил к горлу. Я увидел взгляд, что устремил на меня Тарасов. Он словно поглощал и засасывал в воронку чёрной дыры. С моих губ сорвался всхлип, когда Анатолий Владимирович вывернулся и толкнул меня к себе так сильно, что я со всего маху врезался в его губы. Сильные руки рванули на мне крепление от шлема, и он был отброшен куда-то на площадку льда. Я по инерции скинул с Тарасова его очки. И они с громким уже дзиньканьем упали. Тарасов схватил меня за шею и грубо притянул к себе, тяжело дыша. Его тёплые губы прижались к моему рту так сильно, с такой жаждой, что у меня они немели. Я даже не представлял, что он так умеет. — Тарасов! Ты собираешься спать на своей работе теперь? Мне что, домой тебя больше не ждать? Ты время хоть видел? Твои хоккеисты уже давно дома все. Тренер вдруг почти стальной силой сжал меня за плечи и развернул, отбрасывая от себя, резко поднимаясь, что затылок стукнулся об лёд. — Нина Григорьевна, и вам добрый вечер, — голос был у тренера, как у каркающего ворона. Волосы тоже растрепались. В глазах творилось что-то невероятное. Я невольно залюбовался им, несмотря на своё положение — валяясь на льду, с возбуждением и бешено колотящимся от испуга сердцем. Хлопнула дверь, оповещая нас о том, что кто-то зашёл на спортивную базу. — О, так ты не один, Толя, — мягко заметил женский голос. — Сколько можно мучить мальчика на льду? —покачала головой миловидная женщина, очень похожая на Татьяну Тарасову. —  Времени уже двенадцать часов по Москве! Отпусти ты его домой, старый тиран. Тарасов обессиленно уронил руки, сжимающиеся в кулаки. — Иди, — глухо и холодно отрапортовал он, не взглянув на меня. — Ну что ты, Толя! — воскликнула женщина эмоционально, стукнув вдруг ботинком по полу. — Электрички же не ходят! Я сама на последней доехала. Надо подвезти мальчика! «Дерьмо», — некультурно подумал я. — Конечно, Харламов — наша кисейная барышня. Ноги-то не держат. Я подожду в машине желающих, — выплюнул Тарасов. — Он всегда после работы неласковый, — утешила меня Нина Григорьевна. — Я же не представилась… — засуетилась женщина, подавая мне руку. — Меня зовут Тарасова Нина Григорьевна. Я супруга этого человека, — кивает в сторону только что хлопнувшей двери, за которой скрылся А.В. — Харламов Валерий Борисович. Номер 17 ЦСКА, — наконец я вскакиваю на ноги и поспешно прячу очки Тарасова в карман, чтобы она не увидела. — Тот самый «Чебаркуль», да? — улыбается женщина. — О тебе-то он дома частенько ворчит за поздним чаем. Очень приятно познакомиться, молодой человек.