Ты — мой хоккей

На улице снова был ливень. Резкий, порывистый, беспощадный, как Тарасов, который отчего-то столкнулся со мной в дверях, стоило мне начать выходить со спортивной базы ЦСКА. Нину Григорьевну я пропустил вперёд себя, что, видимо, сделал и Анатолий Владимирович, прежде чем врезаться в меня. Тренер решительно попытался шагнуть влево, чтобы я быстрее прошёл, но я сделал то же самое, пропуская его. В итоге образовалась неловкая пробка в проёме. С тревогой разглядывая бледное лицо, я заметил, что Анатолий Владимирович еле сдерживается от бешенства и раздражения. Такое выражение я уже видел, когда он отчитывал меня в кабинете за двойную игру с Балашовым и присвоение мне звания мастера спорта. Но это было до Канады. Тарасов посмотрел на меня странным долгим взглядом и сделал попытку шагнуть вправо. В этот ужасный в своей сумбурности момент мне пришла в голову точно такая же мысль. Мы, как партнеры в танце, снова одновременно шагнули, перегораживая себе путь. И этот момент отличался тем, что мы не замерли, как статуи, разглядывая друг друга в немом вопросе, а рванули к выходу и столкнулись. Я тут же отскочил от тренера на шаг и завороженно уставился на него. Тарасов тоже смотрел на меня, но в его взгляде сквозило подозрение, будто я нарочно так поступаю: предаю его, оскверняю. Чёрные глаза блестели, а уголки сжатых в тонкую линию губ кривились, будто брезгливо. Сердце болезненно сжалось. Он сделал шаг вперёд, я снова отступил назад. — Харламов, садись в машину пока, — голос тренера разорвал воцарившуюся тишину, прерываемую звуком дождя, так резко, что я чуть не подскочил на месте. Однако в интонациях Тарасова не было злости. Только нетерпение. — И дай уже в конце концов пройти! Я заберу из кабинета то, что оставил, и поедем. Послышался стук его ботинок, и ещё один шаг был совершен вперёд. Я, как накачавшийся наркоман, смотрел на него, и у меня в голове не укладывалось. Это всё может быть в одном человеке? Так меняться, словно ты актёр на сцене? Сегодня ты тренер, завтра — муж удивительно-громкой и жизнерадостной женщины, явно счастливой быть с тобою в браке, и лишь несколько жалких по безумию секунд ты захлестывающий ураган непонятного, необъяснимого… Тёмно-карие внимательные глаза смотрели на меня, гипнотизировали, затягивали в свою бездонную глубину. Чем дольше я смотрел в них, тем больше боялся, что меня затянет куда-то откуда и вернуться не смогу, потому что дороги-то нет. Как бы не звучало, но я будто падал, когда смотрел ему в глаза так открыто. От этого и избегал длительных переглядок с тренером. — Молодой человек, вы собираетесь стоять и смотреть на меня всю ночь? — Тарасов устало посмотрел на меня и скрестил на груди руки, обтянутые кожаной, его этой извечной, чёрной курткой свободного покроя. «Хорошая идея», — пронеслась в голове идиотская мысль. Качнув из стороны в сторону головой, я промолчал, сунул руки поглубже в карманы куртки и покорно направился в сторону бежевой «Волги».

***

Тарасова мы прождали минут двадцать. Я даже начал волноваться, что ему стало плохо в тренерской, но меня успокоила Нина Григорьевна. — Толя, он же такой… — тонко улыбнулась женщина. — Каждый день на работу половину своего кабинета вывозит и потом ночью обратно тащит, а всё нужно всегда прямо тут и сейчас. Не могу удержаться от улыбки. Работая с Тарасовым почти один на один, я заметил все эти прелестные привычки старого человека и не мог налюбоваться. Они вызывали нежность. Такой с виду грозный тренер был вполне себе уютным со своими правилами и думами о жизни этой, интересами и жестами, улыбкой и грустью. И привычками. Они же такие непосредственные. За ними не уследишь, не проконтролируешь, как любил делать Анатолий Владимирович. Я знал немного, но подмечал всё это. И очаровывался своим суровым тренером всё больше. Хотелось укутать каждый беззащитный жест этого человека, с восторгом воспринимать то, с каким достоинством и мужественностью он выходил из всех ситуаций на грани. Полюбил в этом человеке всё, несмотря на возраст, пол и статус, и заранее знал, что это невозможно, аморально и глупо. Но такое не остановить. Иногда мне казалось, что Тарасов видит то, как я не могу сдержать улыбки в его присутствии, что спешу так часто на тренировки не потому, что хоккей так сильно люблю, но это вызывало бешенное волнение о раскрытии всех карт. Это то же самое, что выдать противнику всю свою тактику, но только не заметил я… Тарасов был не противником-канадцем, он был своим товарищем. Тут я услышал, как хлопнула дверь, и обратил свой взор через мокрое, с подтёками от дождя стекло. Тарасов стоял ко мне спиной и запирал дверь на ключ. Анатолий Владимирович запирал дверь спортивной базы ЦСКА. — А разве это не должен делать охранник? — не удержался от вопроса я. Нина Григорьевна глянула в том же направлении и миролюбиво ответила: — Так мой муж и есть тут охранник и тренер по совместительству, — она усмехнулась и фыркнула. — Он же тут уходит единственный позже всех. Все и привыкли давно, что у Толи база — основной почти что дом. Нестерпимо хотелось задать вопрос, не расстраивает ли такое положение вещей Нину Григорьевну, но я не решался задавать такие личные вопросы женщине старше меня.

***

Обратный путь прошёл в гнетущем молчании со стороны тренера и в светской беседе от Нины Григорьевны. Эта женщина то посмеётся с милейшими ямочками на щёчках (в её-то возрасте!), то пустится рассказывать о своих учениках в школе. Она работала учительницей литературы, и я обсудил с ней пару любимых произведений.Она всё охала и ахала, какой я, Харламов, всё-таки эрудированный и начитанный юноша. Мне стало смешно от её слов, ведь только Тарасов знал истинное положение дел. Большинство произведений, которые я назвал, прочитал лишь потому, что советовал тренер. Тарасов молча вёл автомобиль, погрузившись в свои мысли, и почти не реагировал на беседу, очнувшись лишь тогда, когда Нина Григорьевна высказала мне своё предложение. Мы уже почти доехали до моей квартирки, которую я ещё с Ирой снимал когда-то. Как вдруг: — Валера, знаете, мне было бы крайне приятно, если бы вы зашли к нам как-нибудь в гости, — на мгновение женщина прикрыла глаза, затем вновь распахнула — сияющие и добрые. — Скажем, на мой день рождения, который будет в конце недели. Подарка ни в коем случае не нужно, только вашу очаровательную компанию за наш высохший гербарием праздничный стол, — взглянув на мужа, она добавила, — дочки не приедут, и будет совсем грустно встречать его. Я видел, как напрягся за рулём Тарасов. Пару раз открыв и закрыв рот, я всё-таки ответил: — Спасибо за приглашение, но не думаю, что будет… Не зная, как продолжить предложение, я неловко замолк. Стало очень неудобно из-за того, как на это отреагирует Тарасов. — «Не думаете, что будет» что? — повысив голос так, чтобы слышал Тарасов, спросила она. — Вы что, Толи боитесь? Я, глупо хлопая ресницами, воззрился на жену Тарасова. Она рассмеялась. — Так не бойтесь его в любом случае. Дома он безобидный, а на праздниках имитирует чучело ворона и уплетает молча то, что я наготовила, — она понизила голос, добавив, — ну же, порадуйте старую именинницу. Толя, ты что мальчика так запугал? Тарасов сильнее обхватил руль руками и свернул на другую тёмную улицу. «С таким таксистом я бы побоялся спросить, долго ли ещё ехать», — пронеслось в голове. — Я приду, — поспешно выдавил из себя я. — Вот и здорово, — радостно хлопнув в ладоши, ответила Нина Григорьевна. — Валера, а скажите, какое блюдо ваше любимое? Хочется вам угодить, — и прищурилась, а в глазах смешинки. — Харламов! — резко раздался язвительный голос тренера. — Где удачный поворот, не подскажешь? Чтоб без ям, выехать обратно было бы весьма неплохо. — Тут нет без ям… — прохрипел в ответ я. — Если свернёте вправо вот сейчас, то будет не так травмоопасно для автомобиля. — Ямы, — фыркнул вдруг Анатолий Владимирович. — Слышала, Ниночка, тут живёт элита хоккеистов отчизны нашей. — Да что вы, — удивилась она. — Хоть бы фонари были, а так ужас какой-то. — А у нас товарищ Балашов не даёт гарантий на полноценные удобства для комфорта хоккеистов, да, Харламов? «За что он так?» — Я эту квартиру сам снимаю. Сам оплачиваю, — веско отвечаю ему. — Балашова тут уже сто лет в обед не видывал. — Вы знакомы с этой подколодной змеёй? — внезапно спрашивает Нина Григорьевна. — Было дело. Лучше б не был, — мрачно отвечаю и отворачиваюсь к окну. — И правильно, — поддерживает она меня. — Мой муж столько от него натерпелся… — Нина! — рычит тренер. — Что «Нина» да «Нина»? — ворчит женщина. — Поняла, молчу-молчу. А насчёт меню, тогда я попробую вас удивить, Валера, — и подмигивает мне.

***

Тарасов притормозил у подъезда моего холостяцкого дома. Это настолько не вязалось с моими представлениями, что тарасовская машина когда-нибудь будет стоять у этого здания… Мир, распадающийся на части, терять не хотелось, и я, схватившись за ручку двери, выпалил им обоим: — Спасибо, что подвезли, — и собирался уже выйти, как жена Тарасова ответила: — Советую, Валера, сейчас прямо домой возвращаться. Так поздно, а погулять ещё успеете, будет время. Толя, давай проводим мальчика до квартиры, вдруг что… Всяких хулиганов хватает. Тарасов неожиданно для меня рассмеялся. — Нина Григорьевна, вы мальчика вашего вообще видели? Он же сплошная скала мышц, и как нелепо будут выглядеть два низеньких старичка, провожающих дитятко до квартиры? Не сдержав улыбки, я ещё раз попрощался и вышел на этой дружелюбной ноте из авто. Но стоило мне прикрыть дверцу, как я услышал, как раздался холодный голос тренера: — Вы зачем, Нина Григорьевна, мой авторитет перед спортсменом подрываете и насмех меня тешите? — Что вы, где же? — раздался мелодичный голос женщины. «Они резко перешли на „вы“», — изумлённо подумал я, семеня ногами и слыша всё глуше, как они говорят. Если бы не Тарасов, который кричал, то прослушал бы точно. — Зачем вы его пригласили в наш дом? Что за цирк? — голос Тарасова был соткан из напряжения. Что ответила ему Нина Григорьевна, так и не услышал. Дождь продолжался, и, решительно вздёрнув медную ручку в подъезде, я взбежал по ступенькам на верх прямо до пятого этажа.

***

В квартиру возвращаться не хотелось, и я присел этажом ниже прямо на ступеньках. Если бы кто-то сказал мне, что Канада и подготовка к ней была только разминкой, то я бы расхохотался задаваке в лицо. Эти две недели казались экскурсией по аду. Не расставание с Ирой, не постепенное заболевание Тарасовым, не травма, не даже ссора с мамой или смерть Хосе… Всё это не было настолько болезненным. Только равнодушие убивает не хуже пули. Поджог среди белого дня и безмолвного крика и шума может заставить дымиться. Ярость и уважение. Трепет к каждой детали его фигуры и желание подойти наорать, толкнуть и разрушить всё это. Любовь и ненависть. Уж не к себе ли? Когда вы успели это взрастить во мне, Анатолий Владимирович? И впервые в жизни я уверен, что вы не прогадывали этот тактический трюк. Вы в новинку стало быть растеряны и не понимаете, что случилось. И я, в отличии от вас, тоже сомневаюсь и боюсь, но сидеть на скамейке, опыта набираться не намерен. Тарасов — консерватор. Консерватор по своей натуре, убеждениям, взглядам. Что-то новое, больное, инородное, выбивающее из системы, опьяняющее голову резкими изменениями, не для него. Он поклонник размеренной жизни, старых порядков, прежних людей. Но в то же время он не протух. Он с любопытством смотрит на таких, как я. Сам не подозревает, насколько сильно смотрится в отражении своей юности. Мог стать для него глиной, инструментом, из которого он своял бы что угодно. Так почти и получилось за исключением одного факта: Тарасов так и не понял, что чебаркульский паренёк готов был пойти на что угодно не ради славы, наград и борьбы с канадцами. И даже не ради хоккея. Всего лишь — вот это глупость страшная — ради него самого. Мне приходилось терпеть боль. Не только душевную — её, смеясь, и вычеркнуть можно, а физическую. Вы вообще представляете себе, малость, тренировки у Тарасова? Больно тебе или нет — никого не волнует. Должно быть весело. Да, только не так даже, а биться с самим собой будто. Хочешь пить? Потерпишь. Хочешь прекратить? Продолжим. После травмы и начала тренировок с Тарасовым я не мог идти домой после. Меня следовало тащить на руках по сути, но я брал волю в кулак. Ногу саднило и выворачивало такими болями, что я думал, проще её оторвать и доскакать козлёночком в другой конец Москвы. Так как, подчёркиваю, электрички в это время уже не ходили. У людей, знаете ли, мера есть и график работы щадящий. Но это всё не про хоккей и не про Тарасова. Нужны результаты, жертвуешь всем. Спишь, и снится хоккей, просыпаешься и идёшь на него и весь день крутишься-вертишься. Точность, подача, отработка, закрепление навыков… И кувырок! Переходи все человеческие возможности! Когда хочешь сдаться, иди дальше, ведь это мысль ошибочная. Веришь — значит, сможешь. Хочешь пожалеть себя? Дуй в балет или в фигуристы. Такие девизы в спорте, а в жизни у тренера похожие, уж поверьте. Глаза боятся, а руки делают. Так, что ли? Это предстояло проверить. Выкинут, отшвырнут — изучу реакцию. Отступил? Значит, не сильно хотел победить. Для начала надо сделать обманный манёвр, заставить соперника потерять бдительность. Лучшее оружие в данном случае — конечно, нападение, но медленное, верное. Играть-то приходится не абы с кем, а с Тарасовым! Шаг первый: показать противнику, что ты не опасен. Пропасть из поля зрения. А потом и выкурить врага из зоны комфорта решим как.

***

— Ало-о, Анатолий Владимирович? — голос был сиплым. — Валера? — хмуро спросил Тарасов. — Да, я. Тренер, послушайте, я простыл. Подскажите, какой там у вас секретный рецепт отвара, чтобы я на ноги через двадцать минут встал, а то тренировка… — из постановки я пока не выбивался. Голос и правда был несколько простуженным. Для правдоподобности я даже нос зажал пальцами, прямо как в детстве. — Нет уж, Харламов! — рявкнул Тарасов и процедил. — Поправляйся, а там придёшь, откатаешь. — Спасибо, Анатолий Владимирович! Конечно, отработаю как следует. Мячик вот ваш сжимать пытаюсь, пока в кровати лежу. — Чудненько, — ледяным голосом ответил тренер. — До свиданья, Харламов. — Пока, Анатолий Владимирович. И, не дожидаясь ответа на столь яркие дерзости и хамство, положил телефонную трубку. «Тарасов ведь не даёт больничных. Подготовка второй части плана. Н-а-ч-и-н-а-а-т-ь! — с мрачным удовлетворением подумал я. — Зря вы меня тактике учили, Анатолий Владимирович. Очень зря».

***

Сначала я показал, что не опасен, пропал из поля зрения. Теперь покажу, что плевать мне на всё и есть дела поважнее хоккея. Звучит абсурдно, иррационально, не по-харламовски — знаю. Но что не делает с людьми отчаянье. У вас просыпалось такое острое отвращение к себе, что вы бы помогли другому человеку ещё и кинуть вас в дерьмо, смешать с ним? Потому как уверены, что заслужили, что так надо. У меня совесть проедала все внутренности. Я не привык пропускать тренировки у Тарасова. Напроситься на дополнительную — это всегда пожалуйста, а вот пропустить… Уму непостижимо. Скрючившись на кровати в своей одинокой квартире, я думал, что злосчастный орган, гоняющий кровь по организму с бешеной скоростью, не должен болеть и тосковать. Но, увы. Законы ему не писаны. Да не только в сердце дело. Не по-товарищески это, то, что я затеял. И достаточно жестоко по отношению к тренеру. Всё, о чём я думал, был Тарасов в те минуты, часы и дни. Я так жаждал снова встретиться с ним, что просто уже не знал, где моя тренировка, а где его. Иногда хотелось не знать никогда, кто такой великий тренер Анатолий Тарасов. Пойти на работу, корпеть над телевизором в гостиной соседей, потому что своего нет, и смотреть матчи по хоккею. Видеть, слышать мельком, что есть такой бравый советский мужик Тарасов со стальным характером и делающий из шпаны настоящих преданных своему делу спортсменов. Хотелось, но не моглось. Забыть Тарасова, хоккей — значит, и не жить вовсе. Не видеть Тарасова всего день, а уже лёгкие сжаты в кулаке, и сердце болит так, что вырвать хочется. — Это всего лишь один день, — повторяю себе, скрючившись в одной позе на кровати. По обыкновению я, пропустивший на этой неделе две тренировки из семи, плавно выкатился на лёд. В этот миг меня остановила крепкая рука, ухватившая за локоть цепко и уверенно. — Харламов, — было сказано без тени улыбки. — Давно ты не появлялся. Сердце пропустило удар и зашло в бешенную скачку, когда я взглянул в глаза своему наставнику. На меня обрушился сокрушительный, пылающий лихорадочным огнём тёмный взгляд. В нём была такая же ненависть и борьба. Уж не к себе ли?

***

Услышав звук шагов, что раздался в коридоре перед дверью на каток, шпана замолчала. Я застыл. Тарасов стремительным шагом вышел на середину узкого коридора и приказал одним лишь жестом сидеть. — Лёд к вашей тренировке пока ещё не подготовлен. Дайте людям закончить свою работу, — голос тренера звучал спокойно, перекрывая гул болтовни, царившей в коридоре. — Валера, за мной, — мазнув по мне взглядом, он сделал торопливый жест рукой, чтобы я поднимался и следовал за ним. Ума не приложу зачем, конечно, но пойду. — Можете пока поболтать, — снисходительно бросил он мальчишкам на ходу. Тарасов направился к дверям тренерской комнаты. Просверлив, кажется, в его спине дырку, я старался поспевать за ним. Сегодня тренер выглядел свежее, бодрее, новее. Я не знаю, как объяснить, но уж точно не белая рубашка и накинутый сверху пиджак его омолаживали. Хотя… Стоп. По какому такому событию Анатолий Владимирович сменил свитер и рубашку на официальное одеяние? Такое случалось только на матчах, а сегодня, я точно помнил, его не должно было быть. Мужчина приоткрыл дверь и вошёл внутрь, придерживая одной рукой дверь, пока я не вошёл. Я семенил за ним следом, а Тарасов и не думал сбавлять темп. Пройдясь по тренерской, он уселся за стол и начал читать какую-то бумагу. — Все что-то разболелись… — он педантично не отвлекался от бумажки и продолжил. — Неужели великий хоккеист Валерий Борисович решил почтить нас своим присутствием сегодня? — Тарасов сощурился и приблизил своё лицо почти вплотную к листку, который читал сосредоточенно так. — Почему вы щуритесь? — обеспокоенно спросил его я, игнорируя подначку со стороны. — Да вот, Харламов, — подняв на меня взгляд, рассеяно пробормотал он. — Старый я, не помню, куда окуляры свои сунул. Замираю. Почти перестаю дышать. — Я знаю, — пробормотал и уставился в стену за его спиной. — Что? — Тарасов оставил попытки прочесть и отшвырнул листок прочь. — Говорю… — кашлянул я, прочищая горло. — Я знаю, где вы их оставили. Они у меня. — И откуда же, Валера, они у тебя вдруг? — Тарасов опирается о кулак щекой и с любопытством рассматривает. — Нашёл их на катке, поднял до того, как увидела Нина Григорьевна… — Молчать! — Тарасов вдруг вскакивает со своего места, как ужаленный. — Не смей произносить её имени и заканчивать это предложение… Ты понял меня, Харламов? — Иначе что? Тарасов вдруг выдохнул и сипло, полушёпотом, не веря, поинтересовался: — Я тебе не давал на это позволения, Харламов! Ты забываешься, с кем говоришь. Меня вдруг охватила неконтролируемая ярость и обида. — Забываюсь? — воскликнул я, обходя стол и вставая прямо напротив. — Вы вообще себя слышите, Анатолий Владимирович? Это. Вы. Забылись. В палатке. Помните? — отчеканил я шёпотом, с жадностью рассматривая лицо тренера. На Тарасова было страшно смотреть. Если бы не эмоции, которые я вынашивал столько лет и тот случай, то я бы заткнулся, ещё когда он меня попросил. Лицо мужчины вытянулось и утратило всякое выражение. — Наши одиночные тренировки окончены, — ледяным тоном ответил Тарасов. — Что? — тупо переспросил его я. Шок выжигал всё. Меня будто прибили к этому полу. — Вы не слышали, что я сказал? Стоишь и нихрена не понимаешь? — резкий голос ударил, как хлыст. — Пошёл отсюда нахер. Не понимая, не анализируя, я, как был, так и схватил Тарасова за грудки скрюченными от напряжения пальцами, прижав к стене своим телом. Лицо исказила гримаса улыбки, и я даже хорошенько встряхнул тренера. — Это я-то не понимаю? — шиплю ему в лицо прямо. — Не я начал это, так позвольте мне закончить, понятно? — я бы кричал ему слова в лицо, но часть рассудка ещё не отшибло. У него растрепались волосы. В воздухе стоял запах мяты и тот самый аромат, природа которого мне пока неизвестна. Он смотрел на меня отчаянно, зло и пытался отгородиться. — Валера, — голос тихий и с присвистом каким-то. — Кричать нельзя. Услышат. — Жить нельзя. Засмеют, — скривившись, сказал ему. — Ты что, хочешь, чтобы закрыли нас с тобой, да? В тюрьму рвёшься? — голос срывался у него, и задёргалась жилка на шее. — Или, может, хочешь вымаливать прощения у КГБ и в благодарность заниматься стукачеством? Так ты же не сможешь, Валера-а. Посадят тебя ненадолго скорее всего: молод, зелен. Меня же засадят на десятку, если не грохнут фанаты ЦСКА. А ещё пятно на всю родню, что и узнавать тебя больше не захотят. Тебе это надо, скажи, Чебаркуль? Ты играть в хоккей хочешь или в горячку впасть? — устало вздыхает Анатолий Владимирович. Мы стоим почти вплотную друг к другу. — В горячку. В психушку. В тюрьму, — беспорядочно бормочу эти слова и смотрю прямо в его изумлённые тёмные глаза, которые заставляют сердце выскакивать из груди. — Вы мой хоккей, Анатолий Владимирович. Трус не играет в него, так ведь? Тишина, воцарившаяся в комнате, подавляла. Мы смотрели друг на друга, как тогда на льду в тот день, когда он поцеловал меня. Сердце болело от частых ударов. Мне думалось, что я разлечусь, как в Канаде от напора Кларка. Так меня волновал этот взгляд человека напротив. Цвет его глаз, выражение лица, красота, украшенная возрастом. В его волосах кое-где начинала блестеть седина. «Красиво», — с беспокойством подумал я. Дышать спокойно не получалось. — Трус вообще не играет, — эта интонация, произнесённая невероятно глубоким голосом, срывала крышу. Мне довольно было лишь одного взгляда горящих, как угли, глаз и движения руки, которая сжала мою талию, чтобы чувство, сдерживаемое, освободилось от оков. Я ощутил, что меня накрывает волна неописуемого жара. — В игре, — то ли спросил, то ли утвердил Тарасов. И меня сорвало. Я порывисто обхватил ладонями его лицо, проведя подушечками пальцев по мягкой, тёплой коже, и ощутил, как руки Тарасова сжали меня за бока. Руки внезапно затряслись так сильно, что, возможно, я бы даже выронил клюшку сейчас. Глаза мужчины сияли тёплым светом. Волна жара прокатилось по всему телу и устремилась вниз. Поясницу защекотало какое-то волнительное ощущение незавершённости. — Валера-а, — это имя прокатилось по языку, как мятное драже. Стало тесно в определённом смысле. — Подожди, — выдохнул тренер сквозь стиснутые зубы, стараясь оттолкнуть. Его ноздри трепетали. Тарасов ринулся в душевую (у тренеров тоже были такие, как и у спортсменов. С одним отличием: там был не душ, а ванная. Завалена она была всяким хламом. Там даже маленькая кухонька имелась), но не успел дойти до двери, как оказался в тисках моих объятий. Я навалился на него и прижался всем телом. — Ни шагу назад, — выдохнул я куда-то в район уха мужчины. — Кто нас здесь видит? — шёпотом прибавил я. — Мы одни. Тарасов слабо попытался вырваться, но я не позволил ему этого. Я схватил его за затылок и, окончательно разлохматив его причёску… Поцеловал.