Ты — мой хоккей

Жизнь коротка. И надо уметь. Надо уметь уходить с плохого фильма. Бросать плохую книгу. Уходить от плохого человека. Их много. Дело не идущее бросать. Даже от посредственности уходить. Их много. Время дороже.

***

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, а потом я внезапно притянул Тарасова к себе и, ощутив, как губы соприкоснулись, не смог сдержать удивлённый стон. Никогда не издававший таких неприличных звуков за исключением только, когда я бывал с Ирой и только в конце обычно. Тренер позволял целовать себя, пока не услышал тот неприличный звук с моей стороны. Тарасов распахнул тёмные глаза, внезапно приоткрыл тонкие губы, то ли порываясь что-то сказать, то ли вздохнуть. Юрким языком проникнув в его рот, я жадно посасывал его язык, скользя влажными от слюны губами по его губам, впитывая вкус поцелуя. И, не удержавшись, прихватил его за нижнюю губу и малость оттянул. Когда Тарасову стало не хватать воздуха, я оторвался ото рта тренера и принялся покрывать поцелуями его лицо, каждую его чёрточку: печальную морщинку на лбу, в уголках глаз, подбородок, щёки и спускаясь ниже в то местечко за ухом. Анатолий Владимирович неожиданно запрокинул голову, часто и глубоко дыша, и, подставляя шею, пробормотал: — Сдурел? Молю, прекрати, Валера, — хриплый тон Тарасова заставил меня опомниться. — Давно дурею, — произнёс я, не узнавая своего голоса. — Я не тот… кто тебе нужен, не псих, — выдохнул Тарасов. — Я совершил ошибку, сорвался, и этого больше не повторится, Харламов. Никогда. И не собираюсь… А ты хочешь испортить себе жизнь. Ты не понимаешь, что… с кем никогда не делают того, ты… что можно, а что нет… Не поймёшь никак. Выпустил его из объятий и отошёл на шаг. — Не псих? — выдавил из себя я. — А если не могу? Не получается! Не выходит… — Валера, ты же не слабак. Утешился? Девонькой меня и себя заделал? — сумрачно выплюнул Тарасов и стремительно преодолел расстояние между нами. Схватился стальной почти хваткой за мою руку, чуть не вывернул до боли-излома. И прислонил к своему напряжённому бедру, просунув мою руку куда-то под свой пиджак. Без сомнения, то, что я ощутил, было понятно любому мужчине. Во рту пересохло. Он возбуждён. Ощущать это было до одури страшно и приятно, а что выбрать из этих чувств — я не знал. — Можешь или не можешь — только тебе решать, Валера! Чувствуешь? Это тебе не в бирюльки играть! С такими вещами не шутят, — он приблизил своё лицо к моему уху. Я выругался сквозь зубы и обхватил его свободной рукой за плечо крепко, с силой, по-братски обнимая. Он сжал меня за форменный свитер и скрутил его в кулаках, будто выжимая. Уткнувшись ему в шею и по-детски шмыгнув носом, так как всё-таки простыл, я услышал сиплый и верящий в свою правоту голос тренера: — Ты жить должен, понял? И делать выбор каждый день, а не совершать ошибки, за которые не расквитаться… Тарасов был слишком близко и тяжело дышал, как после хорошего кросса. А потом склонился ещё ниже так, что между нашими губами осталось совсем небольшое расстояние. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Это пройдёт, если завести семью. У тебя с отцом отношения как? Худенькие, небось? Так, Валер, хочешь, я тебе отцом буду, ты только с девочкой своей меня не путай. Дёрнулся, рука тренера уже легла на моё плечо, и я почувствовал, что ноги подкашиваются. Кого он отговорить пытается? В моей голове вместо осознанных мыслей вязкий мёд и только. — Я не знаю, не знаю… Не так всё, — зажмурившись. — Отпустите, Анатолий Владимирович. — Разве я держу тебя, Харламов? Чего встал-то? Иди давай, — насмешливо спросил такой незнакомой интонацией тренер, а потом поймал меня и сжал за предплечья. — Вот теперь действительно держу тебя. Разницу заметь. Вдумайся. Так хотелось, чтобы Тарасов коснулся меня, обжигающих красных от стыда щёк, чтобы прекратил наконец эту дьявольскую пытку. А потом и в ад можно. — До… дотроньтесь до меня, — выдохнул я, краснея и опираясь на руку Тарасова. — В каком месте я должен дотронуться до тебя, Валера? — ленивый баритон раздался прямо у уха. Тело пронзил болезненный разряд. Желая справиться с неконтролируемой дрожью, я крепче вцепился в плечи тренера и бессвязно пробормотал, цедя сквозь зубы: — Там. — Там? Где же именно? Ты сам, что ли, не можешь? — Отчего же, могу, — ответил я и расстегнул молнию на его брюках. А дальше всё скатилось в тартарары, или просто мне стыдно до сих пор. Я накрыл своей ладонью выпуклость сквозь ткань его трусов и, не открывая глаз, начал медленно двигать ею вверх-вниз. Под веками вспыхнули искры. Я не мог снять с него бельё. Меня будто подловили на том, что я съел все конфеты в вазе или разбил эту самую любимую вазу. Стыдно до невозможности. Хотелось сорваться и убежать, как тогда в палатке, и в то же время хорошо так, как сейчас, никогда больше не будет. Горячо от того, где я его касался, как я это делал, обжигая, усиливая все ощущения в теле и доводя до горячечного состояния. Я разжал пальцы и вцепился в чёрную грубую ткань пиджака скрюченными пальцами, желая кричать от того, что даже не могу притереться к тренеру бедром и как-то утолить своё возбуждение помимо того, что даю разрядку ему, как в этот же миг шершавая ладонь оттянула резинку моих спортивных брюк. С огромным трудом я приоткрыл веки и увидел, как тренер выпустил сквозь зубы воздух и зажмурился, прикрыв глаза. Ничего правильнее я в жизни не видел. Он обхватил член рукой, быстро двигая ею, подстёгиваемый древним инстинктом. Конечно, ощущения не шли ни в какое сравнение с тем, что я вспоминаю сейчас, но мне хватало, как гормональному мальчишке. Прикосновений его одежды к голым участкам тела, его тепла и быстрого горячего дыхания, окутывающего шею. И руки — одной он зарылся в мои космы, другой накрыл член. Откинув назад голову, я мастурбировал ему с возрастающей скоростью; из горла вырывались хриплые стоны, пальцы свободной руки впились в плечо тренера. Так могло бы продолжаться, но меня всегда бесила до гомерического хохота судьба. В дверь постучали. — Толя, тебя дети ждут. Ты там не уснул? — послышался голос Кулагина. Тарасов шарахнулся в сторону и своротил какой-то предмет прямо на пол. — Я зайду? У тебя всё нормально? Тренер побелевшими от напряжения пальцами стал застёгивать брюки и гаркнул: — Боря, со мной порядок. Ты иди. И правда, сморило меня чего-то, — чтобы брюки застёгивали со скоростью пожарного, я видел только один раз. — Валерка-то где? — послышалось из-за двери. Возникла пауза. — А чёрт его знает, где носит этого обормота, — пророкотал тренер, ссутулившись и скрещивая руки на груди. — Припрётся ещё. Я выразительно посмотрел на тренера, тот отвернулся. Мы выждали немного времени, и я выпалил на одном дыхании: — Тренер, я правда не хотел никогда, чтобы вы знали это, — зарылся пятернёй в волосы. — Просто вышло так, что я увидел, что вы тоже… Тарасов почти захлебнулся и развернулся ко мне со следующими словами, пробормотав: — Девочка-то как твоя? — Что? — выдохнул я, и внезапно внутри всё обмерло. — Та кучерявенькая блондинка, что в парке перед больницей была, номерок тебе свой пихала, — скривив губы, ответил Тарасов. — Девочка-то хорошая, я видел. Не помирились ещё? Ты к ней сходи и помирись обязательно. — За-зачем? — в одно мгновение я напрягся и схватился за собственное запястье. — А затем, Валера, что выбирать надо с умом и не торопиться, — досадливо поморщился он, сумев побороть отчаяние пополам с досадой. — Ты хоккей-то любишь? «Сердце может прибавить ума, но ум не может прибавить сердца», — подумалось мне. — Люблю, — просто отвечаю. — Так вот и играй в него, — и смотрит на меня своими тёмными глазищами, а внутри меня всё переворачивается и падает вниз. — Сегодня у моей супруги праздник. Ты, если ещё мозги свои по ветру не пустил, приходи; чтобы в пять часов стоял у спортивной базы с цветами, — он порылся в брюках и набрал какую-то мелочь. — Купишь у киоска с хлебом… Тут недалеко, а потом поедем. — Я сам куплю, — твёрдо ответил и даже не посмотрел в сторону протянутой ладони. — Как знаешь, — с сомнением протянул тренер. — Только без фокусов, Чебаркуль. — Не стану, — выдавил из себя. — Какого же вы обо мне мнения, тренер? — Самого лучшего, — пробормотал. — Я заметил.

***

Москва. Год не определён. «Случайные разговоры двух москвичей-работников» — Тарасов мужчина сурьозный, вообще-то. — Ага, «сурьозный» он. Может, на матчах он и злой, как чёрт, а наедине с парнями третирует. Этот стальной советский мужик, как поговаривают, после самого маршала Жукова… Стыдно, ей-богу, говорить-то даже, но на него сорока на хвосте принесла донос. — Какой донос? Я слышал, что его забрали в Чебаркуль по подозрению в контрреволюционной деятельности, правда доказательства там мнительные были, и его депортируют обратно домой с помощью иностранных товарисчей. — Да нет же! Его это самое… как его. В обвинении этой самой… как там… слово заморское… Гомосятины! Во! — Шутишь, что ли? — Да кто с таким шутит?! Поговаривают, это кто-то из его игроков. Заколготились совсем. И где? В хоккее! — Подумать только! Что творится! Мерзость какая извращунская. — Теперь ему точно Сборную не тренировать и желательно вообще заглохнуть-схорониться насовсем добрый десяток лет. — Какой ему десяток? Годы немолодые уже. — Аки, да-а… А кто его сдал? Или сам подложился под больничку? — Какой-то тренершка из молодых-зелёных. — Тарасов этот только шпану малолетнюю если подготавливать будет. — Да я бы над ним с ружьём стоял, чем сына бы ему отдал! — Так не педофил, а пидераст ж. — А есть разница? Один леший народ чумной стал. — И то верно. Выпьем? — Выпьем.