Ты — мой хоккей

***

Парковка возле Спортивной базы ЦСКА. 16:55

Я боролся в своё время, когда только начинал у Тарасова с такими вещами, как недоверие и насмешка. За каждое из своих усилий на тренировке и матче я получал от Тарасова моральный плевок в лицо. Я расплачивался за всё своё зазнайство и самолюбие, несмотря на то, что злость хотела меня всячески оправдать и уберечь от боли. Но это было правильным, справедливым, честным. Это было нормальным. Наверное, я понимаю, почему во все времена раскаявшимся прощались грехи. Потому что отречься, вкусив всю сладость порока, куда сложнее, чем просто обходить его стороной. Потому что ты фальшиво беззаботен, потому что расплата наступит не сию секунду, а потом, когда-нибудь потом, и оттого она кажется нестрашной. Если так хорошо сейчас, то какая разница, с чего начнётся завтра. Невыносимей всего бояться. Того, как посмотрят, что подумают. Заметят вдруг что-то в твоём излишне долгом взгляде, в шумном неуместном жесте. Тарасов же ничего не понимает, как я мучаюсь из-за того, что он рядом. Человек, в которого я превращаюсь, напоминает в одночасье психа, уничтожает единственное, что ему по-настоящему дорого… Уважение. А ведь я хотел ему говорить о любви. От всего сердца говорить — своими поступками и жестами, необязательно словами. И эта любовь, какой бы надуманной и ошибочной она ни была, для меня самая честная и правдивая. Но от этого не менее болезненная. Мне плохо как морально, так и физически после того, что произошло, взяв своё начало ещё в палатке, на льду, в его кабинете. Меня буквально трясёт от всего, ведь это началось ещё раньше, может быть, с того момента, когда Тарасов стал занимать большую часть мыслей и чувств, которые наполнялись восторгом, восхищением, уважением, согласием, нежностью, желанием защитить… Совершая что-то, предполагая самые мерзопакостные последствия, результат всегда оказывается куда более прискорбным, чем ожидания. «Наши одиночные тренировки окончены», — проносится его фраза, произнесённая таким отстранённым голосом. Последний раз. Это всё было в последний раз. Зачем идти к нему домой? К его жене, в его дом? Меня просто разорвёт на части от того, что я увижу домашнего Тарасова и всякие мелочи вроде забытой на кухне чашки с недопитым чаем и крошками, брошенных впопыхах тапочек у кресла, цвета стен, причудливого узора ковра, потрёпанности штор на его кухне… С болью и отчаяньем увидеть, что у Тарасова и его жены совместная спальня. И всё так по-домашнему, по-уютному и душа в душу. Увидеть, узнать, что она разделяет все его мысли и стремления по жизни, и сдержать крик, что она просто поддакивает, а не дышит этими минутами с ним. Или любит, но слепо и глупо, не имея своего мнения, а просто «слушая». Всегда раздражали такие браки. Заметить в рамках их семейные фото и смотреть-смотреть… Хотелось ли вам выпить яду и при этом знать, что он вас убьёт? Так вот тут то же самое. Как улыбаться женщине, которая и знать не знает, что произошло? Как её поздравлять, обманывать, относиться непредвзято, не ревновать… Глупо даже. К кому? К жене законной? Ха-ха три раза, Харламов. Ты дуралей полнейший. В цирке тебе от рождения плясать. И не в гомики надо, а в клоуны. Я сумасшедший. Интересно, это повод снять с себя всякую ответственность за происходящее?

***

— Харламов, — Тарасов равнодушно кивает, смотря куда-то прямо перед собой. — Залезай в машину. Нет, не нужно так далеко. Рядом со мной есть сидение, — он протянул мне какую-то картонку с нарисованными цветами. — Напиши здесь всё, что хочешь. — Что это? — Праздничная открытка для моей жены. — И от кого она будет? — От меня, конечно, — беззаботно выплюнул он и сел за руль. — Цветы кинь на заднее сидение. И я обычно белые покупаю, а не жёлтые. Я кивнул, подавив шок. Провозившись с открыткой минут пять, выписывая всё аккуратно, печатными буквами, я протянул её Тарасову. — Посмотрим, что ты тут написал… «…Дорогая супруга! Я рад поздравить тебя с этим чудесным праздником!..» — Харламов, можно вопрос? — меланхолично спросил тренер. — Да-а… — Ты кретин? — Да что не так-то? — Что ты? Всё прекрасно. «… Я хочу пожелать тебе продолжать быть такой же замечательной хранительницей очага, матерью и любимой женой…» — Можно я скормлю тебе открытку вместо праздничного торта? — спокойно спрашивает тренер, поворачивая руль куда-то влево, не отрываясь от дороги. — Могли просто продиктовать, что написать, — обиженно выдаю ему я. — Зря я понадеялся на твою чуткую оригинальность, — фыркнул Тарасов. — Анатолий Владимирович? — тихо спрашиваю. — Харламов? — лицо тренера озарил мягкий жёлтый свет от фонарей. — Мне действительно больше не приходить на тренировки? — А ты что, правда не пришёл бы больше, если бы я сказал? — Тарасов кинул на меня быстрый взгляд. — Пришел бы, конечно. — Тогда зачем спрашивать? — Чтобы удостовериться, что спрашивать дальше не имеет смысла, — набираю в грудь побольше воздуха, прежде чем произнести. — Анатолий Владимирович, вы… Я хочу сказать… Имею в виду, у вас же не будет из-за меня проблем… Никто не видел ничего… — Валера, что ты, это совершенно обыденная ситуация в наше время. Мужчины регулярно мастурбируют другим мужчинам в день рождения их жён. И целуются с ними в губы на стадионе, особенно ночами. — Не издевайтесь надо мной! — выпаливаю. — Замолчи, Харламов. Голова болеть начинает, — Тарасов почему-то крепче схватился за руль, будто боясь упасть. — Ничего бы эта отмена тренировок не изменила бы… — Вы бы всё равно продолжали тренировать меня? — я спросил его об этом и развернулся к нему всем телом. — Я продолжал бы… беспокоиться за тебя. — Что вы сказали? Тарасов поднял глаза на меня: — Я сказал: мы приехали. «Врёте вы всё, Анатолий Владимирович».

***

— Толя, почему бы тебе не приготовить нам чай, пока мы с Валеркой беседуем? — Ах, он уже «Валерка»? — невозмутимо обращается к жене Тарасов, пока я вдавливаюсь в спинку стула. — И после этого можно оставлять вас наедине с моим игроком? Тарасов по-прежнему одет в рубашку и брюки; тот злополучный пиджак уже снят и повешен аккуратно на вешалку, к моему великому спокойствию. Внешне тренер выглядит так же, как и всегда. Но выражение лица у мужчины было такое, словно он состарился на несколько лет. Оно стало каким-то суровым и обречённым, что вызывало у меня непонятную тупую боль в районе сердце. Я привык видеть на этом лице решительность, насмешку, злость, спокойствие, но не эту боль. — Я буду вести себя хорошо, Анатолий Владимирович, — пробормотал хмуро я. Тарасов закатил глаза к потолку: — Меня больше волнует, чем моя жена начнет интересоваться, стоит мне удалиться на кухню. — Ерунда какая! — Нина Григорьевна обиженно замолчала. — Валера, а у вас есть избранница? «Бранница есть. Такая привычка после каждого интереса к тарасовской натуре: материться на себя почём зря». — Не сложилось у нас. Другого нашла, — отвечаю. — Мне жаль, — женщина выглядела озадаченной и расстроенной. — Встретите ещё ту единственную. — Встречу, — почти шепчу в ответ и устремляю свой взгляд куда-то вглубь комнаты. Тарасов героически возвращается с чайником в руках и ситечком подмышкой. — О чём базарили, подруженьки? — с насмешкой вопрошает он. — Толя! — восклицает вдруг с упрёком на него Нина Григорьевна. — А помнишь, как у нас всё с дружбы начиналось? — Что начиналось? — переспросил тренер. Нина Григорьевна вся разулыбалась и легко положила руку на мою ладонь в успокаивающем, как ей казалось, одобряющем жесте. — Ну, мы с Толей тогда ещё молодые были. Вместе учились и долго гуляли. Он на меня долго внимания не обращал, вечно в своем хоккее… — смеётся. — Да и сейчас так же. Мы с ним два года вот так «дружили», — на этой фразе она мне лукаво подмигнула, что не укрылось от внимательного взора тренера. — Пока он не позвал меня замуж… А потом и Танька родилась уже… Валера, может, она деток у вас хотела? Я не успел ответить. Тарасов расстроенно вздохнул: — Я так и знал, что без этого не обойдётся, — расставляет чашки и присаживается на стул, подпирая щёку рукой. — Давай только без этих всяких историй на ночь глядя? — А что такого? Чего тут стесняться, Толь? Будто Харламов твой не знает, как люди сначала притираются друг к другу, а потом женятся, детей заводят… Глупость говорит какую-то, а, Валерка? — упорствовала жена Тарасова. — Не знаю, — расфокусированно отвечаю ей, глотая чай впопыхах. У Тарасова такое лицо, будто он увидел что-то мерзкое. На самом деле он просто недоволен. Поэтому я считаю, что тайна о моей голубизне остаётся при нас. Я киваю, тяну к себе чашку с чаем, размазываю ложкой крошки по тарелке, а женщина вдруг присматривается и выдаёт: — Господи, Толя, ты что красный такой? — насмешливо рассматривая мужа, спросила Нина Григорьевна. — Не знаю, — раздражённо буркнул он. — Может, тут душно, или чай слишком горячий.  — Даже не верится, что я смогла увидеть в этой жизни, как ты краснеешь, будто девица на выданье. Что-то подсказывает мне, что ты уже не в том возрасте, когда краснеют при упоминании о тех самых отношениях. — Здесь просто слишком душно. — Я не чувствую, — упорствовала женщина, ставя чашку на блюдечко. — Валера, тебе жарко? — Нет… Я видел, как Тарасов стиснул зубы. — Вот именно. Зима всё-таки, — заметила женщина. Спустя какое-то время мы доели торт и изредка переговаривались с женой Тарасова о разных мелочах. Вроде светской беседы. Нечасто случалось поговорить с кем-то, кто не был знаком с историей моей жизни, так что я погрузился в тщательное отбирание подходящих для места и ситуации слов. — Может, по домам? — без всякого выражения спросил тренер. — Завтра тренировка. — Ты всегда так! Но я по правде тоже что-то подустала сегодня. — Спасибо, что пригласили, Нина Григорьевна. Ещё раз с днём рождения вас. — Я провожу тебя, обормот, — галантно проворчал Тарасов, разрешая мне выйти первым. Через несколько минут тренер присоединился в коридоре ко мне. Тарасов подошёл и с лёгкостью повернул ключ, открывая передо мной дверь. Я подскочил к нему: — Всё хорошо? — Было бы лучше, если бы тебя тут не было. — Валера, добрый мой мальчик? — женщина вдруг вышла из гостиной и обеспокоенно посмотрела на меня. — Да? — Я как хозяйка сегодняшнего вечера не могу тебя отпустить добираться домой так поздно. И мужу за руль нельзя. Поэтому ночуй сегодня у нас, а завтра прямо от нас на тренировку поедешь с Толей. «Какое счастье. Застрелиться бы». — У меня нет одежды сменной даже… — нашёлся несчастный я. Нина Григорьевна посмотрела на мою руку, лежащую на ручке двери. — Толино тебе будет коротковато, потому что ты выше, но в целом на один раз подойдёт, думаю? Чувствуя, как лицо заливает румянец, я выдавил: — Да… Спасибо… — я отошёл от двери. — Валера? Я остановился. — Ты не против поспать у Толи в кабинете? — О, конечно же, — Тарасов развернулся и открыл дверь в какое-то помещение. — Ничего, что я тут сплю? — У тебя же есть раскладушка… — И мигрень… — Что? — Спокойной ночи, дорогая, — громко просипел мужчина, заставив Нину Григорьевну умолкнуть. — Увидимся утром. — Спокойной ночи, Толя, — она повысила голос так, чтобы её можно было услышать. — Спокойной ночи, Валера. Разберётесь там… Не забудь выдать молодому человеку постельный комплект. Тарасов прикрыл дверь. На моём лице, наверное, чётко читалось, что я хочу удариться в истерику. — Могу я вылезти в окно? — А потом я утром должен буду объяснять супруге, что я тебя не убил. И, Харламов, пятый этаж. Я воровато оглянулся. — Где раскладушка? — Я её Кулагину за самогон отдал, — невозмутимо сказал Анатолий Владимирович, проходя по кабинету полукругом. — Зашибись, — оторопело сказал. — Я не лягу с вами. — Я и не собираюсь позволять тебе, Харламов, ложиться в одну постель со мной, — отрезал Тарасов, бросая вторую подушку мне в голову. — На полу полно места. Пол был откровенно холодным, если честно. Но я постеснялся сказать, поэтому начал расстёгивать пуговицы на рубашке. — Харламов… — полузадушено прокряхтел Анатолий Владимирович. — Ты нихрена не забыл? В этот момент я стянул рубашку, зашвырнул комком её себе в ноги и ухватился за ремень на брюках. — Чтоб тебя… Что ты делаешь? — Я готовлюсь ко сну, — отвечаю, сбрасывая брюки и пинком приминая их у своих ног. — Тебе не холодно, Харламов? — скептично спрашивает Тарасов. — Если дадите хотя бы футболку, то станет теплее. — Никто не просил тебя раздеваться. — А я, знаете ли, не спрашивал. Сказали спать — разделся, лёг. И я нахожу неудобным спать при параде, Анатолий Владимирович. — Только не оставляй свои вещи валяться кучей на полу. Если, конечно, не хочешь вымыть ими пол. Повесь их на стул у двери. И возьми наконец из шкафа что-нибудь для сна. — Что, например? — Гроб, Харламов. — А вы шутить умеете, Анатолий Владимирович? — Тебе и не снилось, Чебаркуль. Свитер серый возьми и брюки какие-нибудь и гаси свет. Спал я и правда на полу, используя вместо матраса два пледа и какую-то миниатюрную подушку, похожую на диванную, скорее. Само собой, выспаться этой ночью не удалось.