Ты — мой хоккей

Всё, что я помнил на следующий день, — это завтрак у Тарасова. Знаете, ощущалось до гомерического хохота и ненаступившей истерики. То ли это сказались те события, что произошли с нами за ту неделю, а может, это началось ещё раньше… Но мне хотелось нестерпимо просто исчезнуть и никогда не появляться на свет. Да, мне хотелось слинять, как трусу! Но а вам бы каково было, скажите? Когда вокруг происходят вещи, о которых вроде бы в тайне мечтал, но на деле желаешь только убежать, потому что пугает это всё. Ощущаешь себя ничтожно мелким и боишься не оправдать… ожидания? Да какие, впрочем, тут ожидания вообще? Бред лезет в голову, говорю же. От того утра я запомнил только овсянку тарасовскую и как мямлил сидел. Вот почему сквозь землю и хотел провалиться. Не от овсянки же, в самом деле. Её я ел, и не раз. Квартира резала углами столов и стульев, в серванте фарфор, фужеры из хрусталя.

***

Дом просыпается, наполняется шумом, звяканьем и будто ожившим тиканьем часов, напеванием радиоприёмника, кухонными хлопотами Нины Григорьевны. В тот самый день я проснулся ужасно рано, дрожа от холода. Губы онемели, пальцы посинели, но мне отчего-то стало на всё плевать. Я слишком долго думал обо всём этом. Я просто больше не мог. Так сильно устал заниматься этими метаниями душевными, что просто будто выгорел, как спичка, весь: ни сил, не духа. Давит всё: и стены, и потолок, и уродливая люстра, и махины шкафов с книгами. Я вдавливаю себя в матрас, мне трудно дышать. И отчего-то очень болит сердце. И отчего-то пульс у меня частит. И в груди колет. А я всё лежу один в кабинете Тарасова на этих дурацких, ничего не греющих пледах, не в своей одежде, гляжу в потолок и нервно сжимаю кулаки. Это всё чушь. Это всё не с нами. Но это не так. За завтраком я молчалив, поэтому Нина Григорьевна то и дело обеспокоенно заглядывает мне в глаза, а Тарасов и вовсе не обращает на меня внимания. Глядит будто мимо, как на пустое. Жена Анатолия Владимировича тем временем расхваливает передо мной овсянку, которую сварил, оказывается, тренер, а не она. Я в тот момент думаю, вяло жуя, что уж большой тут подвиг — овсянку сварить. И лишь распробовав на середине, я понимаю, что каша-то вкуснее обычной: и курага там, и изюм, и ещё что-то заморское — не разобрать. — Валера, — неожиданно произносит женщина, снова осторожно чуть накрывая своей рукой мою ладонь, — с тобой всё хорошо? — Да, — с усилием отвечаю я, вспоминая поездку в машине, кабинет, ледовую площадку и наконец хренову палатку, — всё просто отлично. А потом я слышу звук отодвигаемого табурета и понимаю: кто-то ушёл, но сил поднять глаза… Их нет. Я сижу и чувствую, что не могу никуда идти. Тренировка? Ха! Кусок не лезет в горло, в горле будто какой-то ком. — Валера, милый… Нина Григорьевна подлетает ко мне с чаем и какими-то плюшками, а я даже смотреть на всё это не могу. Встаю из-за стола и лечу в уборную, впопыхах благодаря за завтрак. Чувствую, что нет мне места в этой комнате, что я должен куда-то деться.

***

Я стою в ванной и, вцепившись в свои волосы, упорно смотрю в зеркало, надеясь, умоляя просто, чтобы зрачки стали чуть меньше. Меня невыносимо потряхивает то ли от холода, то ли от пережитого нервного напряжения, а ещё у меня чёртова эрекция. Фортуна снова повернулась ко мне задним тылом. У меня очень жёсткое отвращение к себе и стойкое желание себя прибить. Внезапно я резко разворачиваюсь и сильно вздрагиваю, так как дверь открывается. На пороге застывает Тарасов, уже полностью одетый с иголочки. Я замираю, и он тоже, прямо как тогда в душе. Не смешно ли. Ситуация очень похожа на ту, где я орал в лицо Гусю, что Тарасов — обоссанный пень и играть меня не пускает потому, что сам уже не может. Но эта ситуация — она другая. И опять дурак и виноватый в ней я. — Я… — голос мелко дрожит. — Сейчас оденусь… тренер, и буду готов. Тарасов ничего не ответил, отвернулся. Мне ужасно хотелось, чтобы он заговорил, а то я чувствовал себя так глупо и несуразно. Честно, лучше бы он орал или бил меня. А то только и знает, что постоянно рассматривает. Стянул с себя свитер тарасовский, выудил со стула брюки и изрядно помятую рубашку. Я так и не научился складывать свои вещи. — Повернитесь, пожалуйста. Тарасов несколько минут рассматривал меня совершенно рассеянным взглядом, и было видно, что думает он о чём-то другом. Потом медленно кивнул. — Я буду в машине. Это первые слова, которые я услышал от него за это утро.

***

Суперсерия СССР 1974 год.

Удар был настолько сильным и неожиданным, что я грохнулся на лёд. В глазах у меня потемнело. Кажется, на несколько секунд я даже потерял сознание. И первая мысль — надо обязательно встать, разбиться в лепёшку и доказать. Честно, не знаю, что со мной такое было, но я хотел это делать ради него. Я бы умер за него. Плевать на ногу и боль. Плевать, что не смогу после этой игры, возможно, играть никогда. Соберусь и всё равно буду. Пока ему это важно. Несколько секунд мускулы не слушались меня, будто деревенея, и тогда я испугался и поддался панике, что не смогу больше этого никогда. Подняв голову со льда, я увидел А.В. и кое-как, но поднялся.

***

— Тут вы, может, и выиграли, товарищ Тарасов, но всему есть срок. Я застываю, так и не дойдя до тренера, потому что вижу рядом с ним Балашова, который, казалось, вообще ничего не стесняется. У этого человека отсутствует совесть попросту. — О чём это вы? — спокойно интересуется Анатолий Владимирович и внезапно орёт Петрову, который, хихикая, пытается что-то слепетать канадцам на их языке. — Петров! Хватит лясы точить, бегом в душ! Потом развлекаться будете. — Как же? — Балашов наигранно поднимает светлые брови, отчего его морщина на лбу становится похожа на кривую усмешку. — Неужто вы думали, что ваши методы останутся безнаказанными? Вас стукнули раз, вы не поняли, значит, стукнут второй, чтоб дошло. — Вы чего от меня хотите? — Тарасов брезгливо морщится и поворачивается к мужчине. — Угрожать мне тут не нужно, и не таких видели. — А я и не угрожаю, — Балашов облокачивается на трибуну. — Я довожу до сведенья, можно сказать, ввожу вас в курс дела о последующих событиях. — И какие же такие события нас ждут кроме того, что через два года канадцы снова захотят урвать реванш? — он снова оборачивается и глядит с явным вызовом. Меня, видимо, никто так и не замечает. — И через эти два года вы уже не повезёте своих мальчиков в Канаду, — негромко произносит Балашов. — А куда я денусь, не подскажете случайно? — насмешливо спрашивает тренер и скрещивает руки на груди в ожидании ответа. — Нашёлся наконец молодой человек, который смог изложить проблему перед комиссией Спорткомитета. О ваших!.. — повысил голос Балашов. — Ваших, Тарасов, методах, просто возмутительных в наше время… Тарасов даже фыркнул. — Меня не волнует, что там ляпнул какой-то там мальчишка о моих методах тренировок. Меня совершенно не интересует, что кто-то ещё не выполз из-под маминой юбки… — Насчёт юбок… — вдруг сощурившись, пробормотал Балашов. — Честно говоря, при вашем положении и двух дочерях… — Причём тут мои дочери? — очень прохладно вдруг перебил он. Балашов продолжил: — Я никогда не задумывался, что вы можете оказаться на другом полюсе от женщин… — Не понял, — Тарасов округлил глаза. — Чего ж тут непонятного? — кривил губы мужчина. — Поступила жалоба на рассмотрение вашей, товарищ Тарасов, неадекватности в плане отношения к людям своего пола… Не будем уж выражаться грубо в этих стенах. И затем вас либо отправят на лечение, либо отправят под суд, а пока пришло… — Балашов зарылся в своём кожаном портфеле, выуживая оттуда бумагу. — Пришло постановление о лишении вас звания, Анатолий Владимирович. Заслуженного тренера СССР, что ж вы так! Я бы за такое в первую очередь военного звания лишил, конечно, а потом… — Благодарю покорно за разъяснение, — пробормотал тренер. — Это просто замечательно с вашей стороны. Так благородно меня оповестить об этом заранее. Но скажите, кто? Я шумно выдохнул и издал какой-то странный звук. Балашов поднял свои серые глаза, в которых отражался триумф, и молчал. Воцарилась странная пауза. Тарасов заметив заминку, тоже обернулся и заметил меня. Смерил меня долгим задумчивым взглядом. И стучит в голове ритм сердечный, глупый, но, увы, не бесконечный. — А впрочем, неважно, — говорит он. Тарасов удаляется под восторженный смех ребят двух команд, и меня едва хватает на то, чтобы не терять его из виду. Люди испуганно отшатываются в сторону, когда я прохожу между рядами и бегу вперёд за высокой прямой фигурой в чёрном. — Стой! Постойте же! Я забегаю за ним в закрытое крыло стадиона, понимаю: мы где-то за трибунами. Толкаю обшарпанную, исписанную дверь туалета — ряд потрескавшихся, замусоленных, грязных раковин, мутные, забрызганные зеркала и запах такой, что хоть противогаз надевай. Тарасов оборачивается, тяжело дыша, когда дверь с шумом хлопает за моей спиной. — Вы ведь не думаете, что это я? — говорю с трудом, голос будто дрожать начинает, как у слабака, сорвавшегося на слезу. — Я здесь вообще ни при чём. Я молчал же. Я бы умер, но молчал бы! — Вот только не надо завираться, Харламов. Он подходит ко мне, изучая, смотря в упор своими тёмными глазами. Мне было не по себе, в его голосе была какая-то странная, доселе неслыханная интонация. — Хватит? Может, вот этого хватит? — бормочу. — Я вас не предавал. Он снова оборачивается и в этот раз глядит прямо, с явным вызовом. — Что опять не так? Я не давал тебе условия быть верным мне. Если тебе что-то захотелось иногда, можно и пойти по… — Я не делал этого, и вы это знаете! Мне как человеку, занимавшемуся танцами, сложно высказаться иначе. Один делает шаг назад, наощупь, не глядя, другой — два шага. Тревожная, натянутая до предела нота то и дело замолкает, рвётся, звенит… Танец не складывается, но как подумаешь о том, что стоит за всем этим. Сколько всего там. Внутри. Сколько не сказано, сколько упущено, будто что-то мешало. — Что, Харламов, добился своего? — на него было страшно смотреть. — Машина новая, квартира новая уже перестали удовлетворять требования? И звание заслуженного мастера спорта нам теперь не нужно? Так, мелочь, правда, парень? — Перестаньте же! — вскрикнул я, выставляя в защитном жесте вперёд ладонь. Агрессия, маскирующая человеческие слабости, — только снаружи, внутри — беспомощность, запрятанная где-то глубоко. — Теперь нам заслуженного тренера СССР подавай! — Тарасов почти облокотился всем весом на кабинку туалета и, не отрываясь, смотрел на меня. Раздался недобрый смешок. — И всего-то нужно было… Наплести всему честному народу, что тренер ЦСКА страдает пидерастией. Оригинально, Валера! Похва-а-ально! Это льстит твоему самолюбию, понимаю. Старый хрыч опустился до безумия перед мальчишкой, — он для эффекта даже хлопнул в ладоши. — Хватит!!! — Ах, хватит? А помнится, ты хотел большой и чистой любви от меня, мой любимый ученик, — сказано так насмешливо, что порезаться можно. — Или я чего ль забыл? Раздевайтесь, тренер Валерий Борисович. Будем исполнять поручение, как никак… И я вдруг понимаю, что не могу больше этого терпеть. Тренер замирает на месте, тяжело дыша. Нет больше ни этого нервного дрожания пальцев, ни срывающегося голоса, никаких признаков истерики. Остаётся только безмерно старый, раздавленный, опустошённый человек. И я стискиваю зубы, чтобы не закричать. — Да что вы такого мнения обо мне? Думаете, струсил бы и сдал вас? Да я бы сам под монастырь пошёл, но вас бы — никогда! А может, — набираю воздуха, — может, это ты струсил? Слишком тяжёлая ноша и давит слишком? Перевешивает? Вот так надо быть осторожней со словами, ясно? Я бы сдох за вас на этом матче, понимаете? Я не отдам дорого человека на растерзание. Опасные вещи вы говорите, между прочим. Струсили, понятно… Задрав вверх подбородок, я потерял дыхание, встретившись с колючим взглядом его потускневших глаз. — Не говори мне ничего, — глухо, отчаянно, с какой-то невозможной решимостью. Когда он так глядит на меня, отняв от лица руки, глядит прямо, открыто, мне хочется раствориться в этом взгляде. Слишком близко до падения. В самом деле, надо было дать ему уйти, дать возможность успокоиться, а не лезть под горячку. — Я уйду, — тихо сказал я. — За дверь. Схожу в душ. Он смотрит и молчит, будто не понимает, зачем я говорю ему всё это. — Но ненадолго. Вернусь. Анатолий… — голос такой хриплый на его имени. Он вскидывает на меня удивлённый и шокированный взгляд. Я таким его ещё не видел. Не знаю, радоваться мне или что? — Я приду и пойду за тобой. И, если что, буду рядом. С тобой, понимаешь? Я дурак, знаю. Он не двигается с места, будто оглох. На какое-то мгновение всё это вдруг кажется мне ужасной глупостью. Я отвернулся и на негнущихся ногах направился к двери. — Я знал, — летит мне вслед. — Спасибо, — какой-то хриплый растерянный полушёпот, и он не решается поднять на меня глаза. И я почти выбегаю из туалета.

***

Везде стоял этот невыносимый шум. Сливался в сплошной гул, как оголённый провод в холодную воду, и бил так же сильно. За дверями спортивной базы его не было слышно, будто в бункере сидишь, а там всё, беда. И очень хочется остаться и не выходить смотреть на эти рожи беззаботных людей, которые ниче-егошеньки не знают о тебе, о хоккее. О том, сколько сил ты выворачивал, и не для этих же криков ты это делал. А почему тогда, спросишь? А потому, что жить, конечно, хочется. И жизнь-то для тебя — один хоккей, да вечно строгий Тарасов, тенью маячащий за нашими спинами. Но тут одни голоса, крики, кричалки, хлюпанье тяжёлых ботинок об лужи; фотоаппараты стреляют прямо в лицо, стоит только отворить тяжёлые двери: звук, словно курок спущен. Правоохранительные органы уже тут, наготове. Да только кто сдержит эту толпу, если решат кинуться? Тарасов шёл ровной стойкой походкой под шквалом ливня, прокладывая нам путь. Его кто-то толкал, потому что добраться до нас хотел, кто-то что-то кричал ему в лицо, но желал нашего внимания… А он, как и вся картина его тренерской карьеры, сносил всё это и остальное тоже и вёл нас вперёд. Не к победе даже, нет. А просто потому, что больше некому. Я был так заворожен этим человеком, пока пробирался через толпу, так погружён в свои мысли, что просто следовал за спиной, обтянутой кожаной чёрной курткой, уже промокшей, казалось, напитавшейся влагой дождя. Кругом ходили намёки, сплетаясь в паутину, медвежий капкан был расставлен давно, всё это время одни тревожные звоночки, которые я игнорировал по своей небдительности. Спортивный климат в тот самый год уже вопил мне в лицо, что это может произойти. Всякие шепотки будут слышаться, или вставать ситуации, от которых не спрятаться. Голова сходила с ума, сердце отбивало чечётку, подводили ноги и руки… Но я был глух! Не замечал, когда ещё мог спасти и не довести до второго бланша. Так и объясняй потом перед отечеством, если Тарасова с «вопроса проверки» снимут. Вопрос проверки, говорят. С тех пор фразочка в голове и засела. Проверка — это то, на чём строился весь мой хрупкий мир последние годы. Если так подумать, у меня вообще нет никаких особых талантов. Разве что отыскивать себе неприятности. Играй, или трус. Иногда одновременно. Жить-то всем хочется. А по-другому не умеем. На площадке перед стадионом — невероятно, но будто весь город собрался. Толпа тесная — того гляди раздавят друг друга. Кто-нибудь обязательно упадёт и окажется под ногами. Главное — смотреть, никто не задирает ли тренера. Он пробирался вперёд, отталкивая людей с дороги, протискиваясь между ними, пробивая своим телом толпу. Воздух был спёртым, от терпкого кислого запаха пота чужих людей щекотало горло. Однородная масса лиц. Слишком много. Милиция всё прибавляла в числе. Так уж это помогало! Они уже окружили толпу и тем самым сдавливали нас, так как мы находились в самом эпицентре. Где-то начинались заварухи. Люди кричали, как безумные, требовали нас, и звучало так скорее угрожающе, нежели радостно. Я озирался на парней по команде почти в отчаянии. Когда же это кончится-то? Меня сжали с двух сторон, кто-то попытался вытянуть меня из нашей шеренги и атаковать губами и цветами. Пульс колотился, сотрясая всё тело: я чувствовал его на виске, чувствовал, как вздувается тонкая вена и будто что-то вбивается в спину, плечо, бедро. Что может произойти в такой толпе? Я могу грохнуться в обморок от нехватки кислорода, оказаться под ногами обдолбаев этих «спортивных», и поминай как звали. Тут я посмотрел на Тарасова. Возле него стояла женщина, изрядно подвыпившая, видно, навеселе, и что-то кокетливо втолковывала тренеру. Я бросился к нему, краем глаза замечая, что женщина немного раздражённо попыталась ухватить Анатолия Владимировича за запястья. Растолкав всяких непрошлых, я стремительно вцепился пальцами в плечо тренера. — А, ты тоже пришёл повеселиться, мальчик? — у женщины был хриплый и грубоватый голос, но что мне не понравилось больше всего… Она была пьяна в дрова, как никогда не говорят про женщин порядочных. Проснулась брезгливость. Она так маслянисто смотрела на тренера, что меня передёрнуло. — Что тут происх… — договорить я не успел. Схватив уверенно и сильно Тарасова за ворот куртки, она его поцеловала прямо в губы. Я аж оторопел весь. Зато мог действовать — это, к счастью, получалось чисто автоматически. Я дёрнул Тарасова к себе быстрее, чем тот успел понять, что происходит. Холодная ткань куртки холодила кожу, но я не чувствовал и только плотнее прижался животом к пояснице и, сам того не желая, втянул носом запах. И, крепко придерживая руками, зло взглянул на женщину. — Что вы себе позволяете? — почему-то голос подал я, Тарасов, видимо, решил дипломатично пребывать в шоке или изображать памятник. Эта засранка хихикнула. — А, так это правда… Слух-хами земля полнится, — и разулыбалась ещё шире, уже откровенно смеясь, прикрываясь лишь ладонью. — Объяснитесь, — железное тарасовское нарушило, казалось, шум самого неба. — Ну как же? Неужто газет не читаете? Постоянно же пишут с семьдесят второго ещё, — ухмыляется. — Что тренер ЦСКА форму голубую носит. — Закрой рот, дрянь! — кричу в это красное от смущения лицо и выхожу вперёд. — А что, красавчик? — кокетливо из-под ресниц глядит. — Ты-то что переживаешь? У тебя-то небось аппарат нормально работает. А то хочешь, повысим работоспособность! Тут толпа зевак возле нас потупила взгляды, пытаясь сдержать смех. — Тише, боец, — пьяная положила руку на мой стиснутый кулак, успокаивая. — Ты хорошо сражался на поле боя, сделал этих иносраных… товарищей, но можно заняться и чем-то другим… Гостиницу заказывать будем? — глаза с поволокой смущённо заблестели из-под опущенных ресниц, а потом она вдруг качнулась, и губы её мазнули по моим. Пощёчина. — Понятно, — без сожаления. — Извращенцев не исправить, пока не захотят сами покаяться! Меня дёрнуло, я порывался ей что-то крикнуть, вскочил вперёд, как гончий пес, едва не упав, потому что нога больная подкосилась — проклятая левая, подвела на матче, теперь тут… Охота, и Тарасов в ней — главная дичь на убой, ублюдки! А я не видел ничего, не замечал! Слепец. Выхода нет, будто в темноте двигаешься наощупь по стеночкам только. — Мы уходим, — хрипло сообщил Тарасов. — Напишите в газету, если угодно, о ваших наблюдениях. — Куда это ты пошёл, а? — взъярилась она. — Братцы, этот человек меня оскорбил, унизил как женщину, понимаете? Взгудела толпа. Какой-то амбал схватил Тарасова за волосы и с силой дёрнул, выплевывая будто: — Извиняйся, скотина, — мужик был лысый толстый и неприятный на внешность. Просто дубина. — Это я-то извиняться? — Тарасов был ниже этого увальня и стоял в наклонку из-за того, что тот его за волосы дёрнул. Ветер бил тренеру по щекам, он откинул чёлку со лба… И я увидел кровь. Тот мужик стоял и в кулаке сжимал клок вырванных волос с головы тренера. «Тварь!» Я уже хотел броситься с кулаками на этого… этого… — Мужик, ты хоккей любишь? — холодно спросил Анатолий Владимирович. — Да, — пробасил тот и от неожиданного вопроса выпустил Тарасова. Анатолий Владимирович выпрямился и, метко прицелившись, ударил его в живот. Всё произошло мгновенно. — Так вот проспись и подумай.

***

— Прежде, чем начнёшь обвинять меня… — лепечет Пятенский. Ах, я не рассказывал? Да, помнится, упоминал! Эта крыса — тот самый тренершка, что в поездке звонил Балашову в туалетной кабинке, помните? Это тот самый, который втирался в доверие к Анатолию Владимировичу и ходил, как павлин, с ним на равных, скотина. Они даже в гости друг к другу ходили, когда я только мечтал сидел об этом. Помню, как это хамло нарушало дистанцию и личное пространство, когда пустословило с Тарасовым… Я открыл глаза. — … хотя бы выслушай. — Подонок!.. Он вздохнул. — Ну да, что это я размечтался. Я цепко схватил его за грудки и сжал. Лицо стало жестоким. — Держи дистанцию, Харламов. — К чёрту дистанцию! — воплю в лицо, надеясь, что забрызгал его слюной. — Крыса! Подло!!! По башкам прошёлся, по душе протаранили, сломали, изжили… — глаза защипало, стало жарко и сухо в горле. — Да Христа ради, это всего лишь ЦСКА! — воскликнул парень. Он неловко, скомкано попытался отвернуться, выправить рубашку из моих цепких пальцев. Но я держал намертво. Убить бы. — Ну, найдёт он себе другой спортивный клуб, когда пролечится… — Всего лишь ЦСКА, говоришь? А то, что это его жизнью было, считается? — Я здесь не для того, чтобы разрушить чью-то жизнь. Я знаю, как лучше. Меня попросил уважаемый глава Спорткомитета Балашов лишь рассказать правду и донести её людям… — А ты не думал, что клеветать на сотоварища — самое подлое скотство? — меня несло, но я не думал останавливаться. — Ты не варил в своей башке ту мысль, что то, что говорит начальство, не всегда безошибочно верно и правильно? Что, когда мёд в уши льют, то топит ещё сильнее, чем просто наперекор идёшь? Он человек, а ты даже не потрудился этого понять, трус. — Я… — он сморщился, пытаясь силой собраться с духом и убедить меня в своей правоте. — Тебе следует думать. Думать хоть иногда. Это здорово помогает в жизни.