Ты — мой хоккей

— Спросите у них, знают ли они, как по закону Христа надо поступить с человеком, который обижает нас? Скажите им, что по закону Христа надо сделать прямо обратное: если тебя ударили по одной щеке, подставь другую. Лев Толстой, «Воскресение»

***

— Пятенский — неплохой же тренер. — Я и без тебя это знаю, Толя, — Кулагин поморщился и посмотрел серьёзным взглядом на своего собеседника. — Он бы не работал в этих стенах, если бы был дурачком. Ближе к делу. — Чего тебе ещё говорить-то? — Анатолий Владимирович вскинул на Кулагина вопрошающий взгляд. — Не уходи от ответа, давай! Ты что, не понимаешь? Тебе со дня на день повестку в суд прислать могут! — мужчина, не отрываясь, смотрел на застывшего в кабинете тренера. — Я сто лет тебя знаю, парень. Не прикидывайся святой невинностью! — к такой манере разговора они обычно переходили лишь в редких случаях, когда не оставалось сил держать друг перед другом привычные маски. — У вас что-то было друг другом? — Аж пять раз, — лаконично ответил Анатолий Владимирович. — Консультировался со мной насчёт состава команд. И вообще, ты за кого меня принимаешь? — Ты… — вздохнул Кулагин как-то слишком обречённо. — Без своих ухмылок не можешь. Йо-о… Удивил меня этот сопляк. — Он просто не знает как иначе. Послушный работник партии, чтоб его… — Тарасов странно улыбнулся другу. — На Валеру был чем-то похож даже. — Ну ты и сравнить, бес, — протянул Кулагин, вмиг нахмурившись ещё больше. — То есть лично с Пятенским ты не общался после этой новости об обвинениях? — А зачем? — пожал плечами Тарасов. — Что я, морду ему бить пойду, что ли? Я и виноватым его не считаю. Злой, конечно, не без этого, но понять могу, — набрав в грудь побольше воздуха, он твёрдо продолжил: — Знаешь ведь, что тогда, после Спартака… Я мог не расчёркивать это заявление, но подписал всё-таки. И зарёкся больше так не унижаться. Думал даже, что не вернусь больше никогда, а нет, если бы не Харламов… Может, я бы так и не вернулся в ряды из-за гордыни своей. Как забавно: на одни и те же грабли во второй-то раз! — фыркнул он. — Ну, битым ему всё равно быть, — спокойно и тихо изрёк Кулагин. — С чего бы? Неужто сам молодого воробья всколошматишь? — рот Анатолия Владимировича скривился в усмешке. — Если наши бойцы узнают, жди беды. Валера, надеюсь, не в курсе? — Как он узнает? Не смеши меня, Боря. Тренировки-душ-душ-тренировки. Пацаны, как лёд перестают видеть, бегом от спортбазы мчатся к девчонкам своим. Какое тут узнать? Если только сам Пятенский к нему подойдёт откровенничать, а уж это из разряда невероятностей. Они даже не знакомы толком. Среди тренеров у нас сплетников нет. Если только из женской лиги кто ляпнет… — Думаешь? — Кулагин еле заметно улыбнулся, внимательно заглянул в глаза товарищу и беззлобно произнёс так, чтобы услышать мог только Тарасов: — Какие отношения между тобой могут быть и Пятенским, если ты постоянно с Харламовым пропадаешь на льду. — Не понял, — Тарасов резко вздрогнул, будто его ударило током, и в этом движении было столько усталости и нежелания развивать поднятую тему. Рука потянулась оттянуть воротничок его бессмертной клетчатой рубашки, на этот раз красной с синим. Мужчина был в одном шаге от бешенства. — Вы же постоянно используете дополнительное время на льду после твоих тренировок, а потом вместо того, чтобы паренёк домой шёл, ты его, Толь, к себе в кабинет ведёшь, учить уму-разуму, воспитывать-наказывать — уж не знаю, что ты там конкретно ему преподаёшь. Будешь врать? — Не буду, — недовольно буркнул Тарасов, и видно, что он от чего-то взволнован. — Спасибо, — весьма вежливо отозвался Кулагин и опёрся волевым подбородком на кулак. — Надеюсь, что половину времени ты его хотя бы тренируешь. — Что ты городишь, Борис Павлович? — вырвался из груди хриплый шёпот Тарасова. — Ты в своём уме такие вещи говорить? Если перестану тренировать его, то мальчишка веру в себя потеряет, а буду тренировать — больше поводов для всяких домыслов дам окружающим перед этим частушечным судишкой. Может, чёрт с этим? Не уволят же, в самом деле, во второй раз? — Я не хотел тебя смутить. Ты можешь врать мне… Не смотри так. Я тебя знаю. Безусловно, ты должен будешь соврать всем остальным, но себе не ври. Отрицание в данной ситуации не выход. Тебя совсем не волнует твоя репутация? — Волнует, но, Боря, выхода из этой ситуации совсем нет. Репутация моя и так хуже некуда, — невесело усмехнулся Тарасов. — Это ты зря. Дверь и в небе найти можно. С твоей карьерой мы всё уладим, ты в себе разберись и парня не отталкивай, но на спортбазе держитесь достойно. Ещё одной сплетни с доносом я не переживу. Иди давай, Толя. Анализируй вдоволь. Время у тебя пока есть. Тренеру оставалось лишь молчаливо кивнуть и удалиться за дверь.

***

— Все помнят, как я после первого разгрома над канадцами сделал своей девушке предложение? — спохватился Третьяк как-то на тренировке. — Мы всё откладывали-откладывали, то переезд от родителей, то у неё завал, то у меня, а потом ещё ребёнок… Я хотел узнать, ребят, вы получили пригласительные на мою свадьбу? Ребята загалдели. — Определённо. Мы все там будем, счастливчик дня. Да-а, и сразу, чтобы не забыть, именно мне должен достаться самый большой кусок торта. А теперь марш на лёд! Тишину прорезал громкий и такой знакомый звук свистка.

***

— Валера, — дверь со скрипом открывается, являя взору слегка взлохмаченную светловолосую женщину лет сорока с хвостиком. — Как ты? Проходи, милый… — Спасибо, Нина Григорьевна… Спасибо, — почему-то получается не очень громко, но я старался. Она проводит по моим волосам пятернёй и успокаивающе гладит по плечу. Мы не в спешке. Я медленно снимаю обувь в прихожей, мою руки в знакомой однажды ванной и, шаркая босыми ногами, бреду за женщиной на кухню. Сдвинув в сторону грязную посуду, Нина Григорьевна достаёт из светлого деревянного шкафчика две чашки и говорит: — Я знаю, что ты хочешь попросить. — Правда? — я искренне удивлён. — Ты думаешь, — она оборачивается и заламывает свои руки за спину, словно в отчаянье. Ох уж эти разговоры на кухне! — Я бы не пошла в суд ради мужа, с которым двадцать два года в браке? Когда они осквернили его имя, как только могли ещё… Приходится вздохнуть. — Честно, я не знал, что ждать, но вы угадали, — шепчу я, понимаю, что задыхаюсь. Взгляд у неё такой, что пугает даже меня. Таких опечаленных людей я не видел больше никогда. — Как бы не складывалась… — эта женщина приближается ко мне с чашкой чая. — Наша с Толей жизнь… Она личная! И всяким комитетам и партиям в ней нет места! В первую очередь, мой муж — это мой друг, а остальное их не касается. Вообще не пойму, как можно было разнести такое! Да, Анатолий имеет право…

***

— Туфли жмут, — хмыкнул Третьяк, отставляя бокал с шампанским в сторону. Я рассмеялся. — Ну вот, — обрадовался Владислав. — Ты хоть улыбнулся по-человечески впервые за вечер. Проще, Валерка, проще надо быть… — …и люди к тебе потянутся, — подхватил я. К нам подошла пожилая пара — видимо, родители невесты, судя по сдержанной физиономии Третьяка, с которой он пожимал руку представительному товарищу и говорил короткие, по мере возможности правдивые комплименты его даме. Большинство из присутствующих я не знал. Но разве это имело хоть какое-то значение? В суете и сутолоке, в чужих рукопожатиях, похлопываниях по спине, объятиях и улыбках минуты ожидания текли быстрее и увереннее. Мы с Владиславом оба ждали, оба волновались и немного нервничали. Я чуть меньше, так как был всего лишь свидетелем жениха. Церемония прошла довольно быстро, а дальше всё было по сценарию. Катание по городу-Москве и банкет в неплохом ресторане, в который мы приехали уже вечером. Я обвёл придирчивым взглядом зал «Яра». Это место относилось к той категории заведений, которую в наше время принято было называть элитной. Сюда принимали лучших поваров и официантов, здесь за столиками сидели сливки тогдашнего советского общества, здесь существовала собственная кухня и собственное кондитерское производство. Высокие потолки, расписанные позолотой, и пышные эксклюзивные плафоны, прозрачный кессон и лепнина. В то же время на стенах были реплики на фламандскую живопись и кованые элементы. Накрытые белыми скатертями столы в форме буквы «П» оживляли обитые алой парчой стулья. В поддержку сдержанной гамме стены, ионические колонны, пилястры, эстрада — всё было белого цвета, отчего помещение казалось очень просторным. На столах красовались ажурные корзины с букетами роз. В углу зала тихо наигрывал рояль. — Куда сядете? — приветливым голоском спросила меня новоприобретённая девушка Гуся на вечер. — Можете сесть рядом с нами, если хотите. — Это вульгарно, — донёсся из-за моей спины вкрадчивый голос Тарасова. — Одинокие мужчины кооперируются за отдельный стол, чтобы не выходило недомолвок с уже занятыми дамами. Дуэлей нам ещё не хватало сегодня. Девушка была явно недовольна этим замечанием. Я быстро обернулся. — Анатолий Влад… — я застыл, пожирая восхищённым взглядом тренера. Мужчину я проворонил на церемонии, и удалось углядеть только сейчас. Тарасову удивительно шла белая рубашка, тёмные классические брюки и чёртов пиджак. Я никогда не видел подобного сочетания элегантности, мужественности и лёгкой светской небрежности. Тарасов казался таким спокойным, словно не было ничего естественнее гордой осанки, тонкой талии, охваченной плотной тканью, сияющих зачёсанных назад волос и улыбки умного циничного джентльмена удачи. Анатолий Владимирович, я бы сказал, оценивающе окинул меня быстрым непонятным взглядом. Лицо запылало, а в горле стало отчего-то очень горячо. — Харламов, — мужчина склонился в вежливом кивке. — Я украду тебя на пару минут. Будь добр, — он взял меня за локоть и отвёл в сторону. — Ты подготовил речь? — зачем-то поинтересовался он. — Да, — пробормотал я, разглядывая чуть тронутую загаром шею тренера и опасаясь смотреть в глаза. — Говори своими словами. У тебя лучше всего это получается. От сердца, как говорят, — сказал Анатолий Владимирович. — Поверь, так будет лучше. — Но я ничего не знаю о его невесте. — Невесте? — переспросил Тарасов. — Ты товарищ Третьяка, а не этой женщины. Ему и говори эти слова. — Вы это серьёзно? — Не сомневайся даже, и не забудьте сказать пару добрых слов о своём старике-тренере. Народу это понравится. Банкетный зал понемногу заполнялся приглашёнными. Замелькали разноцветные наряды женщин и тёмные вечерние костюмы мужчин. Когда речь была произнесена, я подошёл поздороваться к своим парням: Петрову, Михайлову и их женам. — Где тут столик для одиноких сердец нынче? — отшутился я, завидев Третьяка, который бережно держал под руку свою невесту. — А, Валерка-то, Анатолий Владимирович, всё шутить! Ты так говорил сейчас… Прям мужик настоящий! — с чувством и на эмоциях высказался немаленький Третьяк и хлопнул меня по спине. Аж дыхание спёрло. — Рядом со мной, Харламов, — негромко сказал тренер, усаживаясь за столик, до которого я так и не доковылял. — Плесните-ка мне водочки «Экстра» сто грамм с лимончиком, гражданин любезный, — сказал он официанту. — А разве мы сидим не мальчик-девочка? — Я точно мальчик, — фыркнул Анатолий Владимирович. — А ты, не дай бог, девочка. Никак не могу понять разницы… Зачем так давить на народ своими правилами по распределению женского пола на один квадратный метр? — Лучше бы сидели все вместе. Мы же команда. — Золотые слова, Чебаркуль, — тихо ответил голос, произносящий какие-то совершенно ненужные сейчас чувства. — Валера, — послышался над нашими головами нежный, приятный голос. — Вы танцуете? Я перевёл взгляд наверх и увидел девушку Гуся. — Да, бывало, — быстро ответил и тут же с готовностью поднялся. — Давненько я не танцевал. А Сашка что, опять тюленит? — с полуулыбкой спросил, увлекая девушку к себе ближе. Через мгновение мы легко закружили по залу. Запрокидывая голову, девушка смеялась заразительно и громко. Плюнув на всё, я отпустил себя и вверил свои эмоции музыке и своему телу. — Вы так хорошо двигаетесь, Валера, — заметила она. — В детстве занимался профессиональными танцами, — без особого интереса ответил и только сейчас понял, что нервничаю оставаться вот так с этой девушкой наедине. К счастью, танец скоро завершился. Я натянуто поблагодарил девушку за оказанное мне удовольствие.

***

Не обращая внимания на этих празднующих, я брожу по ресторану и открываю двери настежь. Тяжёлый запах еды и алкоголя, шорохи и шепотки. Мне захотелось в туалет, что я и поспешил исполнить, если бы не засада с поисками этого злополучного места. Катакомбы какие-то! Я вваливаюсь в туалетную комнату в половине десятого, меня слегка покачивает от количества выпитого. — Хочешь пригласить меня на танец, Харламов? — интересуется тренер и смотрит так глубоко, разглядывая стремительно налетевшего на него меня. — Как ты танцевал! Я поражён, Валера-а. Ты настолько пластичен, так владеешь своим телом, так тонко понимаешь партнёра, что не зааплодировать даже у меня не вышло. Смотреть на Анатолия Владимировича сквозь полуопущенные веки, и видно, что мне дико хочется спать, но ещё больше хочется закончить свою историю. — Я хотел бы… с вами поговорить, — взволнованно так. — Вот там. Просто подхожу к нему и молча вешаюсь ему на шею, обнимаю обеими руками, да так крепко, что, кажется, слышу хруст его костей и подталкиваю его к туалетной, такой картонной будто, кабинке. — Случилось чего? — с тревогой спрашивает тренер, но реагирует он тоже замедленно, из чего я делаю вывод, что не я один сегодня надрался. — Скажите, что вы будете в порядке, — упрашиваю сам не знаю чего, как дитё малое. Но меня трясёт, вскидывает от этой тоски в сердце, что того гляди вдребезги всё рухнет. И проще было бы уйти, оставить всё, дождаться суда, а потом бояться всю жизнь, но я устал. — И… скажите, что вас не тронут, не посадят, — дрожащими губами шепчу ему в шею. — Господи, Харламов, — глубокая морщинка залегла меж бровями. — Ты чего? Сам неожиданно для себя я всхлипываю. Меня затапливает такая тоска по этому человеку, что я просто выдыхаю следующее: — Тебя же не хватит на всё это… — Хватит, Валера, — Тарасов обхватывает одним уверенным движением мои руки и облокачивается о стенку кабинки туалета. — Всё хорошо. — Наверное, — отвечаю одними губами и вновь поворачиваюсь к Тарасову, прижимаюсь лбом к его груди. Мне хочется заснуть в этих объятьях, но нельзя. Ещё очень большой список. Когда так любишь, то уже не задумываешься о распределении ролей… Насколько ты силён и мужественен; ты просто человек, который того гляди разорвётся от своих чувств к другому человеку. — Нельзя, Валера. Нам нужно уйти, — глухо, как-то механически распоряжается Тарасов, но ладонь, не отрываясь, скользит по спине и замирает на пояснице. — Я знаю, что нельзя, — неожиданно говорю ему осипшим голосом. Не могу сдержаться и прижимаюсь теснее в объятьях к Анатолию Владимировичу. — Я не могу забыть, — сдавленным голосом, притискиваясь к Тарасову всё крепче и комкая ткань его рубашки. — Ты забудешь, — вдумчиво отвечает Тарасов, мягко поглаживая мне спину. — Ничего ведь не было. Пользуясь внезапно сокращённой дистанцией, я практически вклиниваюсь своим телом в тело тренера. Наощупь нашариваю воротник рубашки и тяну его, другой рукой я вытаскиваю рубашку из его брюк и начинаю юрко расстёгивать пуговицы до самого живота. Не договорив, Тарасов обхватывает руками меня, прерывисто дыша в ухо. — Тебе больше не наливать, — шепчет еле слышно в самые губы. И от этого звука у меня поднимаются мурашки по всему телу. Только сейчас осознаю, что мы стоим впритирку в туалетной кабинке и сюда действительно может кто-то войти. По позвоночнику хлынул жар, сердце отчаянно дёрнулось и почти остановилось, а на висках проступил пот. Губы со вкусом мяты касаются моих всего на мгновение, но этого хватает, чтобы загореться. Внутри всё колотится, дыхание перехватывает. Если так хорошо от таких мелочей, то что было бы, получи я что-то большее? Руки заслуженного бывшего тренера, лежащие на плечах, обжигающие сквозь тонкую ткань рубашки, не отпускают и тянут вперёд, очень плотно вжимая меня в сильное жёсткое тело. Очень интимно. — Подожди… — бормочу непонятно что и выставляю глупую руку вперёд. — Ты же сказал, что нельзя. Бёдра при этом толкаются вперёд, прикосновение получается каким-то провокационным, и я жутко краснею. — Нельзя, — его пальцы впиваются мне в плечо с такой силой, что там, наверное, останутся синяки. — Но другой вопрос… Я этого хочу, — низкий глубокий голос, последнее у него вырывается будто через волю и с чем-то, напоминающим стон. В тот же миг моё лицо поднято резким и сильным движением, и губы встречаются с твёрдыми мужскими. Меня пили, пьянили, ласкали, кусали, дразнили, наступали, брали, отдавали вдохнуть воздуха и принимались вновь. Не дав опомниться, тренер положил руки мне на бёдра, развернул и вдавил в стену, и всё это плавно и быстро, одним ловким движением. — Валера-а, — послышалось сзади, шею опалило горячее дыхание, и стаи мурашек сдвинулись со своих мест по всему телу. От Тарасова пахло мятой и кое-чем ещё. Теперь же я понял, что это за запах — лёгкий, почти незаметный запах пряностей и мёда. Когда мужчина чуть сдвинулся и потянул на себя, я думал, что закричу. Я стоял и хватал воздух ртом и боялся сорваться на стон, а так хотелось, чтобы вся земля была в курсе происходящего. Все ощущения обострились. Живот поглаживали лёгкими круговыми, можно сказать, механическими движениями через ткань рубашки, но они заводили так сильно, что я боялся, что проткну эту стену своим вставшим членом. А затем Тарасов переместил руки мне на спину, и тысячи искорок зажгли кровь от ласкающих ритмичных прикосновений к такому почему-то чувствительному месту между лопатками. Каждое движение Тарасова ощущалось острее, чем моё собственное, весь мир словно сузился до этого маленького пространства, где мы сейчас спрятались. Звук тренерского стона, вкус тёплых, пахнущих водкой губ, руки, такие горячие, скользнувшие под рубашку, довершили умопомрачение. Не думая, что делаю, я накинулся кусающими зубами на тонкие губы Тарасова. — Да, — быстро шепнул тренер, с жадностью лаская ртом мои губы, целуя лицо. — Чёрт с ним, — выдохнул он, закрывая глаза. Я коснулся рукой тёплой и гладкой на ощупь ткани брюк на ширинке Тарасова. Топорщится. Принялся поглаживать ткань неторопливо, нежно, вверх-вниз. Дыхание чуть ускорилось. Я погладил ещё. И ещё. — Ещё, — задыхаясь, прошептал Тарасов. — Ещё… Пальцы, неожиданно горячие и нежные, пробрались под мою рубашку, двинулись вверх по груди и замерли. Лёгкие влажные прикосновения обожгли шею. А затем эти губы Тарасова остановились возле ключицы, избрали место, застолбили территорию и выставили флаг. Ощущения были такие сильные, такие чувственные, такие болезненные, что я застонал громко, выражая эмоции всхлипами и надрывным судорожным дыханием. После чего мне рот прикрыли рукой и шепнули в самое ухо: — Будешь так кричать, повестку не я один получу.

Москва Газета «Советский Спорт»

Тренерская деятельность Тарасова в СССР фактически была загублена. В конце 74-го он был осуждён по ст. 121 УК РСФСР (гомосексуализм). Тарасов введён в тот же год в Зал хоккейной славы в Торонто. В 1974 году Анатолий Тарасов покинул пост тренера ЦСКА, а в 1975 году суд разрешил освободить Тарасова под залог и взять слово с поручившихся за него физических лиц. Всего лишь на год он вернулся в футбол, возглавив футбольную команду ЦСКА. Однако методы работы хоккейного тренера не приводят к успеху на зеленом газоне: армейцы занимают лишь 13 место, и Тарасов уходит из команды.

***

Стоило Тарасову изначально не понравиться влиятельному начальству, как закон тут же пустился в дело. Так сломали жизнь великого советского тренера. Подвергли позорному нелепому суду, уволили вдрызг с работы и лишили всех почетных званий: главного заслуженного тренера СССР, мастера спорта, даже «полковника» хотели отобрать. Думали, что смешали с дерьмом. Эти люди понимают, что проиграли. Потому что на столь отчаянные действия и грязные методы способны только проигравшие. Осознавая свою беспомощность, в страхе цепляются за сочинительство сплетен, а потом берут что пострашнее — и сразу в уголовный кодекс, тюрьму, лагеря, психиатрические больницы. Именно страх заставляет этих людей посадить этого великого человека на скамью подсудимых как уголовного преступника. Этот страх доходит до того, что его даже побоялись судить в Москве и привезли — ирония — в Чебаркуль, рассчитывая, что здесь суд привлечёт меньше внимания. Они ошибаются. Анатолий Тарасов не станет менее достойным человеком от тех бранных эпитетов, какими его здесь, уверен, наградили. Его поступки и решения в спорте и в жизни не станут менее верными, если он даже будет заключён за них на несколько лет в тюрьму. Напротив, это может придать его убеждениям только большую силу. Мне хочется довести до вашего сведения, что, возможно, своей преданностью, уважением и, не побоюсь этого слова, любовью к этому человеку я направлен против своей родины и страны, а может, и против каждого, кто до сих пор боится, сомневается. Моя потребность смотреть на эту личность в течение этих двух часов заседания не была прихотью или результатом определённых подозрений. Я дышал им и не мог надышаться. Думается, что я и есть тот патриот, чем те, кто, громко разглагольствуя о любви к родине, под любовью к родине подразумевают покорность и дары. Подобные суды рассчитаны на то, чтобы запугать многих, и многие будут запуганы. Мы все были жертвами. Из-за существования 121-й статьи мы, «педерасы», как-никак ощущали себя преступниками, «ворами правды» о себе самих. В Советском Союзе все жили очень замкнуто, статично, не было никакой свободы. Да и есть ли она у вас сейчас? А уж раньше и говорить нечего. Может, и не должно быть её, а только иллюзорная мечта — вырваться из клетки. Впрочем, как говорил Бродский: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку». Тарасова арестовали по 121-й статье, но по сфабрикованному делу. Произошло это, как и всё в нашей стране, тихо. Нашли этого Пятенского, трудоустроили и склеветали показания. На суде он сказал, что Тарасов к нему приставал, склонял к гомосексуальным отношениям. Всё слушание длилось два часа: попытки восстановить картину мира заканчивались провалом, даже чистосердечный монолог заплаканной Нины Григорьевны ничего не мог дать. Ей, конечно, позадавали неприятные вопросы. Когда ехидный судья попросил сорвавшую голос женщину продемонстрировать степень их близости, например, публичным «горько» в доказательство суду, Тарасов сказал, что, если она не прекратит его защищать, он признается на бумаге подробно о том, о чём толковал мокрый от страха и стыда Пятенский. А судья на это и сказал: «Воображаю!» Ребят из команды послушали для галочки, в основном общались с родителями из юношеской ЦСКА, которой руководил Тарасов, мол, вдруг удастся приплести педофилию. Товарищи-коллеги были растеряны, а Кулагин был остёр и здорово руководил аргументами, но его проигнорировали. Если бы приехал Чернышев, то апеллировать было бы проще. Адвокат Тарасова был будто бы мёртвый на протяжении всего заседания. Оно и понятно. Тарасова у меня прямо из рук выдернули и повезли тогда на суд. Дело слушалось, но успешно прослушалось. Прокурор встал. Сказал. Сел. Между «встал» и «сел» успел попросить суд дать Тарасову пять лет общего режима. Тарасову дали последнее слово. Он тогда сказал, что не умирать отправляется, чтоб последнее слово ему давали. Суд удалился на совещание. Минут через двадцать вернулся с результатом: Анатолия Владимировича обвинили и посадили на два года.