Ты — мой хоккей

— Между вами произошло то, что обычно происходит между мужчиной и женщиной. — Что произошло? — Он говорит, что он тебя не любит и что он… он видел твои половые органы в возбуждённом состоянии и ты заставлял его трогать тебя. — Но как такое произошло? Это же просто смешно! — Я не знаю. Может, тебе взять отгул, пока мы выясняем всё это? Я не собираюсь делать поспешных выводов.

***

— Минуточку внимания! У нас есть все основания полагать, что один из спортсменов этого корпуса был подвержен сексуальному домогательству со стороны тренера. По крайней мере один тренер нам сообщил о попытке своего коллеги на это. Теоретически возможны и другие случаи, о которых мы пока не в курсе. Есть определенные симптомы, на которые окружающие вас люди должны обратить внимание: головные боли, синяки странного содержания на теле, кровяные выделения из заднего прохода и так далее. Позже мы ещё вернёмся к этому, а пока прочитайте вот эту статью. — Но это очень серьёзное обвинение. — Я знаю. Поэтому пока не будем поднимать панику. Завели уголовное дело, и сейчас идёт расследование. И для этого нас попросили опросить, вдруг были такие случаи. — Но кто? Что за тренер? — Этого я вам сказать не могу. — Да небось Бобров? — Что ты можешь сказать про Боброва? — Ну, он странный какой-то. Я его не обвиняю. Просто предположил. — Предположений нам не нужно. Только чёткие действия. Мы действуем так не из-за своих нужд, а в соответствии с процедурой.

***

Тарасов открыл дверь собственной квартиры и, как бы он ни хотел прошествовать в комнату в грязной обуви, упасть на колени перед женой и просить прощения непонятно за что, но не стал. Может, хотелось всего этого из-за того, что не уберёг их от всей этой грязюки, а может, просто потому, что вечно был уверен, что его проблема — это его проблема, не общая. Он снял с себя ботинки, повесил куртёнку на вешалку в коридоре. И потом прошествовал не спеша на кухонку. Жена нашлась как раз там. Тарасов при одном взгляде на неё догадался, что она уже всё знает. Она была нервно-сосредоточенной, с отсутствующим совершенно взглядом ровно перед собой, ожесточённо сражающаяся с подгорающим обедом на чугунной сковороде. Тарасов как-то неуклюже, почти неуверенно застыл в дверном проёме, Нина Григорьевна тотчас обернулась к нему. И Тарасову тогда показалось, что от быстрой горькой улыбки у жены что-то надломится, разорвётся. Анатолий Владимирович немедленно взял себя в руки, как и всегда безупречно, и прошёл на кухню, хватая из буфета чашку, наполняя её молча коньяком, который стоял на полке рядом с хлебом. — Они звонили и говорят про тебя такие страшные, дурные вещи, Толь, — прервала его сомнения Нина Григорьевна, ставя твёрдую точку. — Какие? — охрипший голос разорвал тишину. — Что ты… — Нина Григорьевна прерывисто выдохнула, чуть зажмурившись, и продолжила: — Про все эти вещи с другим тренером-мужчиной, — она так спокойно посмотрела на него. Так, наверное, должны смотреть на людей, которые совершили непоправимую ошибку много лет назад. — Ты был с кем-то? Ты извращенец? Ты трогал того мужчину? Появилась пауза. — Ты так думаешь? Не слушай их, Нина Григорьевна, — спустя некоторое время твёрдо ответил Тарасов. — Это неправда. — Нет, — медленно протянула она. — Я просто сбита с толку… И… — Что ты имеешь в виду? — резко оборвал её Тарасов — Ничего, — замотала головой Нина Григорьевна. — Прости, это неважно. Тарасов приоткрыл рот и собирался уже сказать, но остановил себя, тихо спросив: — По-твоему, я извращенец? — и понизив голос, да ещё и оглянувшись на приоткрытую дверь. — Я извращенец или нет? Ответь! — Нет. — Вот и прекрасно, — сухо буркнул Тарасов и уже собирался прошествовать с кухни в кабинет, умыкая бутылку за собой, как раздалось: — Стой! Остановись! — возмущённо окликнула его женщина. — Как ты мог? Ты болен! Тренер словно закаменел. Его ответа нужно было подождать. — Нет. Как ты можешь? — недоверчиво переспросил он и стремительно обернулся на её голос. — Веришь во всю эту чепуху после того, что было, — голос развернувшегося лицом к жене Анатолия Владимировича набирал силу и выразительность. — Что я сделал? — Ты не можешь жить тут со мной и детьми вот так, — дрожащий голос женщины был не менее яростным и выразительным. — Давай лучше я скажу, чего ты не должна, — Тарасов приблизился медленной поступью к ней и почти шипел. — Ты веришь мне или крысам из комитета? — Ты извращенец! Трогать юношей… — её едва заметно потряхивало. — Понятно почему ты не хотел, чтобы я звала на праздник Валеру, — глаза наполнились слезами, и она тихо спросила: — Бедный мальчик… Как ты мог? — Валера? Причём тут этот олух? — голос Тарасова понизился до едва слышного шёпота. — Он что, приходил к тебе и что-то рассказал? — Так ты и его? — женщина усмехнулась так горько. — Какая я дура была все эти годы. — Что он тебе сказал? — Тарасов с вызовом потребовал. — Говори! — Ничего он мне не сказал! — тихо ответила она. — Его тут не было. — Тогда… — мужчина прерывисто выдохнул. — Зачем? — Я просто предположила! И оказалась права, — Нина Григорьевна отвернулась и продолжила почти шёпотом: — Тебе следует уйти. — Что? Я подожду. Нечасто в последнее время мне доводится услышать о себе столько нового и интересного, — язвительно плюнул Тарасов. — Я попросила тебя покинуть эту квартиру… — увереннее пробормотала она. — Хотя бы на некоторое время. Я не могу на тебя кричать, — она сделала неопределённое движение рукой. — И выяснять не хочу, — сдавленно, будто глотая слёзы, просила она. — Анатолий, пожалуйста… Пока Галя из школы не вернулась. — Да что тут происходит? — взвился окончательно тренер. — Нам с тобой больше не о чем разговаривать, — ничего не выражающим тоном было сказано. Глаза Тарасова расширились. — Ты спятила? — оторопело переспросил он и схватился рукой за стол, будто не мог устоять ровно. — Может быть, — она смотрела прямо перед собой, отгораживаясь от Анатолия, словно тот и не стоял тут. — Что они говорят? — Ты меня спрашиваешь? — последнее слово Тарасов почти что выкрикнул. — Да. — Я ничего не знаю, от меня всё скрывают, — он беспокойно прошёл по кухне и зарылся рукой в причёску, взъерошивая. Поставил бутылку на место, чуть не уронив со стола. — Надо выяснять, пока всё не рухнуло. — Тарасов, я прошу тебя, уйди отсюда прямо сейчас, — снова попросила она и с болью во взгляде посмотрела на мужа, а потом отвела взгляд, будто устыдившись. — Я не прикасался к нему, — цедил Тарасов презрительно, а жена его слушала, не имея ни сил, ни желания возражать: всё сказанное было правдой. — Я не трогал этого Пятенского. Ты же сама знаешь, — повторил он вполголоса. — Ты веришь мне или нет? Нина Григорьевна замялась, явно отметая подготовленные слова, и выдала тихим голосом: — Я хочу… верить. В её словах не звучало ни упрёка, ни досады. Тарасову даже показалось, что жена говорит это с каким-то внутренним облегчением. Он подошёл к ней и хотел было взять её за руки, но отчего-то передумал. — Я и пальцем его не трогал, — он, глядя на жену сверху вниз, громко и отчётливо, почти по слогам, выдал. — Неужели ты не веришь? — Про него верю, — так же, как говорил Тарасов, сообщила ему жена, отодвигаясь от тренера ещё на один шаг. — А про Валеру не уверена, — и повторила заезженное: — Я не хочу, чтобы ты тут находился, Толь. — Что я сделал? — рассмеялся — не ухмыльнулся, не фыркнул, а именно рассмеялся Тарасов. — Убирайся! — воскликнула она и тут же недобро фыркнула, смотря на Тарасова пренебрежительно, будто бы даже с холодной ненавистью. — Почём я знаю, что ты с ним сделал… Это тебе должно быть виднее. — Ты можешь мне сказать или нет? — резко потребовал Тарасов, и тон его стал таким же железным, как и тишина после. — Замолчи, — процедила она. — Я не собираюсь обсуждать это с тобой. Какая мерзость, — чуть повысив голос, громко объявила Нина Григорьевна. — И после всего я, как дура старая, позвала его на свой же день рождения, поила своим чаем. Я думала, что угожу тебе! Ведь ты так тепло отзываешься о нём. Думала… Раз бог не дал нам сына… — она согнулась пополам и закашлялась. — Убирайся. А то я пну тебя по твоим яйцам, — она выставила вперёд руку, будто хотела толкнуть или защититься. — Проваливай! — Ты хочешь уничтожить нашу жизнь? — вкрадчиво шепнул он. — Это ты её уничтожил, — было отвечено без промедления. — Сам. Своими руками. Он схватил её за плечи и встряхнул. — Я приставал к Харламову, ты это хочешь от меня услышать? Так тебе легче! Я уйду немедленно, ясно? — Старый похотливый козёл, — сказала она. — Вот кто ты, ни больше, ни меньше.

***

Тарасов Чебаркуль. Декабрь 1974 — сентябрь 1975 года Ну вот, докатился. Приехал. Везли нас почти что в грузовике посреди ночи, по-другому и не скажешь — это что-то вроде шлюза, куда машины с зэками заезжают. Нас выгрузили, построили, как давно со мной не бывало, и так далее. С армии ещё, стало быть. Перекличка. Помню, сам опрашивал хоккеистов своих каждый день, кто на месте. Строил, дисциплину выдерживал, мужиков из них «выковывал». Прочитали перечень правил, рассказали распорядок. И повели в баню. Перед баней был обыск. Забрали у многих почти всё, кроме сигаретной продукции, у кого таковая имелась. «Шипку» свою-то я то ли потерял, то ли скурил всю, пока в изоляторе был. Не помню. Мне было легче этих мутных товарищей: был гол как сокол, ни крошки в карманах. Вымылись оперативно, сверкая голыми задницами, получили робу, некого стесняться, и так унижены, матрац с подушкой и спать. Я так крепко ни разу в жизни не спал. Всегда вставал чётко по расписанию, к которому приучивал себя смолоду. Я просыпался всю жизнь в 4:00. Каждый день вставал в 4:00, а тут я просто не знал, сколько сейчас времени. К тому моменту, как нас распределяли по отрядам, о моей тушке в этой тюрьме было уже известно всем. Да я, впрочем, и не скрывал. В камере никто не смел на меня даже кинуться, не то что слово спросить; но и особого авторитета я не завоевал. Отчего мне всё это нужно? Я был совершенно одинок, старался не заводить ни с кем никаких контактов. Прежде всего я решил осмотреться, почувствовать их порядки, пропитаться каждым нервом, познать скрытый механизм, приводящий в движение их систему. Выработать стратегию, может быть. Никуда ведь уже не деться. Жаль людей, которые равнодушны к жизни. Кажется, они здорово самообедняются всем этим. Что насчёт меня… Вот скажу: начал бы если жизнь заново, снова выбрал бы те же дороги и поступки, которые совершил, и даже если бы они привели меня к этой дороге вновь… Что ж, это чертовски интересно — воспитывать в себе силу духа. По натуре я человек прямой, эмоциональный, требовательный и, стало быть, жёсткий. Мне нужно, чтобы вокруг меня всё кипело, бурлило, рвалось. Бывал дерзок на язык и нагл, как танк, когда того требовали обстоятельства. Был достаточно спортивен для своего солидного возраста, а значит, и силён, потому никто и не задирался. Выражение лица моё было всегда одним и тем же — непроницаемым. В лагере правильно выбранная маска и верно избранная социальная роль — залог выживания, самосохранения, независимости и уважительного к тебе отношения твоих товарищей по несчастью и лагерной администрации. Я был, может, и не совсем высок для хоккеиста уже, но чуть выше среднего роста, при этом нормально сложен и потому казался выше, изящней и двигался с артистизмом. По утрам в любое время года, когда не слишком донимали меня этими беседами со специалистами, я, надев спортивный костюм, бегал по плацу. Хотя все бараки были на зоне локализованы, то есть даже отряды имели свои локалки, я был единственным в лагере, кому разрешалось бегать в вольной одежде по плацу. Да и одет я всегда был аккуратно, чисто, всегда был подтянут. Таким и на беседы приходил, снимал повседневку и переодевался в робу. А большинство так в своём и ходили круглые сутки, от бани до бани. Одиночество не приговор для таких, как я, а ценное время для раздумий. На зоне одиночество ощущается острее, нежели на свободе: одиноки все, и каждый по-своему, и никто друг в друге не нуждается, если говорить о человечности, о дружбе, о взаимопомощи, то есть о тех понятиях, которые формируют человеческие отношения, наполняя их смыслом на воле. На воле гнилости, подлости, изворотливости у людей гораздо больше, чем тут. В замкнутом помещении ты видишь очень много людей и судеб, и всё они чёрно-белые, блеклые, без окраски ярко выраженной. Там ты видишься насквозь, отчего бывает страшно. А на воле? Вот и вопрос ребром ложится, подтолкни только. Кто-то свыше диктовал мне правила поведения на зоне, поэтому я понимал, что внешне я должен быть «как все» и не должен показывать виду, что кисну. Иначе те, кому ещё хуже, додавят, добьют, дорвут мою душу на куски, и моё тело умрёт прежде меня. И вот, стало быть, ответ. На воле ты не ощущаешь, что находишься тюрьме, но ты находишься. Иначе как бы я попал сюда? Прошло почти два месяца. А я продолжаю каждый день просыпаться в 4:00 в ужасно тихой камере, в ужасно холодной постели. Порой мне казалось отвратительным, мерзким и грязным представлять Харламова рядом с собой, в этом месте, пытаться ощутить тепло его тела, почувствовать на себе его руки. Мне казалось, что я пачкаю его память, тот образ, что остался у меня в памяти будто нарочно. Но всё же я не мог себе в этом отказать. Я делал это только с открытыми глазами. Не так уж сложно: нужно было всего лишь слегка опустить веки и расфокусировать взгляд — и вот я уже видел его лицо в нескольких сантиметрах от своего собственного. Его взгляд давал мне силы встать с постели по команде «подъём» и пойти на эти беседы с психиатром. Глаза, излучавшие тепло. Его добрые глаза были, словно сам Господь воскресал у меня на глазах. Вам было бы тяжело долго выдерживать его взгляд, но вы бы продолжали это делать, стараясь выяснить, почему… Почему так хорошо и тепло от этого в районе сердца. Но стоило закрыть глаза хотя бы на секунду, даже просто сморгнуть — и картинка рассыпалась, как песочный домик. И я видел его, бледного, сурового, ненавидящего, и я захлёбывался в этом. Прижимал ладони к глазам, сильно тёр и ждал, пока лицо Харламова не исчезнет до цветных пятен перед глазами. Тогда я отнимал руки и больше не видел его, перед глазами только какая-то труха, грязь, гниль — это я. Каждый день я видел в себе старую, сухую и рассыпающуюся в пепел душу. С тех пор, как я тут, мне казалось, что и Харламова в моей жизни никогда не было. Когда нас распределили по отрядам, а в отрядах — по бригадам, то уже на следующий день вывели на беседу к специалистам на беседы о половых извращениях. Человечество придумало, что гомосексуализм — болезнь, из страха перед не таким человеком. Для них непохожесть — лютый зверь, потому что человек часто нападает на другого человека, не защищаясь и обороняясь, но совсем с другими намерениями и целями. Животное вас не оскорбит, не унизит ни при какой погоде, если только вы не посягнёте на его существование и на жизнь его потомства. А человек может безо всяких видимых причин истребить другого человека. Люди занимаются этим со времён Адама. И если человечество до сих пор ещё украшает нашу планету, то, по-моему, только потому, что среди нас появляются порой люди, способные сопротивляться злу и насилию. Так и на зоне. Впрочем, что-то меня на философию потянуло. Я вечно благодарен этому опыту, наверное, буду, но испытать каждому бы не пожелал. Там нам выдавали форму, разрешали тренировки, мы получали талоны на питание, на которые могли съесть похлёбку и выпить чаю. А время там было тяжёлое и местами голодное. Я постепенно привыкал к худшему, потому что срок мой ещё только начинался, и что и как будет со мной в лагерной жизни — ещё не ведал, да и думать об этом не хотелось. Так продолжалось месяцев четыре-пять. Мне задавали разные вопросы, и от них хотелось смеяться невыносимо громко, с надрывом, до истерики. — Как давно вы начали ощущать свою тягу к мужчинам? — Были ли у вас суицидальные мысли? — Сколько женщин у вас было? Просто оставайся молчаливым, ничего не говори, а если ты не можешь сказать «да», то не говори «нет», скажи «может». Поэтому люди говорят «может быть», когда имеют в виду «да», но надеются, что ты сочтёшь это за «нет». — Что вы испытываете, когда бываете с женщиной? — Рассматриваете ли вы своё влечение как патологическое, принижающее своё человеческое достоинство, достоинство мужчины? Я уже находился на пределе и не знал, что было бы со мной, если бы не случай, круто изменивший всю мою лагерную да и последующую жизнь. Но моя последующая жизнь — это уже другая тема для других ушей.

***

Харламов Чебаркульский суд, 1974 год То, что он сказал мне перед тем, как его увели из зала суда, до сих пор режет мне слух. Это не было «Прощай» или «Держись», или даже «Вперёд, Чебаркуль! На тебя вся страна смотреть будет». «Веселее!» было циничным, ужасным на вкус прощанием; он только тогда чуть развернул голову и, завидев меня, выкрикнул это. «Веселее!» Следующее, что я помню, — это боль. Я колотил в стену кулаками, разбил их в кровь. И от соли слёз жутко щипало всё лицо. Но я продолжал стучать и орать. «Веселее!» также было способом избежать прощания, сделать прощание более лёгким. Вы говорите «Веселее!», и всем должно стать отчасти не так плохо, как вам сейчас. Когда меня поднимали, ребята из команды спросили: — Больно, Валера? Я повернулся. — Невыносимо, мужики! И взгляд был такой, что ребята отшатнулись от меня.

***

Игра ЦСКА с командой НХЛ, 1975 год Мне всегда нужно в начале игры подержать шайбу. Игрока, владеющего шайбой, толкают, оттирают, бьют, но когда тебя чуточку «обобьют», ты готов к игре, чувствуешь шайбу, привыкаешь к ней. А если сразу начать играть в пас, то потом в сложных ситуациях можно растеряться, утратить контроль над собой, над своим состоянием. Пришло время сыграть. Хоккей — это всегда спектакль с сюжетом, неизвестным заранее никому. Пускай это будет последняя игра в моей жизни — плевать, но после того, что они сделали с Тарасовым, я готов разорвать. Стиснув зубы, преодолевая страшную боль, глотая слёзы, я буквально карабкался по полю, для меня это было равнозначно жизни. Меня рубили, сбивали, цепляли руками: уж больно близко я к воротам подобрался. Я едва мог ходить после удара Кларка, но, несмотря на это, я играл в последнем матче со сломанной щиколоткой, игнорируя боль и тот факт, что остаюсь главной мишенью яростной силовой игры. Уже после первой игры стало ясно, что канадцы хотят не только победить мастерством, но и задавить силой. Проигрывая, они начали грубить, использовали тычки, хамили. Когда меня усадили на скамейку, потому что за мной тащился кровавый след, ко мне повернулся врач и сказал: — Ты понимаешь, что этот матч для тебя последний. — Значит, последний, а дальше буду просто жить. И всё же самый распространённый вопрос, на который я отвечаю после возвращения с каждого матча перед самим собой, остаётся прежним: чему бы я хотел научиться у Тарасова? Страстности. Умению бороться в любом матче, близко к сердцу воспринимая каждую игру. Эта страстность проявлялась в игре с любой командой. Тарасов просто умел этим пользоваться. Он мне всегда говорил: если в команде всё спокойно, ты должен создать конфликт. Создай его сам. Иначе ты проиграешь.

***

Говорят, человек привыкает к чему угодно. Ещё год назад я не мог бы себе представить, что привыкну жить без Тарасова, тренировок и вообще хоккея. Но я привык. Нет, я не забыл его за эти месяцы и не забыл бы никогда. Я нуждался в нём и сходил с ума от отчаяния, горечи, осевшей в лёгких неприятным осадком ещё сегодня утром ничуть не меньше, чем неделю или месяц назад. Просто за время это успело стать обыденностью моей жизни, я начинал забывать, что когда-то было по-другому. Что когда-то я был счастлив.

***

Год спустя Москва, 1975 год, декабрь — Ты сейчас домой? — вполголоса поинтересовалась Ирина Харламова, когда Валера вышел навстречу ей со спортивной базы ЦСКА. Валера рассеянно кивнул и улыбнулся сыну Сашке, который вышагивал рядом с матерью. Ира вздохнула и взяла мужа под руку. — Может, зайдёшь к нам пообедать? Я уверена: как ты его называешь, «учитель» не будет против. — Как-нибудь в другой раз, — вежливо отказался Валерий. — Учитель твой — отличный мужик, и я не хочу заставлять его нервничать, лишний раз напоминая, что ты всё ещё замужем за суперзвездой хоккея. Представь, каково ему было и есть, что, даже когда ты с ним начинала отношения, выяснилось, что беременна Сашкой от меня? — Если хочешь, Саша может пожить с тобой ещё несколько дней, — неуверенно предложила Ира. — Спасибо, но нет, — вздохнул Харламов. — Я не думаю, что это пойдёт ему на пользу. Не дело маленькому мальчику жить в опустевшей квартире только потому, что его старик-отец чувствует себя заброшенным, — он грустно усмехнулся. — Он любит тебя, — возразила Ирина. — И я его люблю, — улыбнулся Валера. — Поэтому и не хочу, чтоб он жил со мной, пока у него есть вы. У вас ему будет лучше, и ты сама это знаешь. Отведи его лучше к бабушке и дедушке. Они соскучились по внуку. — Это верно, — улыбнулась в ответ Ира. — Давненько я не видела твоих родителей. Надо сказать твоей маме, что ты совсем себя запустил, Харламов. — Я знаю, что вас не отговоришь, — покладисто согласился Валера, тяжко вздохнув. — Не надо, Ириш. Я вполне способен прожить пять дней в одиночестве. А в выходные я сам за ним заеду. — Конечно, — с облегчением улыбнулась Харламова.  — И ты вовсе не обязана чувствовать себя виноватой оттого, что тебе кажется, что у тебя всё сложилось лучше, чем у меня; это не так. Я на самом деле не чувствую себя обиженным или обделённым, честное слово. И я просто счастлив, что из этой ситуации мы выпутались с достоинством и пониманием, и не только потому, что на первом месте у нас были интересы детей. И что ты по-прежнему остаёшься мне другом и заботишься обо мне. И я буду последней свиньёй, если в ответ на это начну осложнять тебе жизнь. — Я всё ещё твоя жена, Харламов, — напомнила Ирина. — Я помню, Ир. Всё будет в порядке. Обещаю.

***

«И он ему сказал». «И он ему сказал». «И он сказал». «И он ответил». «И он сказал». «И он». «И он во тьму воззрился и сказал». «Слова на ветер». «И он ему сказал». «Но, так сказать, сказать „сказал“ сказать совсем не то, что он сам сказал». «И он „к чему влезать в подробности“ сказал; всё ясно. Точка».

В среду 20 декабря 1975 года Тарасова Анатолия Владимировича условно-досрочно освобождают от наказания по статье 121 после ожесточённой поддержки иностранных товарищей, а именно Международной федерации хоккея. Из Канады высказались сразу несколько глубокоуважаемых и преданных товарищей, что эти возмутительные обвинения — просто фальсификация. Также следует поблагодарить товарища Чернышева, Кулагина, Харламова за сбор доказательств, дающий продых шаткому положению тренера. Харламов попадает в автомобильную аварию на Ленинградском шоссе, когда возвращается из гостей поздно ночью. В данный момент пребывает в больнице, состояние тяжёлое.