Ты — мой хоккей

Харламов Москва, 1974 год Свадьба В.Третьяка и Т.Третьяк Ресторан «Яр» Место действия: Туалетная комната Время: 22:03 Неизвестная туалетная комната, кабинка, духота, замкнутое пространство, в котором мы с тренером словно пытались загородить друг друга спинами, но не спрячешься, не убежишь, навалившееся сверху тяжёлое тело, хриплое сбившееся дыхание. — Ещё, — задыхаясь, прошептал Тарасов. — Ещё… Пальцы, неожиданно горячие и нежные, пробрались под мою рубашку, двинулись вверх по груди и замерли. Лёгкие влажные прикосновения обожгли шею. А затем эти губы Тарасова остановились возле ключицы, избрали место, застолбили территорию и выставили флаг. Флаг Сборной имени А. В. Тарасова. Ощущения были такие сильные, такие чувственные, такие болезненные, что я застонал громко, выражая эмоции всхлипами и надрывным судорожным дыханием. После чего мне рот прикрыли рукой и шепнули в самое ухо: — Будешь так кричать, повестку не я один получу. Я не мог больше выносить отсутствия зрительного восприятия объекта своего интереса, хотел видеть того, кого ощущал всем телом, кого слушал. И я прижался бедром к вздрогнувшему животу, повернулся и уставился на движущиеся губы, говорящие мне эти слова. В голове был такой туман, на глаза настилалась горячность, дышать было всё труднее. Меня просто не хватит, и я задохнусь от того, что приходилось сдерживать все эти немыслимые звуки, всхлипы, стоны из моего ободранного будто наждачкой горла. Губы Тарасова приоткрылись, рождая едва слышный вздох, и я придвинулся ближе, наслаждаясь ощущением тёплого, горячего, сильного тела, в которое было так приятно вжиматься. Тёплый пряный запах, горячее прерывистое дыхание. Зрелище его губ завораживало, и я просто не мог отвести глаз. Я притронулся к зачёсанным назад чёрным волосам, не спрашивая совершенно никакого у Тарасова на это позволения. Перебирая их пальцами, я зарылся в эти мягкие гладкие волосы, не желая выпускать. Нежно поглаживая каждую прядь и наматывая её на пальцы, я внезапно мог прерваться на этом и сжать его волосы у загривка и испытать при этом какое-то невероятное ощущение, от которого слабли колени. Тарасов выдохнул загнанно, утыкаясь носом в мою щёку. Анатолий Владимирович почти культурно выругался мне в самые губы, попытался вытолкнуть толкающийся внутрь его рта язык. Не удалось. Задыхаясь, он принялся выворачивать мне руки, извиваться, стараясь оттолкнуть. Глухо застонав от того, что Тарасов приложил меня кулаком по спине, я прекратил его целовать. Вышло так, что я давил на тренера всем своим немаленьким весом, тёрся, жадно одной рукой продолжая взъерошивать и дёргать его волосы. Причёска у Тарасова была под названием «мы проснулись очень рано, не умылись даже». Я вдруг осознал, что у меня стоит, и как стоит — как ни разу до этого. Поелозив впритирку буквально к бедру тренера до одуревшего меня смущения, я почувствовал, что он невольно подался бёдрами навстречу. «Нет! Боже! Сука… Я, мы не такие! Мы не можем этого захотеть! И в то же время было просто чертовски восхитительно хорошо! Хотелось скакать, плясать, сжимать тесные объятия вокруг сердца и петь. Хо-ро-шо-то-как! Плохо, Валера, ужасно!» Тарасов как-то успел вывернуться, боднул головой пребывающее моё в ступоре тело, удары лёгкие, но колкие так и посыпались в грудь, плечи. — Что вы… Ну что вы… Остановитесь… Анатолий Владимирович, Господи, вы, не надо, не надо так. Не уходите… Пожалуйста, только не уходите… Тарасов как был с поднятым кулаком, так и застыл соляным столбом. Это мои руки обнимали его сейчас. Он сам захотел. Я бы не стал. Не позволил бы навязаться больше, чем уже было. Это его руки. Его поцелуи. Я завертел головой, разглядывая расфокусированным зрением помещение, в котором мы сейчас пребывали. Не сон… Я ущипнул себя. И ещё раз. Как и тогда, в том походе, с которого начиналась та история… Кошмар продолжался. Я отстранился, отпустил его. Его пальцы легко мазнули по моему голому животу. Не знаю, когда мы успели расстегнуть мою рубашку, но держалась она на одной пропущенной пуговице, находящейся на уровне чуть повыше пупка. Сверкнув в мою сторону глазами, Тарасов вдруг отвернулся, закрыл глаза ладонями, скрючился, словно старик. Я бессильно осел на закрытый крышкой унитаз. Мне не зналось, о чём думать и как действовать. Только не теперь. Я абсолютно не знал, о чём сейчас говорить. С ним. Губы болели и припухли. Всё ещё чувствуя чужой вкус и запах. На теле оставались болезненные следы жарких и жадных прикосновений, брюки у Тарасова, оказывается, были всё это время приспущены, что он незамедлительно начал исправлять, суетливо застёгивая и подтягивая их вверх. «Лучше бы я не пил», — подумалось вдруг. Непослушными руками я застегнулся, оправил сбившуюся рубашку, дыхание всё ещё срывалось, было тяжело даже пошевелиться. Тарасов прислонился, почти полуупал на стенку кабинки, малость согнувшись и обнимая себя руками. Он раскачивался взад-вперёд, словно порывался немедля встать и выйти, если потребуется. Я видел, как блестят его щёки, слышал хриплые вдохи и выдохи на фоне шума из ресторана. Тишина давила, как и приговор после, как и общая ошибка и то, что стояло за ней. То, что произошло, это ведь означало… Ничего. Я поспешно скривился, будто думать об этом доставляло определённую боль. Не хочу об этом думать, не хочу этого знать. Тарасов вдруг сжал плотно зубы и, запрокинув голову, глухо и низко застонал. Не выдержав, я вскочил и положил руки ему на плечи, плотно смыкая пальцы, пытаясь что-то сказать, но во рту будто наступила самая удушливая засуха, и из пересохшей глотки не вылетело и звука. — Стой. Резкий отказ заставил меня отшатнуться. — Уходи. Просто уходи и всё. Анатолий Владимирович выпрямился, посмотрел на меня, как на чужака, которому здесь не место. — Я не хотел тебя обидеть, Валера. Я… Это просто… Прости меня и уходи. Сейчас же. Мне хотелось подчиниться. Уйти, сбежать, как тогда, а потом жалеть, но и хотелось до боли и жажды в венах забыть о случившемся, спрятаться за стеною неведения, представлять всё таким же, как раньше, не знать, ничего этого никогда не узнать! Но нет! Так не будет. Уже никогда не будет. И дело не в инвентарной комнате, палатке, ледовой площадке, кабинете Тарасова или ещё в каком-нибудь другом месте, ситуации… Да взять хотя бы эту подставу с судом! Дело во мне. В моём отношении ко всему. — Я остаюсь. — Зачем это?.. Уходи и всё, забудь. Я взял его за руку. Прикосновение к безвольной и твёрдой сильной руке всколыхнули воспоминания, к которым я божился не возвращаться и которые вдруг оказались на самой поверхности, поднявшись вслед за теми, что сегодня вытащили из меня, будто дырку сделали в самоконтроле. Член натягивал ткань брюк, а оправдание для совести «Думай о Родине, Дите и Матери» бесследно исчезло. Нет, когда Тарасов трогал меня в палатке, то он не думал о том, что извращенец. Он хотел этого. У Тарасова каждое движение жёсткое, выверенное. Он не из тех, кто болтает попусту; чаще не говорит, а делает, и поэтому далеко не всегда можно понять, что у него на уме. Он имел возможность и вполне осознанное решение, которое не принялось за долю секунды. И он взял. Пусть отзывчивость моя была лишь реакцией не проснувшегося до конца тела, но запомнилась навсегда абсолютом правды. Тот поцелуй на ледовой площадке, да, Тарасов долго колебался, не меньше меня самого, наверное. Разглядывал, пока я испытывал иррациональный страх перед вседозволенностью, потому что не омрачённый моральными принципами рассудок поддался мечте, и поцеловал так неловко, испуганно, словно снова десять и сглупил тогда с благодарностью перед тем суровым первым тренером. Моя беспомощность для Тарасова сыграла спусковой крючок отыграться за всё, накопившееся за прошлое, а потом напугала отсутствием вообще каких-то границ, кроме тех, что жили в собственной душе. Винил ли я Тарасова в его кабинете в тот день, когда меня сорвало? Мой ответ — да. Злило ли меня то, что не последовало продолжения? Да. Желал бы я, чтобы он никогда меня не касался? Да. Был ли человек для меня лучше, чем Тарасов, которого я бы равноценно так же сильно уважал и хотел? Нет и ещё раз нет, никогда. Хотел бы Тарасов большего тогда? Теперь я вижу, что да. Хотя раньше на этот вопрос не существовало однозначного ответа. Лучше его вообще не искать и уж точно не стоит им задаваться, стоя вплотную к человеку, вызывающему подобные воспоминания, держа его за руку и вглядываясь в отражающее душевную боль лицо под прирастающим ясностью, яркостью и злым взглядом. Ладонь Анатолия Владимировича, обласканная нежными летящими прикосновениями, тряслась. И он попытался сжать кулаки. И засмеялся глухо, обзывая себя слабаком и мямлей, когда понял, что даже собственную руку сжать в кулак не в состоянии. И я понял, но совсем другое. Тренер внезапно рванул мою руку к себе. «Кто-то протрезвел». — Что это за телячьи нежности, Харламов? Может, хватит ко мне прикасаться, будто я самая завидная девка на твоём веку?! — Вы же сами трогали… — возразил я. — Всё равно не повод думать, будто это случай исключительный. Отпусти немедля. Я жду и тем самым уже делаю тебе большое одолжение. Я сжал его руку сильнее. И для верности провёл большим пальцем по его костяшкам. Тарасова, кажется, передёрнуло. — Ты глухой, Харламов? А может быть, слепой? Или приказы тренера мы теперь игнорируем? Ты что, не понимаешь, что сейчас творится? Иди ты, Валерий Борисович, со всем уважением… нахер! Тупой носок ботинка метко ударил по колену, и через мгновение я шипел от боли. Анатолий Владимирович сурово смотрел на меня своими тёмными глазами, и не верилось, что они хоть когда-то могли быть другими: неравнодушными, тёплыми, живыми. Чужая истерика мне надоела. Тон, жанр наших отношений меня раздражал. Нет, я его обожал, но никогда так! Когда ты — шаг вперёд, а он — три назад! Не так! Потому, что всё это ощущалось как его начальное: «А ты, Валера, пока посиди, посмотри. На скамейке, пожалуйста, полно места. За ЦСКА, между прочим, по три рубля платят…» И всё в этом духе. А я бы всё отдал за него. Молчаливый Тарасов в таких пикантных ситуациях мне нравился, орущий и злой, как укушенный бешеным псом, — определённо нет. Нам обоим стоило сбросить пар, и лучше всего для этого разойтись подальше. Вот только уйти, бросив тренера в таком состоянии — последнее дело, я не мог так поступить. — «Нахер», Анатолий Владимирович? Уже сходил. Ваш «хер» подержать — это очень и очень неплохо. Желаете повторить? Выяснить, удовлетворит ли вас ваш хоккеист лучше, чем стукач-дружок Пятенский Юрий Дмитриевич? В этот раз к нападению я был готов. Ощущал опасность всем своим существом. Тарасов отвесил мне смачную оплеуху. Тренер дрался отчаянно, что хватило всего нескольких заубористых захватов, чтобы, жёстко заведя руку за спину, толкнуть меня к стене. Пришлось прикрыть глаза, ощущая соприкосновение наших тел. Под запястьями сжимались стальной хваткой сильные огрубевшие пальцы, дрожь и напряжение мышц волновали чувства. — Отпустите! — и рванулся из рук, но не тут-то было. — «Подержать неплохо», говоришь? — Угу, — я умудрился сдвинуть нас на добрый ярд ближе к выходу из кабинки. — Ну, если врёшь… гляди! — сильнее давить на и так едва не хрустящую руку нельзя, остановить опасные рывки — необходимо, и Тарасов сделал единственное, что, вероятней всего, дезориентировало противника, — укусил меня за мочку уха. — Что, как это у вас сейчас у молодёжи… зассал, Харламов? Фигурист. — Я-то фигурист? — возмущения в голосе было хоть ложками черпай. — Брюки-то расстёгивайте, Анатолий Владимирович, и держитесь покрепче за что-то… — А ты, я смотрю, вырос, малец. Наглости набрался. — Вы просто мужик шикарный. Дурею с вас, — и опустился на колени. Мятный запах и солоноватый запах кожи, жар и дрожь на миг ослабевшего и тут же напрягшегося, застывшего в одной позе Тарасова. — Не хотите передо мной извиниться? Забыли, может, что-то? — не слишком дружелюбно спросил он. — Извините, а за что? Присесть на унитаз, снова неловко поднявшись с колен, показалось отличной идеей. Кулаки у Тарасова всё же тяжёлые, а удар — сильный настолько, что все ненужные воспоминания и желания вышибло вон. Кроме того, сидеть в присутствии стоящего — более выгодная позиция. — Действительно, Харламов, не за что. Гуляй уже. — Как не за что? В смысле? Мы смотрели друг на друга несколько долгих минут. С одной стороны, говорить было не о чем, с другой — слишком многое нужно обсудить. — Без смысла. Капуста у нас скисла, — подытожил тренер. — Подвезти, Валера? Я тогда совсем запутался. Уж что-что, а пудрить мозги он умел. — Да нет, спасибо, я пройдусь. — Валер? Ты что, расстроился что ли? На мне свет клином не сошёлся. Чего ты там мнёшься, хочешь — говори! — Да идиот вы, козёл, садист, ненавижу! Сошёлся! Для меня сошёлся! Если бы вы не хотели, это было бы видно, но не-ет! Вы видите! И меня мучаете, и себя. Или это у вас наслаждение такое? Вам не нужны разговоры о чувствах, вам нужны дела. Так даёшь же это… Пень обоссанный. Счастливо оставаться, Анатолий Владимирович! Я разглядывал напряжённую спину тренера и молчал. Сказать было нечего. Даже я понимал, что, когда говорят таким тоном, словно опускают в могилу гроб, просить или требовать бесполезно — решение окончательное и обжалованию не подлежит. — Я переоценил тебя. Это моё заблуждение, и мне нести за него ответственность. Покедова, Харламов! Ну, что ж. Сяду-лады! — Когда вы решите, что делать дальше, мы встретимся. Тарасов в тот день аккуратно прикрыл за собой дверь в туалетной комнате и спустился вниз, на этаж к Кулагину, налил водочки, закусил и, конечно, уехал на такси. Встреча со злым Гусевым, поджидавшим в коридоре, чтобы крикнуть впопыхах, что, мол: — Возвращайте этого испанца сами как хотите. С меня хватит. И вот эти тёмные, лихорадочно блестящие глаза, на дне которых плещутся боль, сожаление и вина, долго снились мне, пока я не начинаю верить, что всё случившееся тоже было просто сном.