Ты — мой хоккей

Харламов Москва 1975 год, февраль После первой игры с НХЛ на территории СССР — Такой хоккей нам не нужен! Всё-всё! Достало меня! Увольте! Мы сдали матч. Сдали последний матч с канадцами. Нам не засчитали очки. И они уехали с победой по числу игр, превосходящих нас на одну — это была последняя. «Ничья», — злостью пронеслось в голове. — Увольняю, Харламов. Тем более у вас неоднократная травма после матчей. Не будете делать так, как велит вам тренер, — уходите! Уходите! Вас тут никто держать не станет, а уж в ножки падать — это не моя сфера. Или желаете покинуть Сборную? Повторите трюк вашего бывшего тренера. Так я с радостью… — Это вы, что ли, «тренер», а, Пятенский? Тренер у нас с ребятами всегда будет один. И это Тарасов, — жар опалил щёки, но маленькую речь я закончил твёрдо и чётко: — Ну, ещё Борис Павлович Кулагин нашим маяком остаётся. А мне неважно, будете ли вы на месте Тарасова или тот же Бобров. Я поднялся со скамейки в раздевалке, когда заметил, что Пятенский резво подорвался со своего места, и, выдержав неприятный цепкий взгляд этой сволочи, услышал: — Вы мне не дерзите, сосунок! Я в ваши годы уже тренером был, — мерзко усмехнувшись, Пятенский начал грозить мне пальцем, как ребёнку. — Вы хотите бегать на льду, как собака, до смерти? Такую школу вам давал ваш Тарасов? — громкость его речи набирала обороты, и он стал почти кричать под конец. — Так я вам большую кузькину мать устрою, хотите? Вы у меня на скамейках штрафников будете все матчи глазами хлопать, а на тренировках подохнете… — Да я лучше сдохну, чем выйду на лёд когда бы то ни было под вашим началом! Мерзость вы вшивая. — Харламов, ваша проблема вот в чём… Вы хотите слишком многого, а когда хватаетесь за такие высоты, то вкалываете всё больше и больше. Вы семью кормить хотите ещё лет десять? Или после одной игры инвалидом стать пожизненным? Я вспомнил Тарасова. Боль утраты вновь опалила меня, и сдержать возмущение не удалось: — Я жить хотел. И играть. Большего мне и не нужно было. А игры спускать и продувать — это всё ваш Чебаркуль. Вот в нём вам и место. Пятенский несколько мгновений разглядывал меня с непонятным выражением на лице, а потом он начал угрожающе рявкать: — Пошёл отсюда. Давай… Проваливай. Увижу ещё на территории Спорткомплекса — вызову охрану, и под ручки вынесут, залюбуешься.

***

Москва 1975 год, сентябрь Ребята остались в команде. Ушёл, по сути, тогда только я и ещё парочка зелёных отщепенцев, на места которых Пятенский набрал своих лосей. А тут я совершенно случайно встретил Петрова. Я бы сам его ни за что не заметил, я не смотрю обычно по сторонам в метро, он первый подошёл. — Здарова, — сказал он. — Сто лет тебя не видел! Я не ответил, даже не поднял головы, подумал, что обращаются к кому-то другому. — Я тебя едва узнал, Валерыч, — услышав своё имя, я всё-таки оторвался от книги, которую читал. — Ты изменился. Так… похудел. Ты не болен часом? «Болен, Володя, да так, что поскорее бы сдохнуть». Я не сразу его вспомнил. Почти полгода прошло, и к тому же мы с Петровым не так уж долго играли вместе. Нет, конечно, мы были в той волшебной по взаимодействию тройке, но лично предпочитали не общаться. Если бы Петров не был таким запоминающимся на внешние данные — крупным, высоким, с длинными, как у Пушкина, бакенбардами — я, может быть, не вспомнил бы его вообще. — Здарова, Володя, — я понятия не имел, о чём с ним говорить. Мы никогда и не общались толком. — Я тоже… э-э-э… не сразу тебя узнал. — Заметил уж, — он засмеялся. — Витаешь в облаках всё? Я сделал попытку улыбнуться. Мне повезло: Владимир был болтуном, и мне лишь изредка приходилось вставлять что-нибудь вроде «Правда? Вот здорово!» или «В самом деле? Я понятия не имел». Он рассказывал мне про остальных ребят, с которыми я был в команде, а иногда забывался и начинал рассказывать про кого-нибудь, кого я и не знал даже, про девчонок всяких, но я не перебивал. Боялся, что он начнёт спрашивать что-нибудь обо мне. Но он всё равно спросил: — Валера, а как у тебя жизнь? Мы пытали Гуся, но он так никому и не рассказал, куда ты пропал. Что случилось? — Ну, — я замялся. — Были проблемы. — Всё понятно с тобой, — Петров не стал допытываться. Тогда я прям ему от души был благодарен за это. Потом он сказал: — Заезжай к нам как-нибудь. Все будут жутко рады тебя видеть. — Ага, — ответил я. — Особенно Пятенский. Просто умрёт от счастья. Петров рассмеялся грудным таким, мужским, басовитым смехом, запрокинув голову. — Пятенский в следующем году повысится в должности, и его переведут от нас. Будет Кулагин, наверное. А Пятенский у нас будет теперь большой шишкой, — он прыснул. — А нами Гусь командует теперь. Игры не заваливаем. Петров вдруг замолчал и задумался. А потом сказал: — Валера, а я сейчас на тренировку. Поехали со мной? — Зачем? — спросил я. Мне не хотелось туда возвращаться. Страшно было. — Ну как зачем? Со всеми встретишься, поговоришь, правда, все очень обрадуются. Я молчал. — Ну ладно… — он вздохнул. — Я опаздываю на два часа. Если ты со мной не поедешь, то смысл, наверное, туда ехать сегодня…

***

Тарасов Москва 1975 год, 28 декабря С тяжёлым грязным чувством я уехал домой. Домой? Вот ты шутки шутить вздумал, Тарасов. Час спустя мне позвонил Борька Кулагин, у которого я, собственно, и прозябал после того, как меня освободили. Он вдруг сообщил мне, что автомобиль Харламова по скользкой дороге из Ленинграда в Москву попал в аварию, столкнувшись с грузовиком. — Я знаю, Боря. На похороны мне запретили. А я закрыл глаза ладонями, пытаясь хоть немного успокоиться. Ещё несколько лет назад я и представить себе не мог, что стану так переживать, случись что с Харламовым. — Ты с дубу рухнул, Тарасов? Типун тебе на язык во весь язык! Что и несёшь ты там… Напился, что ли? — Не пил я… Женушка его сказала мне не приходить, а то доброе имя Харламова запачкаю. — Ирина, что ли? Да она ему жена-то только по факту, так что по фигу! Переволновалась девка вон как… Мальца Александра растит не одна, а с уважаемым человеком, ты его знаешь… Володька наш из Сокольских, вместе играли в молодости в 50-х, а сейчас он в литературу ударился… Преподаёт в институте… Да Харламов сколько может помогает им со своими родителями… — Ну, теперь помогать на одного меньше… — Что? О чём ты? Тут, видишь, загвоздка была какая после твоего отбытия: их всех проверяли из команды, и кто не женат был — попадал под раздачу. Валерка с Гусевым из самых молодых ещё и ходили неокольцованные. Пришлось… И вообще, что ты заладил мне: похороны да похороны! Жив твой испанец! На удивление медперсоналу. Говорят, в рубашке ваш этот Харламов родился, что ли. Третий раз его везёте за три года, а он всё не помрёт у вас никак… — В рубашке… В форме ЦСКА! Жив, Борька? Он жив!

***

Харламов Москва 1975 год, 30 декабря  — Валерий Борисович. Ты ужасно выглядишь, — сказала Ирина вместо приветствия. — Может, тебя ещё рано отпускать на выписку? Совсем к этому Новому году сдурели! Людей выписывают после аварии… Иришка всегда была такая, и я вдруг понял, что скучал по ней и что рад её видеть. Харламова открыла сумку с моими вещами и начала выкладывать их мне поверх больничного одеяла, и довольно долго мы попеременно просто болтали и делились новостями. У меня было, вообще-то, не слишком много новостей. А Ира рассказывала мне, как это на самом деле трудно — быть матерью, и что учитель её выводит её из себя своей безалаберностью, и что она порой боится стать такой же мерзкой, как её мама. А ещё она говорила про этого её учителя, и про его новую работу, и про то, как они постоянно ссорятся. А потом вдруг сказала: — Валера, уже год прошёл. Сколько ты ещё будешь себя мучить? Я даже не сразу понял, о чём она. — Я не… Не волнуйся, у меня всё хорошо, — ответил я. Не слишком-то уверенно получилось: я же не умею врать. — Хорошо?! Харламов, ты себя в зеркало видел? Ты похудел так, один скелет остался, бледный, как смерть, круги под глазами. Ты вообще спишь? Ешь? Запустил себя так! Когда я в первые месяцы явилась к тебе на тот разговор о предложении, ты был похож на пропойного пьяницу… Думала, ошиблась квартирой. Я молча разглядывал её. Я не хотел, чтобы она волновалась, но разуверить её у меня тоже не было сил. Она вдруг сорвалась со своего места, подскочила ко мне и обняла. Мне показалось, что меня уже давно никто не обнимал. Внезапно я вспомнил эти порывистые объятия мамы в Испании после случая с быком. Она обнимала так же. Я понял, что, если скажу что-нибудь, постыдно разревусь прямо у Ирины на глазах. И поэтому смолчал, не стал говорить абсолютно ничего, будто онемел. А потом мы поехали домой, и Ирине пора было идти за Сашкой в детский сад. Она сказала, что я должен обязательно ей позвонить на днях, и мы встретим праздники все вместе. А я сказал, что буду рад, и это была правда. Она ещё раз обняла меня на прощанье, и я ушёл в сторону метро, чтобы сесть на ту ветку, которая вела меня к моему дому. Я огляделся по сторонам. Тут не успело ничего измениться, а я не успел ничего забыть. Я мог с закрытыми глазами назвать все магазины на противоположной стороне улицы по порядку. Помнил, что до метро семь минут быстрым шагом, и ровно на середине пути — ликёро-водочный, где покупал тогда бутылку водки и пил во дворике перед больницей в первый раз, когда Тарасов как раз пришёл. Мне показалось вдруг, что всё вернулось назад. Что стоит мне сейчас повернуть голову, и я увижу Тарасова в чёрной куртке и с портфелем. И он пройдёт мимо, возможно, в очках, и я скажу ему: «Здравствуйте, Анатолий Владимирович». А он улыбнётся мне и ответит: «Добрый, Чебаркуль». Ощущение было такое стойкое и настоящее, что я не удержался. И повернул голову. И увидел его. Он шёл прочь от меня, в чёрной куртке с утеплением и с портфелем коричневого цвета, своим любимым, извечным и уже стареньким, и ветер чуть трепал его волосы. Он снял очки, зажмурился и потёр глаза руками. Первые несколько недель после суда Тарасов мерещился мне в каждом прохожем: всё дело, наверное, в том, что мода на эти чёрные куртки повелась ещё с 60-х. Со временем я научился себя контролировать. Достаточно было просто зажмуриться на несколько секунд, и наваждение проходило. Я открыл глаза и снова обернулся вслед человеку, которого принял за Анатолия Владимировича. Но ничего уже толком не мог разглядеть. С такого расстояния и с моим зрением за него мог сойти кто угодно. Я засунул руки в карманы куртки и пошёл к метро. И больше не оглядывался по сторонам. Я не прошёл и половины пути, когда понял, что почти нагнал его. Он шёл медленно, потому что его будто что-то подстреливало всё время. «Спина», — мрачно подумал я. А ещё я не заметил, что у него тёмные волосы смешивались будто с седыми. У Тарасова не было седины. Я запомнил его волосы. Густые, зачёсанные идеально назад и совсем чёрные. У этого мужчины были сбриты аккуратно виски и волосы тоже были зачёсаны назад, но не так идеально, как у Тарасова. Но всё же было в этом человеке что-то такое, от чего у меня дыхание перехватывало, когда я на него смотрел. Может быть, то, как он уверенно шёл, будто груз проблем не ломал его, а только добавлял мрачной решимости, заставляя держать спину безукоризненно ровной. А может быть, то, как он время от времени встряхивал головой, чтобы убрать волосы с лица. Я шёл за ним, стараясь держать расстояние достаточное, чтобы он не заметил, что я слежу за ним. Я мог опередить его, уйти быстрее, но боялся разрушить этот момент и разочароваться в том, что это не может быть Тарасов. Мой тренер сейчас с семьёй, наслаждается покоем и никогда не вспомнит больше Харламова Валерия. Я утешал себя, что устал и иду так не потому, что слежу, а потому, что не хочу спускаться в подземку и толкаться среди людей. Но на самом деле я просто страшно боялся его потерять. В метро оказалось, когда я всё-таки до туда добрёл, что ему нужно было в другую сторону, а не как мне. Тогда я хотел остановиться, сковываемый страхом. «Может, плюнуть и ехать домой?» Я не знал, где я, не смотрел, куда иду, не знал, зачем преследую его и что будет, когда он доберётся туда, куда ему нужно. Он иногда вертел резко головой, так хлёстко, будто раздавал пощёчины прохожим, и мне казалось, что вот-вот он повернётся, и я смогу заглянуть ему в лицо, и у меня комок вставал в горле. Но он не поворачивался. И хорошо. И отпускало. В нём было что-то такое, от чего у меня всё сжималось внутри. Ветер дул мне в лицо, прошибая моё тело насквозь холодными потоками. Мне чудился запах мяты. И от этого я думал, что сойду с ума. Тот год, что я не видел Тарасова: каждый вечер, который я проводил в одиночестве, изнывая от желания услышать его голос, прикоснуться к нему, вдохнуть его запах; каждая ночь, когда я сворачивался калачиком в холодной постели и засыпал с мыслью о нём; каждое утро, когда я, очнувшись от очередного слишком реального сна, вновь оказывался один. Это всё внезапно разбило мне сердце. Я хотел встать и зарыдать прямо посреди улицы от тоски и одиночества, ведь это иногда сшибает людей с ног похлеще канадца. Не поверите. Я не хотел больше идти, драться, бороться, хватая руками и ослабевшими пальцами мечту. Я встал и смотрел ему вслед. Незнакомцу, которого я принял — смешно даже — за Тарасова! Смотрел на эту спину и вдруг пробормотал последнее, на что у меня оставались силы: — Анатолий Владимирович… Я подумал, что закричу или схвачу прохожего и буду умолять вызвать неотложку со смирительными, когда увидел, как Тарасов резко остановился и повернулся точным хлёстким движением, как мой дядя Хосе перед быком. В мою сторону. И я смотрел в его глаза, такие тёмно-карие — я ни у кого таких не видел. Смотрел и смотрел. — Валера, а я по твою душу, — только он так произносил моё имя, чуть растягивая «р». У меня дыхалка снова сбилась. Надо бросить курить уже. Я ловил ртом воздух и пытался вдохнуть, но не мог. — А я тут к тебе шёл, стихи думал почитать. — Что? — Стихи хотел тебе почитать. — Вы что, умеете? — Нет. — Зачем тогда? — Сердце предложить хочу тебе. Руку и сердце. Возьмёшь, Харламов? Ты какой-то бледный. Из больницы выписали или убежал? — я мотнул головой. Хотел ответить, но не смог. С ума сошёл. Прекрасно. Теперь будут мерещиться Тарасовы на каждом углу. Я поднял руку и провёл по его щеке кончиками пальцев. И она тоже была настоящей, тёплой и чуть-чуть шершавой, такой, какой помнили её мои пальцы. Я чувствовал, как под кожей задвигались желваки. Тарасов стоял напротив, на расстоянии полуметра, и его рука, такая настоящая, сжимала моё плечо. И он сам был совсем настоящим. С мелкими морщинками вокруг глаз, которые, я знал, собирались вместе, когда он улыбался. Я смотрел и смотрел на него, боясь закрыть глаза, даже моргнуть, не мог насмотреться. Мне казалось, что пока я не отрываю от него взгляда, он не может исчезнуть. Не может испариться и снова оставить меня совсем в одиночестве. Тогда я не помню как, но я схватил его так резко за шею и прижался в объятиях так сильно, как мог. Держал настолько крепко, пока не начали неметь пальцы. Я готов был слушать его дыхание и не отпускать никогда. Истерика подступила к горлу. Я забоялся, что разрыдаюсь прямо тут вот так. Я так сильно скучал по нему. — Знаете, я скучал по вам, — хрипло сказал я ему на ухо. И услышал, как он вздохнул, ужасно тяжело и горько. Одной рукой он медленно, неуверенно и осторожно, как будто впервые, провёл по моей спине. А потом обнял меня и прижал к себе с такой силой, что я едва не вскрикнул от боли. — Очень сильно. — Да, я знаю, Валер. Я тоже. Скучал, — меж тем говорил Тарасов, вздыхал и словно добивал: — Я, может, из-за тебя только веру в человечество сохранил, Валера! Всё, всё, давай отпускай. И пойдём уже. Нечего посреди улицы… вот так стоять.