Ангедония

1. Канаме не любит драмы. Не любит чужих слез, страданий или мучений. Особенно если что-то плохое случается с тем, кто ему нравится. Впрочем, Курану на самом деле никто и не нравится, но это не значит, что он вдруг начнет радоваться тому, что у кого-то приключилась беда. Драма — это суета. Ненужные откровения и эмоции. Словно вспышки на солнце: от таких всегда начинает болеть голова. Будто у него нет с этим проблем. Если брать в целом — жизнь самого Канаме даже не драма. Это — ебаная трагедия из множества актов. Можно ставить спектакли или снимать кино: событий так много, что каждый раз хватает на продолжение. Когда с кем-то около Канаме случается неприятность, ему хочется снисходительно похлопать неудачника по плечу и сказать: — Дерьмо случается. Знаешь, я и сам… Он открывает рот, но к горлу подкатывает, и он поспешно сжимает челюсти в одну из фирменных Канаме-улыбок. Потом его благодарят и утверждают, что от его молчаливого сочувствия действительно стало легче. Глава дома Куран — ходячий эффект плацебо. Или мощи какого-нибудь древнего святого: прикоснись и сразу исцелишься. И никого не волнует, что святые при жизни были теми еще уродами. Канаме думает что во всем этом фанатизме окружающих, в цепи, где каждое звено плотно цепляется за другое, есть лишь одно единственное существо, которое не ждет от него чудес. Паршивая овца в стаде. Брак среди десятка безотказно работающих механизмов. Зеро. По иронии судьбы именно для этого человека необходимо, чтобы Куран совершил чудо. Цена не важна — главное результат. Неважно даже, хочет ли того сам Зеро. Зная характер Кириу, Канаме с уверенностью мог бы утверждать, что тот скорее повесится на ближайшем дереве, чем примет его сомнительную помощь. И, пожалуй, впервые испытывает то, что называется уважением. Уважать Зеро — странно. Противоестественно. Еще более странно думать о нем в течение дня. Искоса смотреть в окно во время занятий, надеясь, что за стеклом промелькнет знакомая фигура. Или днем, за завтраком. Куран пытается представить, что в этот момент происходит с Кириу на другом конце Академии, и от этого затылок холодеет и покрывается липким потом. В песочных часах времени все меньше. Оно сыплется вниз по песчинке — неотвратимо. В любой момент может произойти обращение. Любой урок дневного класса может закончиться кровавой бойней. Канаме живет с ощущением, будто бежит наперегонки с судьбой. Если бог есть, то каждодневные уловки и хитрости Курана находятся на передовице газеты, которою бог читает по утрам за чашечкой кофе. Или в разделе анекдотов. Вечное спокойствие Канаме дает трещину. Нет, трещины, настоящие огромные пробоины. И в этих пробоинах плещется в густой темной крови то, что было давно забыто. Он хочет послать все куда подальше. Выждать, хищником затаившись в засаде, а когда Зеро, наконец, сломается, вырвать из груди его паршивое сердце. Разодрать безжизненное тело на куски, а утром, приняв ванну с пахучим мылом, явиться к Кроссу и с вежливой улыбкой сказать, что ничего не вышло. Что он пытался, правда. Искал ответы в древних вампирских книгах, в отчетах, в архивах Старейшин. Что была лишь одна возможность остановить падение Зеро до вампира класса «Е», но воспользоваться ей не смог бы даже он, чистокровный. Женщина, укусившая Кириу и убившая его родителей, пропала без вести. Никто не видел ее уже много лет. Это конец. Канаме представляет, как вытягивается лицо Кайена, когда он слышит о смерти приемного сына. Как бьется в истерике Юки, не веря, не желая верить… В смерть Зеро? В бессилие самого Курана? Он хочет послать все куда подальше. Но вместо этого половину ночи пишет длинное пространное письмо той, которая для всех давно умерла. Он продумывает план, разыгрывает воображаемую шахматную партию, в которой удастся сохранить все важные фигуры, не нарушив собственные планы. Минута за минутой он создает в своей голове несколько вариантов «правды». Настоящую не знает даже он сам. Не знает и не хочет знать. Я делаю это ради Юки. — Шепчет он самому себе, закрываясь в уборной сразу после завтрака. Настойчивый стук в дверь кого-то из дневных резонирует в черепной коробке. Куран до отказа выкручивает краны и погружает в прохладную воду подрагивающие руки. Затем массирует виски, промакивает лицо полотенцем и выходит. Улыбается, отсылая прочь напряженную Сэйрэн (только телохранительницы здесь не хватало!), подходит к столу и точным движением бросает в бокал кровяные таблетки. — Не рассчитал. — Коротко говорит он, выпивая жидкость залпом, и аристократы облегченно переводят дыхание. Одно простое действие может все объяснить. В конце недели, во время вечернего перехода к учебному корпусу, Куран ищет над головами студенток не Юки. Он находит глазами пепельные волосы Зеро, нанизывается, как рыба на крючок, на пронзительный взгляд. И непроизвольно выдыхает: все в порядке. Ругать себя за это нет ни сил, ни желания. Ему бы как следует обдумать всю чертовщину, что происходит в последнее время, о большем Канаме и не просит. Он подходит к Зеро и ровным, отстраненным голосом произносит: — Кириу-кун, как себя чувствуешь? Следи за собой. — Издеваешься? — Да. — Соглашается Канаме. Он не может понять, над кем именно. Несмотря на внешнее ледяное спокойствие, Зеро по-настоящему хреново. Это становится ясно уже через пару ночей, когда Канаме замечает его из окна башни, идущего в сторону ворот. Он не сразу узнает его: на Кириу нет школьной формы, только серое невзрачное пальто и такие же брюки. За спиной болтается походный мешок — полупустой. За время школьной жизни у Зеро скопилось совсем немного личных вещей. Он бредет к воротам с упрямством раненного зверя, который еще верит, что сможет скрыться от погони. Его лихорадит. Глаза горят алым. Этот блеск видно издалека — два огонька в кромешной темноте. Зеро уходит. Неспособный справится с собственными желаниями, он понимает, что скоро все закончится. Его убьют — если не вампиры, то кто-нибудь из охотников. Он идет подыхать где-то в городе, в одиночестве. Там он проберется в один из заброшенных домов на окраине и пустит себе пулю в лоб. И все. Никаких интриг. Никаких чистокровных. Никаких чудес. Нет. Куран ищет хотя бы одну причину, по которой Зеро должен остаться в Академии. Он приваливается плечом к стене, скрещивая руки на груди. Сдерживает накатившую внезапно панику: дикую смесь настоящего, подлинного страха и растерянности. И когда он почти решается открыть окно, чтобы помешать Кириу, на дорожку выскакивает Юки. Несется изо всех сил, чтобы через пару мгновений уткнуться Зеро в спину. Обхватывает обеими руками, прижимая к себе. Его Юки не дает Зеро уйти. Тянет назад, уговаривая, убеждая. В каждом ее движении нежность и привязанность, которых никогда не было по отношению к нему самому. Глаза Зеро темнеют. Теряют багряный блеск, становясь по-человечески мягкими. Преданными. Так Кириу смотрит только на нее. Куран отходит от окна и с силой бьет кулаком в стену. Он не любит драмы. Не любит чужих слез, страданий или мучений. Но еще больше он не любит, когда паршиво ему самому. 2. Когда Канаме кусает Луку в шею, он думает о гордости. О том, что такое гордость и откуда она берется. Гордость в его понимании где-то между чувством собственного достоинства и себялюбием. Слово «гордость» всегда написано каллиграфическим почерком с маленькой завитушкой над «д». Черными чернилами и между строчек. Гордость нельзя потрогать, но сразу становится понятно, есть она, или ее нет. У человека. У вампира. Даже у блохастой кошки. Канаме кусает Луку в шею, и ее густая кровь льется в открытый рот как из крана. Клыки впиваются в белую кожу, вязнут. Рвут мясо без жалости. Лука глухо бормочет что-то о хорошей регенерации, ее рука путается в волосах Канаме. Ощущение, будто пальцы Соэн — отдельные живые существа, бьющиеся в припадке. Канаме думает, что у Луки нет ни капли гордости; даже собственная кровь предает ее. Кровь рассказывает Курану о каждом потаенном желании. О вере, будто позволяя Канаме пить себя, она сможет его приворожить. Он пользуется этим, и ему не стыдно. Он не считает нужным раскрывать ей глаза на правду. Правда невыгодна им обоим. Для Соэн это — единственный способ быть ближе к нему. Канаме утоляет свою жажду. Симбиоз — не самая плохая основа для взаимоотношений. Их встречи редки — Куран свою меру знает. Его мало заботит то, что Луке всегда хочется большего. Мечты, страдания, горькие слезы в уборной, когда никто не видит. Планы, первоклассные наряды, дорогая парфюмерия и прочая ерунда не касаются Курана Канаме. Он удовлетворяет свои потребности, и Лука ему подходит. В нужном месте. В нужное время. Спать с Соэн тоже не стыдно. Это мало отличается от любого другого важного для жизни процесса. Сон, пища, кровь, секс. Всего лишь жизненная необходимость. Пока не пришло время покинуть Академию, пока Юки слишком мала — у него нет выбора. У Луки на шее рана величиной со спелую сливу. Она неловко зажимает ее ладонью, и кровь стекает по ней вниз к локтю. Капает на грудь. Канаме лениво проводит пальцами вокруг набухшего соска, и Соэн едва заметно морщится. Ерзает, пытаясь устроиться поудобнее. Куран уверен, что кожа на внутренней стороне ее бедер красная и воспаленная от соприкосновения с грубой тканью брюк. Ему любопытно: до какой степени Лука способна изводить себя, лишь бы не вызвать его гнев. Он сдвигает руку левее и большим пальцем с силой надавливает ей на солнечное сплетение. — Ай! — Соэн виновато прикусывает губу. — Голова разболелась… Спать с Лукой — это как спать на столе в аудитории после трех суток бодрствования. Становится немного легче, если не учитывать ломоты во всем теле. — Тогда уходи. Она не уходит. Неловко шевелится, затем опускает голову, прижимаясь щекой к его груди. Сердце Канаме бьется спокойно и размеренно, в такт дыханию. Все, что Лука слышит в двух словах, можно назвать «гимном разочарования». Он вздыхает, обрывая жалобный всхлип Соэн, и вновь заставляет ее сесть. Закрывает глаза, чтобы не видеть Луку, когда она вновь начинает двигаться на нем: послушная марионетка. Пытается представить другое лицо: мягкие завитки темных волос за ушами, румянец, улыбку. Канаме обхватывает талию Соэн, упирается пальцами в выступающие позвонки. Дергает на себя, прокусывая кожу на предплечье. Еще раз. Еще. Еще. Размазывает в воображении черты лица, вылепливая из них свою… Юки. Здесь, с ним. Его Юки: с ног до головы, с длинной худенькой шеей на которой нет никаких следов. Веки печет, будто в глазницах раскаленные угли. Тысяча огненных солнц. Этого мало. Этого недостаточно, чтобы заглушить стон Луки. Ее фальшивое удовольствие. Канаме нужно большее. — Куран-семпай! У изголовья дивана стоит Зеро. Выныривает из сумрака воображения так же, как и в реальности. Сначала Канаме слышит его голос. Потом видит. Рядом, в полушаге. И это приводит в восторг. До дрожи, до невыносимого пожара внизу живота: так ярко, что рискуешь стать пеплом. Мысли в голове сбиваются в кучу — свалка, ненужный мусор. Абсолютная свобода. Канаме даже не успевает подумать о том, что по-настоящему стремно — представлять все это. Вскидывает руку, хватая Зеро за мятый, развязанный галстук. Глаза в глаза. Быстрее. Ближе. — Смотри. — Шепчет он пересохшими губами. Накручивает на ладонь жесткую ткань, заставляя Зеро повернуть голову. — Смотри. Она — моя! Канаме пьет эмоции с призрачного лица Зеро так, как только что пил чужую кровь: жадными глотками, захлебываясь. Слышит сбитое дыхание, крик ярости, застрявший в горле. Радужки Кириу светятся в темноте, он впервые обращает внимание на их цвет: неправильный, странно-сиреневый. Или он заметил это когда-то раньше? У Зеро взгляд мстителя. Того, кто смог бы победить, будь у него хотя бы один шанс из миллиона. Канаме проваливается в этот взгляд, в эту всепоглощающую ненависть, в чистое, кристальное презрение. Галстук Зеро режет кожу. Канаме чувствует это. Чувствует. Чувствует. Чувствует. Выгибает спину до хруста позвонков и кончает так, будто это первый раз в его жизни. До гребаного звона в ушах. Словно его выкинули из окна небоскреба, и это тот самый момент, когда вся жизнь пролетает перед глазами. Секунда длиною в вечность. — Канаме-сама?.. Когда Куран разлепляет веки, на секунду ему кажется странным, что Лука здесь. Что она была здесь все это время. Испуганная, она жмется у его ног, нервно скрещивая на груди руки. Левая от ключицы до запястья покрыта глубокими ранами. Кровь повсюду: на одежде, на бархатной обивке дивана. Волосы Луки, обычно идеально чистые и ухоженные, сейчас сбились в багряные сосульки. — Что? Канаме смотрит вбок, туда, где ему примерещился Кириу Зеро. На собственную ладонь, до сих пор сжимающую кисть для штор. Изрезанная кожа уже начала затягиваться, но боль до сих пор слишком сильна. Словно он и не отпускал Зеро. Словно он все еще держит его. Как хозяин держит пса на поводке. — С кем вы говорили, Канаме-сама?.. Он поднимается с дивана, застегивая брюки. — Убирайся. — Канаме… — Вон. Куран садится в кресло и смотрит на то, как Лука пытается надеть на себя ночную рубашку. Пальцы соскальзывают, промахиваясь мимо пуговиц на вороте. — Не думайте обо мне. — Сипло произносит она. — Раны заживут очень быстро. Когда Соэн, наконец, выметается из комнаты, Куран позволяет себе откинуться на спинку кресла. Закрывает лицо, чувствуя кожей глубокие вмятины на ладони. Ему кажется, что Зеро все еще стоит за его спиной. Стоит и не собирается уходить.