Я всегда с тобой

18 декабря 1985 года

      Стив сидел на диване в гостиной, в куче обёрточной разноцветной бумаги. До рождественского сочельника оставалась всего неделя, и он старательно упаковывал подарки для внуков Пегги, для Марии и Говарда, не забывая про остальных друзей.       Он любил Рождество, и Джеймс всегда помогал ему в выборе и упаковке подарков, но сейчас он сидел один, а Баки был чем-то слишком занят, чтобы помочь. В последнее время их общение свелось к дежурным фразам и ссорам, а Стив, пользуясь тем, что Джеймс много времени проводит в Щ.И.Т.е, старался проводить это время дома, избегая лишней нервотрёпки.       Вздохнув, он завязал очередной бант и отложил коробку в сторону.       Баки сидел на кухне и заполнял очередной отчёт по прошедшей миссии, изредка сминая формы по протоколу и бросая их в мусорное ведро, стоящее у раковины. Он не мог сосредоточиться, потому что за стеной был Стив, а их общение, то, каким оно было раньше, сдулось и превратилось во что-то едва ли съедобное и поддающееся логике. Когда-то давно он мог с уверенностью сказать, что в глазах Стива есть любовь к нему, но после того, как младший Старк превратился в пятнадцатилетнего красавца, флиртующего со всем живым, делая это у них на глазах, всё изменилось.       Особенно в последние месяцы. От него не укрылось то, с каким трепетом Стив начал относиться к мальчишке, как часто он уходит из дома, только чтобы побыть с ним, а после возвращения прячет глаза. Да, Джеймс, кажется, начал понимать, куда дует ветер, и был бы более чем уверен в этом, если бы не то пятнышко на шее Старка, которое он увидел ещё год назад.       Поцелуй Ангела. Эта деталь не давала ему покоя, и пусть он знал, что такое встречается реже чем на миллион, а у Стива совершенно чистое тело, не считая нескольких родинок на шее и в особо интимном месте на внутренней стороне левого бедра, он бы переживал ещё больше. Да только вот Роджерс не понимал того, куда их ведёт эта косая тропка. Мальчишка вырастет, найдёт себе пару, предложенную самим Богом и всей Вселенной, а Стив останется ни с чем, только с разбитыми мечтами, поработившей его страстью и с пустыми от бессилия руками. Да и вообще… что малец может дать ему? Ничего, кроме молодого тела.       Эти мысли донимали его, и он часто выходил из себя, не зная даже, как вернуть всё то, что они потратили и растратили глупыми ссорами. Больно было до тошноты, а сердце стонало, обливаемое кровью из-за того, что с каждым днём он упускал шанс вернуть всё к обратному.       Тяжко вздохнув, Баки поднялся из-за стола и зашёл в гостиную, окидывая взглядом подарки и огромное количество обёрточной бумаги.       — Хей, как ты… тут? — спросил он, подходя ближе, и, присев рядом с ним, упёрся плечом в плечо, следя за пальцами любовника. Наверное, уже бывшего любовника, потому что вспомнить, когда у них была близость… не представлялось возможным. — Может… я могу помочь тебе?       — Нет, я… почти закончил, — ответил Стив, отстраняясь уже по привычке.       С тех пор как он понял, какие именно чувства испытывает к Тони, находиться рядом с Джеймсом становилось с каждым днём всё труднее. Вина и совесть грызли его, но разорвать отношения, длившиеся столько лет… было невыносимо сложно. Он должен был попытаться всё наладить, так было бы проще, безопаснее, так было бы лучше для всех, но, следуемый всегда зову сердца, он не мог заставить себя перестать любить Тони.       Быть может, если бы у них с Баки всё было хорошо ещё давно, была семья, полный дом детей, то, возможно, он не привязался к мальчику так сильно и всего этого можно было бы избежать, но… теперь бессмысленно предполагать. Они оба старательно портили отношения на протяжении многих лет, и сейчас всё, что удерживало Стива от шага в пропасть — это понимание, что они с Баки, как бы там ни было, семья. Пусть больше друзья, чем любовники, пусть страсть ушла, а сердце горит другим, он слишком серьёзно относился к долгу и ответственности. Возможно, сейчас даже во вред себе.       Баки постарался взять себя в руки, как только Стив отстранился. Неужели ему настолько противно находиться рядом? Так не должно быть, совсем нет, просто нужно… нужно опять вывернуть на верную дорожку, заставить Роджерса увидеть в нём желанное и постараться наладить давно забытое. Любовь всё ещё грела сердце, и пусть он понимал, что она греет только его, он не мог позволить себе не попытаться, теперь уже зная, что во многом и сам виноват. Если уж смотреть правде в лицо, он был виной тому, что происходило сейчас.       — Стив… — прошептал Баки, касаясь пальцами его ладони, ведя вверх по предплечью, и подался вперёд, целуя за ухом, скользя губами по интимной зоне, вдыхая в себя такой нужный аромат человека, ломающего все замки столько лет. — Давай… попробуем, — добавил он, железной рукой оттягивая воротник футболки, чтобы покрыть поцелуями плечо.       — Бак, это не… — Стив хотел возразить, но сердце защемило отчего-то сильно и больно.       Они всё потеряли — друг друга, каждый себя вместе и по отдельности, они потеряли и были сами виноваты в этом.       Его терзали мысли о запретном, о Тони, о котором лучше не думать, потому что никогда ничего между ними не будет, только разочарование… и им просто не позволят быть вместе. А здесь его Джеймс, его Баки, и стоит только согласиться, и, может быть, это поможет, пусть ненадолго, отвлечься от желаний, разрывающих на части.       Он стоял на распутье. С одной стороны, было запретное, но такое сильное, горячее, с другой — знакомое, родное, но уже пустое, прохладное, изученное. И, кажется, оно уже не могло вспыхнуть.       — Это то самое, это — ты и я, это — мы вместе, — выдохнул жарко Баки, покрывая влажными поцелуями шею, уже поглаживая ладонью бедро, обтянутое тканью домашних штанов. В глазах у него темнело от одной только мысли получить то, что, возможно, вернёт им всё, и он не хотел останавливаться. — Давай… как раньше, мир для двоих. — Шёпот, густой и дурманящий, будоражил сознание обоих, дыхание стало частым и прерывистым, а ладонь накрыла едва вздувшуюся ширинку.       — Может… может, мы поговорим? — Да, Джеймс знал его тело лучше него самого, знал, куда надавить, чтобы добиться той самой реакции, но если они хотят попытаться всё вернуть, то начинать стоит явно не с секса.       — Расслабься, — настойчиво сказал Баки, уже не размениваясь на нежности, грубо сжимая член через штаны, прикусывая зубами кожу на шее, тихо рыча, не готовый делить СВОЁ с кем-то чужим. Но только он хотел добавить что-то ещё, как увидел на его шее… тёмное пятнышко в форме маленького летнего мотылька. Он замер, а тишину разбил устрашающе громкий звонок телефона, перебивший всё, что могло бы случиться.       — Извини, — и если секунду назад Стив думал, что всё ещё можно наладить, если они поговорят, то после взгляда на Джеймса, в глазах которого сверкала только похоть, надежды уже не было.       Он поднялся с дивана, выискивая глазами вечно заброшенную куда-то телефонную трубку, и, наконец найдя её, нажал на ответ.       — Стив? Это я… Тони, — очень тихо раздалось из трубки, а потом мальчишка закашлялся сухим и натужным кашлем. — Не хочешь… прийти ко мне? Я… я лежу вот и болею, а дома никого нет, и просто… Приходи ко мне? — он почему-то чувствовал, что надо, просто жизненно необходимо увидеть капитана сейчас, вот прямо сию же секунду, но точно знал, что дорога займёт как минимум пятнадцать минут, а если по пробкам, то и все полчаса, но это никак не умаляло его желания. Совсем неясного, ведь он хотел валяться в постели и спать как минимум сутки, но… — Я… очень соскучился по тебе, — прошептал он.       По взгляду Баки Стив понял, что если сейчас он уйдёт, то это будет той самой точкой невозврата, после которой они уже не смогут делать вид, что всё хорошо и это лишь временные трудности.       Но сердце тянулось к Тони, которому сейчас он был необходим, и как он мог не согласиться и не приехать, когда всё внутри трепетало от желания увидеть, обнять, сделать хоть что-то, чтобы унять постоянную непрекращающуюся тягу, что сводила с ума.       — Я приду, — тихо ответил он, принимая все последствия этого решения. — Я приду.       Тони устало, но тем не менее счастливо выдохнул: «Я жду» — и повесил трубку. А Баки, до сих пор не способный выдавить из себя хоть слово, шокированный тем, что увидел на ранее чистой коже своего Стива, наконец понял — борьба бессмысленна, и стёр дрожащей рукой скатившуюся по щеке слезу, стеклянным взглядом смотря на Роджерса. Сердце, его сердце вдруг разбилось, как ему показалось, от ощутимой в груди боли, а злость затопила сознание. Он ещё не знал, что предпримет, но должен был… обязан был не дать сделать то, что Стив хотел сделать. Только не так — уходя от него, бросая одного в этом месте, в городе, в мире.       — Я… понял, — выдохнул он и, поднявшись на ноги, скрылся на кухне, тихо прикрывая за собой дверь. — Я понял. Понял слишком поздно. — Шёпот, разнёсшийся по вдруг опустевшему и больше не уютному помещению, заставил Барнса задохнуться от бессильной злости на себя.       Стив опустил трубку на стол, бесцветным взглядом провожая Баки. Это было больно. Не то, что произошло именно сейчас, а то, что происходило изо дня в день, на протяжении многих лет. Он не мог сказать, что не старался. Он пытался, он просил, он говорил, а теперь уже не разобрать, где его вина, а где вина Джеймса.       — Прости меня, я так не могу, — сказал он, почему-то зная, что Баки его услышит.       Через десять минут раздался хлопок входной двери.

***

      За окнами уже спустились сумерки, когда Тони в очередной раз повернулся на бок, вглядываясь на улицу, пытаясь посчитать, сколько времени прошло после звонка Стиву. Он, наверное, потерялся в бреду, и полчаса казались ему целой бесконечностью, ведь желание, зудящее под кожей, в каждой клеточке тела, бегущее огненной кровью по венам, так сильно душило его, что он в самом деле начал волноваться, что капитан пообещал… а в итоге не придёт.       Скидывая всё на своё общее состояние, Тони глянул на наручные часы, только сейчас их заметив на столике возле кровати, и тихо вздохнул. Нет, Стив спешит, наверняка он просто застрял в пробке или зашёл в магазин, чтобы купить твинки, а может, и апельсиновый сок. Ведь капитан был заботливым, сильным, именно тем, кто требовался — таким по-своему особенным, правильным и вообще… чудесным человеком.       — Хах… ты как девчонка, — хрипло фыркнул Тони, потягиваясь на кровати, поправляя сползшую с плеча бесформенную домашнюю майку.       И, если быть честным с самим собой, он так и думал. Не в том смысле, что у него нет яиц и он не может сказать кому-то «стоп», а что рядом со Стивом, именно с ним, он будет снизу. Не из-за того, что он рос на его глазах, а Капитан Америка был авторитетом, а потому, что Тони хотел быть для него всем, между тем не теряя своего мужского начала. И пусть это странно и неестественно для мальчиков его возраста, он готов был выгнуть спину, подставляясь под чужие тёплые ладони, с силой заскользившие бы по его влажной коже из-за лихорадочного жара и внутреннего желания.       Когда-то давно он думал, что будет давать всем таким образом, но оказалось, что он просто не готов перейти черту с кем-то другим. Тони не мог верить кому-то настолько безоговорочно, как верил Стиву и его искреннему желанию защитить от боли. И это делало огромный плюс их отношениям, на данное время застывшим. Благо, у Старка было много вариантов того, как заставить его капитана посмотреть на него другим взглядом и выдать всю, совершенно всю подноготную.       Успев задремать, он услышал, как внизу тихонько закрылась входная дверь. Ох, Стив даже не забыл про свой запасной ключ. Прикинувшись спящим, Тони повернулся на другой бок, упираясь взглядом в стену, ведя покатым гладким плечом, и приоткрыл одеяло, в выгодном свете выставляя обнажённые и бронзой загорелые от ступнёй до бёдер ноги, и слегка задрал майку, чтобы можно было увидеть совсем крохотный кусочек упругой и сочной ягодицы, которая у нормального человека вызвала бы жутчайший голод. Но вот со Стивом… нельзя быть ни в чём уверенным. Затаив дыхание, он прикрыл глаза, считая удары бешено колотящегося сердца и шаги по лестнице, звучавшие у него в голове словно в унисон.       Стив открыл дверь спальни, прошёл внутрь, зашуршал пакетом, и по всей комнате разнёсся запах Рождества — мандаринов и горячего слабоалкогольного пряного глинтвейна.       Не мог он прийти с пустыми руками, притащив ещё кучу конфет, шоколадные батончики и, конечно же, фрукты. Всё, чтобы только его мальчик поправлялся.       Он не ожидал увидеть Тони спящим, но теперь старался двигаться как можно тише, выкрасть несколько драгоценных минут, чтобы просто смотреть, чувствуя, как сердце наполняется нежностью, начинает сильно гореть, а дыхание сбивается с ритма.       Осторожно присев на кровать, Стив потянулся к нему, невесомо, едва-едва коснулся волос, скользнул ладонью вдоль позвоночника по одеялу, позволяя себе задержаться взглядом на обнажённых ногах. Как красив был Тони, как хорошо сложен, и даже не до конца сформировавшееся тело было уже прекрасно.       Дыша сквозь приоткрытые губы, Стив пробежался пальцами по бедру, запоминая каждый дюйм бархатистой кожи, желая всего Тони, всего без остатка, его тело, его душу, его сердце и разум… Чтобы мальчик хотел и его, горя так же сильно, чтобы он выгибался в его руках, принимая всё-всё, что он мог дать ему.       Постыдные, слепые, запретные мысли.       Тони затаил дыхание, позволяя касаться себя, наслаждаясь прохладой желанных ладоней, немного мозолистых и огрубевших пальцев, и, кажется, умирал и возрождался снова и снова, буквально ощущая кожей полуобнажённого тела, как вскипает кровь в другом, чужом, но изученном, мощном и сильном человеке, таком нужном в заветных мечтах. Если шевельнётся, пиши пропало, но так хотелось сильнее и больше, чтобы ощутить все прелести этого самого огня, что мог дать ему Стив… Стив — лучший друг; Стив — капитан; Стив— до безобразия красивый; Стив, по правилам старших и младших, защитник; и просто Стив, который ни то и ни другое, тот, который где-то в душе, в сердце, в глазах и дыхании… Стив… Стив…       Мурашки побежали по коже, обхватывая узкие щиколотки, голени и изгиб бесстыдно выставленных напоказ бёдер.       — Мой мальчик… — прошептал Стив, чувствуя, как тяжелеет дыхание и как касаться хочется сильнее и больше.       Остановиться, нужно… остановиться. Иначе он просто не сможет находиться рядом, не сможет смотреть в глаза и скрывать, как хочет Тони до ярких звёздочек, до бесконечности сильно.       Одно прикосновение, всего одно, а потом он укроет малыша и ляжет рядом.       Пальцы исчезли, а вместо них широкая ладонь легла на гладкое, юношеское бедро. Стив прикусил губу.       Медленно, словно в замедленной съёмке, заложенной в нём инстинктами мужчины и первобытного зверя, преодолевшего эволюцию, Тони подался пахом вперёд, с ужасом понимая, что задыхается от накативших на него эмоций и того, что последовало после жаркого выдоха…       — А-ахх… — с лихвой хватило, чтобы понять, как сильно он реагирует на простое, совершенно простое, но интимное касание.       От этого звука Стива тряхнуло с такой силой, что против воли, сам не понимая, что творит, он стиснул бедро мальчика сильнее, пытаясь бороться с туманом перед глазами.       — Тони… — Прошла минута… или вечность, когда он наконец убрал руку, сразу же накрывая его одеялом?       Сгорая оттого, что не смог справиться с собой, действуя по наитию, позволяя инстинктам пусть и на короткое мгновение, но взять верх, он отвёл взгляд, желая провалиться на месте.       Тони не поворачивался, задыхаясь из-за сгустившегося воздуха, сходя с ума от желания, обоюдного, открытого, а касание к коже бедра будто выжгло его досуха, оставило рубец, ожог, и он всегда будет помнить этот момент. Судорожно вдохнув и выдохнув, он завёл руку за спину и, на ощупь найдя тёплую, крупную, сильную ладонь Стива, жмурясь, боясь всего мира в этот момент, потянул его на себя, заставляя обнять и прижаться всем телом.       — Обними… обними меня, — прошептал он почти беззвучно, пленённый своими мечтами.       Стиву не нужно было повторять дважды. Он не мог сопротивляться долго, не мог не послушаться, мгновенно оказываясь рядом, вжимаясь в тёплый и мягкий кокон одеяла, обхватывая Тони, с силой прижимая к себе, чувствуя, как рябит перед глазами.       Это было сильнее его. Сильнее всего, с чем он когда-либо сталкивался. Желание открыться и взять горело и выжигало руны в его сердце, но рассудок ещё не до конца потерялся в этом мареве из смеси страсти, нежности и безумной, необходимой любви.       И вот бывает так, что время вдруг замирает, люди останавливаются на бегу, а планета перестаёт вращаться. Так бывает, когда умираешь, когда боишься, когда достигаешь цели или когда кто-то слишком важный делает короткий недошаг тебе на встречу, так и сейчас. Даже воздух застыл, переставая циркулировать в лёгких, пылинки перестали виться вокруг них, а сумерки вдруг стали глубокими и тёмными, без капли света.       Тони молчал, поражённый уже второй раз в своей жизни, насколько могут быть сильны обыкновенные вещи, исходящие от души. Объятие сильных рук, прикосновение ладоней, тех, что он знал столько лет, снова были новыми, необъяснимыми и наверняка трагичными, потому что это нехорошо — предаться власти чего-то внутреннего, забывая о нормах.       Но ему было всё равно. Кожа горела, покрываясь бисеринками пота, в паху звенело от острого, прошибающего по позвоночнику желания, губы сохли, и только запах, нерушимость, воля капитана держали на плаву.       — Давай… — бери, хотел сказать Старк, но воздуха не хватило, и только руки, ещё функционирующие, живущие будто отдельно от тела, отодвинули одеяло, давая волю прикоснуться к гибкому телу в тепле, в защитном коконе от чужих глаз, чтобы даже ни один из вымышленных Богов не смог коснуться их взглядом через плотное и жаркое одеяло, обнявшее обоих. — Крепче.       Словно безумный, Стив подчинился, обнимая крепче, прижимая сильнее, наивно полагая, что всё ещё держит себя под контролем и что всё это… не выходит за границы дозволенного.       В комнате было жарко, воздуха не хватало, но он даже не думал отодвигаться, невесомо касаясь губами макушки Тони.       Безумие. Одно на двоих.       Тони зашевелился, одеяло сползло, обнажая хрупкую шею, на которую сразу же упал взгляд Стива. И в этот миг он понял, что мир разваливается на тысячи острых обломков, замечая пятнышко на шее Тони. То самое, о котором ходили легенды. То самое, о котором когда-то давно они разговаривали с Баки, досадуя, что у них нет таких. Поцелуй Ангела. Предназначение. Его мальчик… кому-то предназначен самой судьбой.       — Как… как давно у тебя это… пятно? — побелевшими губами прошептал он, касаясь метки на шее.       Тони нетерпеливо заёрзал, втискиваясь в жаркое тело позади себя, сплетая пальцы с пальцами, и тяжко выдохнул, в первую секунду не совсем понимая, о чём говорит Стив. Пятно? Давно ли оно? Нет, наверное… лет с тринадцати, может, четырнадцати. Оно не было страшным, поэтому он не обращал никакого внимания на эту фигню, да и никто не замечал его и не спрашивал, чтобы он отвечал.       — Ну… оно лет с четырнадцати, — просипел он немного испуганно, лаская свою быстро вздымающуюся грудь ладонью капитана, несмело ведя ей вниз по животу, давая прощупать себя всего, уже в самом деле не соображая, что это в открытую, что сейчас это для них дозволено и можно не бояться.       С четырнадцати… Сейчас мысли Стива лихорадочно метались в поисках того, кто мог…       — Колин? Ты с ним… ты был с ним… близок? — рыкнул он, переставая на какое-то мгновение контролировать себя, стискивая ладонь на груди Тони, дыша тяжело, пытаясь справиться с собой, но ревность была настолько сильна, что не давала мыслить ясно.       — Я… — Тони почувствовал боль в груди от слишком сильного прикосновения и зажмурился, не зная, как сказать правду, чтобы при этом не выглядеть лгуном, делающим всё для того, чтобы Стив заметил его и стал тем самым первым, о котором сам Стив всегда говорил. — Нет… у меня не было с ним ничего, совсем ничего, — выдохнул он, пытаясь ослабить хватку на себе, чтобы… чтобы вновь было хорошо, а не больно.       Стив выдохнул, расслабляя руку, неловко пытаясь приласкать Тони, будто бы извиняясь за причинённую боль.       Не Колин. Но кто тогда? Если оно появилось не с рождения, а много позже, значит, мальчик испытал какое-то эмоциональное потрясение или встретил этого человека… что предназначен ему. Но кто? Стив точно был уверен, что у него… Но если…       — Дай мне минуту. Я сейчас, — пробормотал он, вскакивая с постели, быстрым шагом направляясь в ванную.       Как только дверь захлопнулась, Стив стянул с себя мягкий свитер, а потом и рубашку, начиная лихорадочно осматривать своё тело. Это было глупо. Глупо и очень самонадеянно думать, что они могут… что у них есть шанс… Глупо. Такое случается редко, а может быть, это и вовсе миф, и…       Он замер, потрясённо смотря через плечо на пятнышко, находившееся чуть ниже затылка. Точь-в-точь, как у Тони. Как у… Тони. У них обоих.       Бежать некуда. И эта тяга, лишающая рассудка, и любовь с самого первого взгляда… Всё было решено, кажется, уже давно, но только сейчас проявились знаки.       Застёгивая рубашку, Стив тяжело дышал, не зная, что теперь делать. Он не имел права решать за них обоих, чего не скажешь о Говарде. Старку-старшему не объяснишь про притяжение душ, он швырнёт в лицо все эти «фальшивые сказочки» и никогда не разрешит Тони… выбрать свой путь. Потому что компания, наследники, имя. Стив мог бы бороться, если бы Тони был старше. Если бы понимал, что происходит и чем всё это ему грозит. Но он ещё ребёнок, а метки… не определяющий фактор. Стив не может позволить себе загубить жизнь мальчика, поставить под удар его будущее, потому что споры с отцом не доведут до добра. Нужно… что-то придумать, как-то отстраниться, взять себя в руки, иначе он сдастся, не в силах спорить с судьбой.       В смешанных чувствах он вышел из ванной и снова лёг рядом, обнимая и утыкаясь носом в шею Тони. Пожалуйста. Один день. Сегодня можно, только сегодня. Насладиться близостью, а потом… решить, что делать дальше.       Тони, успевший не на шутку запаниковать, перевернулся на другой бок и прильнул к Стиву с новой силой. Он забросил левую ногу на его бедро и обнял одной рукой за шею, а второй за талию, пытаясь взобраться на него, чтобы ощутить больше тепла, больше вкуса, больше запаха. Он не делал чего-то дурного, просто… у него так крепко стояло, зудя раздражением в крестце, что не притереться о тело, обтянутое в дурацкую одежду, казалось просто кощунством. Он едва заметно повёл бёдрами, напряжённой головкой скользя по холодной пряжке ремня, и задрожал, будто задуваемый ветром парусник.       — Ты… это всё ты… — прохрипел он, стыдливо пряча лицо в изгибе плеча и шеи, иссушенными от жажды губами изучая мягкую кожу. — Ты ведь чувствуешь это… чувствуешь. Я знаю.       — Тони… нельзя… — это всё, что смог выдавить Стив, который, конечно же, всё чувствовал, только, в отличие от мальчика, это было слишком осознанно и слишком… долго кипело внутри.       Стив не просто хотел его. Это было большее, намного большее. Его мальчик, его сокровище, самый лучший, любимый малыш извивался под его руками, и это доводило до дрожи, до звёзд перед глазами. Сколько он продержится вот так, сдерживая себя, не начиная действовать в ответ, он не знал, поэтому ловил минуты близости жадно, всего лишь позволяя себе обнимать Тони, вдыхать его запах, быть рядом в эту минуту.       — Коснись меня… — умоляюще прошептал Тони, не способный больше мыслить здраво, только чувствовать и утопать в чужом тепле. — Коснись… меня везде… — он задыхался своими словами, вылетающими без стыда и страха так откровенно, двигаясь медленно, пытаясь распознать в шуме собственного дыхания и биения сердца реакцию тела капитана, чтобы понять, как ему нравится.       — Что же ты… что же ты делаешь… — простонал Стив, снова идя на сделку с совестью, позволяя ещё одну уступку, не для себя — для мальчика, которому нужны были прикосновения.       Он просунул ладони под футболку Тони, касаясь разгорячённой кожи, потирая большими пальцами ключичные впадинки, скользя ниже, обводя пальцами пупок. Ни одного лишнего движения, ни одного непозволительного жеста, не ниже, только здесь, ласково погладить по груди и животу, чуть царапнув поясницу ногтями другой руки.       Стива самого трясло от возбуждения, но он не мог перейти черту, не здесь и не сейчас, не так.       Тони заскулил, захныкал, всхлипнул, впиваясь губами, зубами в кожу на его шее, оставляя след лишь на мгновение. Он прогнулся в тугую и гибкую дугу, сильнее притягивая Стива к себе, заставляя хотеть, сгорать, сходить с ума рядом с собой, путаться в паутине ощущений, первых и новых, желанных, отчасти загадочных, совсем неожиданных. Он дрожал, был не собой, и, наверное, ему будет стыдно и вообще должно быть стыдно, но так хотелось губы-руки везде, чтобы только с ним и теперь… попробовав самую малость, остановиться было труднее всего.       — Ты… безобразно жесток… — обессиленно прошептал Тони, стискивая рубашку на его талии. — Несправедлив… совсем несправедлив ко мне.       — Не говори так… сейчас ты не понимаешь, но потом… потом поймёшь, почему… нельзя… — Стив чувствовал, что его надолго не хватит, потому как страсть, вырвавшаяся наружу, застилала глаза.       Но это было неправильно. Тони в бреду, под властью гормонов, но он-то, он взрослый человек, а не может контролировать собственное тело.       — Надо остановиться, Тони. Иначе… надо остановиться, — прошептал он, чуть отстраняясь, пытаясь сделать глубокий вдох, чтобы вернуть ясность мысли.       Оттого, что его отталкивают, Тони пришёл в себя, будто от когда-то давно полученной от Говарда оплеухи. Он обезумевше уставился на Стива, не веря… что он предложил себя, всего себя без остатка, а ему отказали. Отказали не так, как впервые отказали летом, а забрав что-то себе, пополнив запасы внутри и только потом послав. Он разочарованно, даже разозленно вздохнул и, поджав губы, оседлал Роджерса, скидывая с себя растянутую до безобразия майку.       На улице было темно, но света фонарей хватало, чтобы Стив увидел то, от чего отказывается.       Широкие плечи и бугрящиеся мышцами руки, мощная для столь юного возраста грудная клетка, тёмные торчащие соски, подрагивающие мышцы живота и прижимающийся к пупку член, дрожавший и желающий прикосновений, в щёлке которого блестела капелька возбуждения. Доступный, красивый, распутный своей молодостью, гибкий, сладкий, совсем ещё не опытный мальчишка знал, что следует показать, чтобы лишить рассудка, и пользовался этим себе в угоду.       — Не хочешь? — Губы Тони растянуло в едкой ухмылке, и он пополз выше, выгибая поясницу кошкой, выставляя попку, скользя членом по вздувшейся ширинке Стива, упёршись ладонями ему в грудь.       Этого хватило, чтобы Роджерс понял — ещё секунда и он больше не остановится. Не сможет. Не захочет останавливаться. Возьмёт всё, что предлагают, заберёт себе, сделает своим, оставит тысячи отметин на юном теле, поставит СВОИ метки.       Ещё мгновение, и вот уже Тони лежал завёрнутый в одеяле, а Стив нависал над ним, сверля тёмными, почти чёрными глазами.       — Ты с огнём играешь, не понимаешь? Не следует этого делать, — он коснулся пятнышка на его шее, давя в себе тяжёлый вздох. — Не провоцируй, Тони. Я очень прошу. Не. Провоцируй.       У Тони в глазах застыла ненависть, за ней пошла обида и потом непринятие ситуации. Он задохнулся возмущением, своим бессилием и неумением взять то, что очень хочется. Сердце шально и быстро раскачивало в перевозбуждённом теле кровь, а злоба заставляла дрожать.       — Вали… отсюда, трус, — прошипел он, жмурясь, чтобы Стив не увидел набравшихся в глазах слёз. — Уходи.       — Ты поймёшь… потом. — Слова мальчика больно резанули сердце, но Стиву и правда следовало как можно быстрее уйти. — Я… — он хотел сказать ещё что-то, но, услышав, как внизу громко хлопнула дверь, быстро наклонился к Тони, оставляя влажный поцелуй на виске.       — Пожалуйста, съешь фрукты и… поправляйся, — уже приведя себя в порядок, сказал он, прежде чем выйти из комнаты и прикрыть дверь.       Спустившись по лестнице, он наткнулся на старшего Старка, взгляд которого не предвещал ничего хорошего.       Говард стряхнул с плеч снег, окидывая Стива проницательным взглядом. Руки его дрожали от плохо сдерживаемой злости и раздражения на то, что происходило у него за спиной. Губы дрогнули, и он прищурился. Несмотря на столь сильную и длительную дружбу с капитаном, ему было куда важнее будущее сына, компания и своё наследие, которое может оборваться из-за…       — Привет, — поздоровался он, вешая пальто на вешалку, а вешалку в шкаф. — Как дела? Хорошо… провёл время с моим сыном?       — Здравствуй, — ответил Стив, сразу замечая что-то неладное в тоне Говарда. — Принёс ему фрукты, конфеты… Я ещё помню, как это неприятно — болеть. Вот и… — он пожал плечами.       — Я тут… кое-что услышал и хочу спросить напрямую: что у тебя с моим сыном? — голос его снова изменился, становясь сугубо рабочим. — Что связывает… взрослого мужчину и малолетку, который не так давно признался в том, что ему нравятся… мальчики? Или… что может связывать мужчину, который уже больше полувека занимается правами секс-меньшинств и для широкого круга людей является активистом ЛГБТ? — Говард сделал короткий шаг, вглядываясь в Стива, пытаясь поймать то, что он услышал меньше часа назад.       — Ты в своём уме? — спокойно поинтересовался Стив, который умел быть непроницаемым тогда, когда того требовали обстоятельства. — Что может меня связывать с сыном своего друга, которого я знаю с рождения? И где, позволь спросить, ты это «кое-что» услышал? Прохожий, мимо проходящий, сказал? — он встретил взгляд Старка, чуть изгибая бровь.       Стыдно было. И виновато он себя тоже чувствовал, учитывая то, что произошло буквально пять минут назад. Но… он остановился. Он бы не стал… Нет. И в следующий раз удержится. И снова, и снова. Потому что Тони слишком дорог. Потому что знает, что с Говардом спорить бесполезно. Удержится. И не даст Тони совершить глупость.       Уверенный в своей правоте, уже давно подозревающий неладное в отношениях этих двоих, Говард полыхнул взглядом и подошёл к Стиву вплотную, втягивая его запах в себя. Он был терпелив, но ещё он добивался своего любой ценой. И если Капитан Америка, да хоть сам президент вдруг решился перейти ему дорожку, он будет действовать. Пусть у них с Тони были довольно сложные отношения, рисковать наследием и фамилией они оба не имели никакого права.       — Наверное, тебе следует уехать. Месяц, два, а то и все полгода — на данное время это оптимальный вариант для всех нас, — заявил Говард спокойно, сжимая подрагивающие пальцы в кулак. — И… я прошу тебя, пока что как твой друг, оставь… моего сына в покое. Слухи в нашей среде слишком быстро распространяются, и не будь я слеп в отношении собственного ребёнка, обратил бы на них внимание чуть раньше.       — Ты понимаешь, о чём говоришь? — Стив, конечно, предполагал, что Говарда будет сложно убедить, но не думал, что всё настолько… плохо. — Я люблю его, но я бы никогда не… не сделал ничего, что могло бы ему навредить, — и здесь он не лгал. — Не поделишься, кто надоумил тебя на всё это?       — Я прошу тебя по-хорошему, Стив, — повторил Говард, не собираясь раскрывать свои источники. — Тебе следует уехать. Горячая точка, благо, таких сейчас навалом, или спокойная миссия. Завтра приходи на работу, я помогу тебе выбрать, — он отошёл от Роджерса к небольшому бару в гостиной и наполнил бокал виски. — Меня… мало волнует, насколько сильно ты его любишь и на что ты бы мог пойти ради него, но даже у меня есть мозги, чтобы сопоставить некоторые вещи и убедиться в правоте слухов.       — Горячая точка, значит… Миссия, — прищурился Стив, в какой-то миг становясь не Стивом, другом семьи Старк, а капитаном Роджерсом, тем, кем он всегда, по сути, и являлся. — Я давно вышел из того возраста, когда за меня решали мою жизнь, по долгу службы или нет. Миссию он мне предлагает! В ссылку отправляешь за общение с твоим сыном? А ты его спросил? Чего он хочет? Когда-нибудь спрашивал? Не в отношении меня — вообще? А сейчас ты обвиняешь меня в домогательстве и хочешь отправить чёрт-те куда? — он ни разу не повысил голос, но в тоне ясно была слышна сдерживаемая злость.       И это говорил его друг, человек, которого он знает почти всю свою жизнь.       — Ты, когда на катке с ним тискался, о чём думал? Что люди слепые? Что деньги даже для богатых не имеют значения? Я так скажу тебе: ты всегда, в любой ситуации был мне другом и остаёшься им, но допустить… ваших отношений или какой-то там связи — да к чёрту! Я не позволю тебе прикоснуться к нему так… Не позволю, и, если для этого мне нужно будет лечь костьми… поверь, я лягу, — Говард говорил это вполне осмысленно, несмотря на злость, кипевшую внутри, и понимал, что точка в их отношениях очень близка, если они не придут к общему сию же секунду. — И не смей мне говорить о том, как я вёл себя с Тони, конечно, ведь тебе это яснее ясного, всю жизнь ты был рядом, а теперь тебе оказалось мало поддержки, и ты решил запудрить мозги несмышлёного подростка сказками о любви? Тьфу, — он сделал большой глоток и с грохотом опустил стакан на стол. — Не хочешь миссию, пиши заявление об отставке, уезжай из города, и разойдёмся миром, избегая давно назревающего конфликта.       — Ты как всегда пытаешься решить всё за всех, Говард, — Стив разочарованно передёрнул плечами. — Но ты не знаешь своего сына, не знаешь, к чему он стремится и чего хочет. И, что ещё печальнее, не хочешь знать, пытаясь навязать свои идеи и мысли. Я много раз просил тебя быть внимательнее, быть рядом, тогда нужен был не я, а ты, но всё было без толку, а теперь ты рушишь не только моё с ним общение, но и нашу дружбу, которой уже немерено лет. — На лице его отразилась боль и сожаление, что всё происходит именно так, что Старк упрямый, словно баран, и не отступится от своих слов, а переубеждать его… — Но если для тебя всё так, то я уйду. Я достаточно сделал для Щ.И.Т.а, и пусть он мне дорог так же, как тебе или Пег, я уйду, потому что не могу смотреть, как ты ломаешь жизнь Тони. Прислушайся к нему, пойми его, не прогибай под себя, под громкое имя. Он не простит потом. А мне терять нечего. Только дружбу, которую я ценил. — И Тони.       Он потеряет Тони. Но, может быть, так будет лучше.       Развернувшись, Стив направился в коридор, чтобы одеться и уйти из этого дома.       Говард подавил в себе тяжёлый вздох, задушенный сокрытой за годами болью, грустью и тоской по безвозвратно утерянному времени. Он сделал короткий шаг и сам себя осадил — пусть уходит, так будет лучше для всех, для него, для Стива, для Тони.       — Я не хотел… чтобы так было, — признал он свою вину, всё то, что терзало сердце столько лет, и поджал губы. — Мне… не нравится это решение, но иначе никак не получается. Это… погубит вас обоих. Погубит меня, погубит будущее, настоящее, а с ним и прошлое. Надеюсь, время… поможет.       — Слушай, я… — Стив накинул пальто, но уйти просто вот так, не попытавшись ничего сделать, не мог. — Я понимаю, что тобой движет. Правда, понимаю. Я могу уехать, но… бывают такие ситуации, над которыми время не властно. Рано или поздно Тони поймёт, и… я не знаю, Говард. Обещаю, что не сделаю ничего, что повредило бы будущему твоего сына, но если он сам решит что-то сделать… — он не был мастером завуалированных объяснений, но должен был попытаться каким-то образом, не напрямую сказать Старку, что он не станет преследовать Тони или делать что-то, что может негативно сказаться на его жизни. Но если вдруг время не поможет им обоим… тут он бессилен.       — Я слишком стар, Стив, Тони слишком молод, пусть… время поможет нам всем, — немного стыдливо закончил Говард, понимая, что имеет в виду Стив, но пока ещё даже не догадываясь о том, какие силы связывают сына и хорошего друга. — Надеюсь, что ты… не станешь злиться на меня, в любом случае я твой друг.       — Я знаю. А ты мой друг, и… вы моя семья. Вне зависимости от всего происходящего, — кивнув на прощание, Стив вышел из дома, попадая под ледяной поток ветра со снегом.       Кажется, в Нью-Йорк наконец пришла настоящая зима.