Я всегда с тобой

12 июня 1989 года

      Весна давно кончилась, лето уже как две недели правило на улицах Нью-Йорка, разукрашивая все скверы в яркие оттенки летних цветов. В конце января был выбран сорок первый президент США, республиканец Джордж Герберт Буш, отец Буша-младшего, международная политика которого была отмечена высоко, благодаря падению Берлинской стены. Несмотря на критику многих за отсутствие ораторских качеств по сравнению с Рейганом, прошлым президентом, он прочитал яркую речь на съезде Республиканской партии в 1988 году, за которой следили все Штаты без исключения, а потом её растащили на цитаты.       Речь, известная как «Тысяча красок света», описывала видение Бушем Америки: он поддержал Клятву верности флагу США, школьную молитву, смертную казнь, право на владение оружием и своё неприятие абортов. Речь на съезде содержала известную клятву Буша: «Читайте по моим губам: нет новым налогам». Тогда он боролся с кандидатом в президенты Майклом Дукакисом. Буш критиковал оппонента за загрязнение Бостонской бухты, как губернатора Массачусетса и также говорил о том, что Дукакис противился закону, который требовал, чтобы все кандидаты говорили Клятву верности флагу США, тему, хорошо освещённую в речи Буша.       Безусловное неприятие Дукакисом Клятвы верности флагу США привело к провокационному вопросу в ходе президентских дебатов. Модератор Бернард Шоу спросил Дукакиса гипотетически, поддержит ли он смертную казнь, если его жена Китти была бы изнасилована и убита. Дукакис ответил, что нет, так же, как реклама Вилли Хортона, что дало вклад в его характеристику Бушем как «снисходительному к правонарушениям». Во время их компании как раз случился скандал, связанный с обнародованием данных о задействованных в кампании нацистских лидерах — эмигрантах из стран, бывших союзниками Германии во Второй мировой войне.       К слову сказать, США всё поднимались вверх, а СССР всё тянулся вниз, уже в начале восемьдесят девятого года пахло полнейшим развалом Союза, что многих не могло не радовать. Но главные изменения происходили в моде, музыке и кино. Мир книг потряс Габриэль Гарсиа Маркес с шедевром «Любовь во время чумы», Тони Моррисон со своей «Возлюбленной» и Салман Рушди с «Детьми полуночи». В восемьдесят шестом году США ударил как гром среди ясного неба фильм Оливера Стоуна «Взвод», перед этим в восемьдесят втором году выстрелил «Тутси» с Дастином Хоффманом, Спилберг тряхнул весь свет божий своим «Инопланетянином», и недавно вышел в свет «Делай, как надо!», сделанный Спайком Ли, сыгравшим в фильме и главную роль. Теперь было круто ходить в широких джинсах, спущенных по самый зад, бегать в кроссовках и надевать на себя толстенные цепи, чтобы хоть как-то походить на исполнителей хип-хопа, начавшего набирать обороты ещё в восемьдесят шестом году.       Золотая эра хип-хопа, как сказал бы Говард, покрутив пальцем у виска. И круто, как сказал бы Тони, резко выросший в восемьдесят шестом году, одевающий себя так, как эти самые юнцы в телеке, с дрыгающими задницами девками вокруг. Без цепей, конечно, это дело обходилось, но перемены в мире добавили в младшего Старка тренда.       Жизнь его была сплошным разочарованием, походя на вереницу никак не связанных между собой событий, напоминавших о болезненной утрате сбежавшего в никуда Стива Роджерса и говоривших лишь о том, что он хочет убежать от воспоминаний как можно дальше. Ранней зимой, после Рождества восемьдесят пятого, он сдал все школьные экзамены экстерном после новогодних январских каникул, выпускаясь из школы буквально за две недели сроку и за четыре месяца до окончания выпускного класса.       Тут же через ещё две недели, в начале февраля, в середине учебного года, поступил в МТИ, познакомился с Джеймсом Роудсом, обретя настоящего друга, и начал, наконец, встречаться с Колином Ши, который никак не мог оставить его, где бы он ни был.       Тогда-то, в середине лета восемьдесят шестого, у него случился первый поцелуй, первый минет, первый секс… в верхней позиции, и жизнь начала радовать своими красками, показывая, что не всё кончается с уходом любви, а всё только начинается. Но эти уверения всякий раз мешали дышать свободно. Как бы то ни было, тоска скручивала внутренности, а обида грела сердце. Если бы не Колин, за ним и Говард, жёсткий и властный, как обычно, и мама, вечно спасающая из передряг, он бы заделался в какие-нибудь наркоманы, лишь бы стимулировать синапсы и работать на полную мощность. Но всё прошло.       У него был удачный восемьдесят седьмой, с грантами, патентами и кучей денег, родной и близкий человек и здоровые родители. А ещё Эдвин. Буквально за полтора года он выучил весь спецкурс электротехники для таких «гениальных деток» богатых родителей, при этом отдав огромное количество сил и знаний, и вышел из института уверенным в себе человеком, готовым шагать дальше, и уже в конце восемьдесят седьмого он вернулся в родной дом из Массачусетса, обретя подобие равновесия.       Почти весь восемьдесят восьмой прошёл в Нью-Йорке и путешествию по Штатам, лишь бы узнать как можно больше, наполниться новым и безграничным, ведь история Америки по истине потрясает воображение. Там же, в конце года, Тони принялся подрабатывать у отца на благородных началах, начиная по-взрослому общаться со своим крёстным, с кем раньше не было возможности видеться очень часто, в связи с его жизнью в разъездах и научных конференциях, которые он проводил, продвигая оружие Старк Индастриз на мировом рынке в первые ряды.       Колин съехал от родителей, сняв хорошее жильё на Манхэттене вблизи Центрального парка, и Старк часто оставался ночевать у него, в конце восемьдесят восьмого всё же перебравшись к нему окончательно. Отец был непреклонен, хотел лишить его всего, но благодаря маме удалось договориться, что жизнь его не изменится с изменением предпочтений и внуков отец в любом случае дождётся.       А потом эти слова были подкреплены потрясшим мир суррогатным материнством в начале восемьдесят девятого года, и Старк-старший более-менее успокоился, втайне всё же надеясь, что сын одумается и женится. Но время шло, а Тони стремился всё выше и выше, совсем не думая о любви, детях и том, чего от него хотели другие, в том числе и отец. И если он продвигал оружие в массы, то уже подросший мальчик начал смотреть на всё это иначе, стараясь двигаться в рамках пацифизма, достигая успехов в защите, изредка рисуя оружие и стараясь сгладить острый угол в их сыновне-отцовских отношениях.       Начало восемьдесят девятого прошло в интенсивных попытках продвинуть на рынок новую боеголовку, и Тони с Колином усиленно занимались её продвижением, увлёкшись новой темой — рекламой.       Говард, Мария и Эдвин на сегодняшний день уехали из Нью-Йорка вместе с Обадайей, и парням пришлось две недели жить в доме четы Старков. Утро их началось с неторопливых ласк, очень настойчивого минета от Колина, а потом разговоров о планах на годы вперёд. Когда Старку надоело валяться в постели, он, как и был обнажённый, присел за свой старый стол и открыл ящик, желая показать Ши одну вещицу. Начав рыться там, натыкаясь на какие-то фигурки солдатиков, старые чертежи, изломанные и покусанные ручки, он обнаружил конверт, давно забытый и потёртый по краям, слегка пожелтевший от времени. Впрочем, даже воспоминания превратились в сепию, подходя к тому, чтобы стать чёрно-белыми, но именно это…       Сердце сдавило в тисках, отчаянном желании забыть те дни, что привели его к тому, что получилось в итоге. Он не был ранен сильнее с того дня, как его ранил Стив своими буквами, и вновь касаться прошлого, ушедшего, сбежавшего, не было смысла. Но слишком силён был подросший мальчик, теперь уже парень, чтобы не смотреть в лицо своему наваждению и боли.       Тони открыл конверт и достал исписанную красивым почерком бумажку, над которой он пролил свои последние слёзы. Воспоминание о том, что было в тот день, будто живой плёнкой пронеслось в голове, и он, задохнувшись вздохом, вчитался в буквы.

«Тони, Знаю, что поступаю с тобой (да и с собой тоже) не так, как мы оба того хотели, но… я надеюсь, что ты сможешь понять, что мной движет в этом нелёгком для меня выборе. Уйти, оставить тебя было самым сложным для меня решением, но всё, что происходило с нами в последнее время… Я схожу с ума по тебе, малыш. Я, человек одного возраста с твоим отцом, человек взрослый, с какими-то своими убеждениями и моральным кодексом, я… схожу с ума от мальчика, который мне во внуки годится, сгорая от желания обладать им до искр перед глазами, до помутнения рассудка. Это неправильно, так нельзя, я не должен решать за тебя, я должен дать возможность тебе вырасти, окрепнуть, понять, чего ты на самом деле желаешь. Уйти в сторону, чтобы каждый раз не сходить с ума от ревности к твоим друзьям, от ревности ко всему, что отнимает тебя у меня. Я не имею права ревновать тебя, ты ещё только учишься жить, а я могу лишь всё испортить, сделав выбор за тебя, хотя ты бы думал, что сделал этот выбор сам. Знай, что я невероятно горжусь тобой, Тони. Ты самый умный, смышлёный мальчик, ты настолько притягателен, что все хотят оказаться рядом, греясь в лучах твоей теплоты. Я надеюсь, что ты не растеряешь этого, следуя по своему жизненному пути, а добьёшься только большего, больших успехов во всём, за что будешь браться. А я… всегда буду думать о тебе. Я знаю, что причиняю нам обоим боль, но ты поймёшь. Не сразу, возможно, позже, но поймёшь. Я уже сожалею о своём решении, но так будет лучше. С любовью, навсегда твой Стив».

      Кажется, эту пробоину в груди не забить даже усиленной работой, интрижками, каким-то пластмассовым счастьем. Повторив лишь губами «навсегда твой», Тони прикрыл глаза. В тот день ему будто раскромсали сердце, при этом сказав, что любят безумно. Он до сих пор мог воспроизвести стук собственного сердца в ушах, дрожащие пальцы и ком в горле, а потом и горькие горячие слёзы. Память — коварная штука, как и время: многое забывается, стирается, понимается иначе, но чувство потери не оставляет никогда. Они ведь как фрегаты: становились к борту борт, глаза в глаза, чтоб не свалиться в воду. Держались и потом…       — Ты чего тут? — Колин подошёл со спины и погладил его по плечам, смотря на письмо в дрожащих руках. — Задумался?       — Я… да, это херня, не обращай внимания, — Тони, с трудом взяв себя в руки, затолкал лист обратно в конверт и, с силой захлопнув ящик, повернулся к нему. — Будешь… завтракать?       — Конечно, я могу приготовить, — он прижался к его губам в тёплом влажном поцелуе и, отстранившись, напялил на себя халат, тут же выходя из комнаты.       Тони посидел в одиночестве минуты две, посмотрел на ящик, со скрипом открыл его и коснулся пальцами конверта. В мыслях он мог сделать так, что всё хорошо, но реальность такова: она тебя нагонит и размажет. Оставалось лишь размазать эту реальность выдержкой, и всё, может быть, когда-нибудь действительно забудется, превратившись в чёрно-белый фон.

14 июня 1989 года

      Стив шагал по вечернему Манхэттену, вдыхая тёплый летний воздух, думая о том, как сильно ему не хватало этого терпкого, пусть и с примесью пыли и смога, запаха родного города.       Он только вчера вернулся из Лондона, в котором провёл последние четыре месяца, частично сотрудничая с МИ-5, помогая им распутать одно непростое дело.       После того как Стив оставил службу в Щ.И.Т.е, он покинул Нью-Йорк, чтобы… Для начала, чтобы не думать, забыть, находиться подальше от своих желаний, потому что знал — если даже мельком увидит Тони, если столкнётся с ним взглядом… то не сможет уйти.       Расставание со своим мальчиком было самым трудным решением в жизни. Таким, которое причиняло боль ещё много месяцев, заставляло вскакивать и подходить к телефону, в каком бы уголке мира он ни был, но… одёргивать себя, сдерживая желание услышать родной голос и унимая слишком частое биение сердца.       Сначала был Вашингтон и визит в МИД для того, чтобы принять полномочия посла доброй воли и быть тем, кем Роджерс был всегда, но теперь уже не ограничиваться Штатами, а иметь возможность путешествовать по миру, помогая тем, кто нуждается в помощи Капитана Америка как миротворца или как оперативного агента.       Рим, Ватикан, Париж, Ганновер, Прага… Это лишь часть из того, куда он уезжал, стараясь занять себя полезным делом, стараясь помогать, быть нужным, заглушая в себе чувство вины, преследующее повсюду.       Берлин, Бостон, снова Париж, Сидней, и вот последней каплей стал Лондон. Там Стив задержался дольше обычного, но с каждым днём, просыпаясь по утрам, он понимал, что его всё сильнее и сильнее тянет на родину.       В Нью-Йорк.       Путешествия принесли свои плоды, но ничто не смогло заменить ему вдох вечернего воздуха Манхэттена, его урбанистической красоты и, конечно, близких людей, оставшихся здесь.       Всё это время Стив созванивался с Пегги, единственной знавшей о его перемещениях по миру и знавшей, из-за чего он уехал.       В тот день, когда он рассказал ей о своём решении, о том, что привело к этому, то не увидел ни капли осуждения в её тёплом взгляде. Лишь понимание и сожаление, но молчаливое, не высказанное вслух.       И Стив был благодарен ей за это.       И вот сейчас, буквально только вернувшись в город, он шёл к Пег с огромной коробкой подарков, сувениров из разных стран, прихватив с собой и пирожные из её любимой кондитерской.       Желание обнять, поговорить, услышать новости горело в нём с каждой минутой всё сильнее, и только единственной темы он не знал, как коснуться.       Позвонив в дверь, он сделал глубокий вдох.       За дверью послышался шорох, громко звякнула старая телефонная трубка, а потом Пег открыла и, увидев Стива, удивлённо вскинула брови.       — Господи, какие люди! — воскликнула она, по-хозяйски привлекая его в дом, обнимая за плечи. — Ну как же ты… Ох, Стив, ты вернулся? Совсем?       — Надеюсь, что совсем, — он поцеловал её, передавая в руки лёгкую коробку с пирожными. — Привет, Пег. Я так скучал, что больше не смог быть где-то… По тебе скучал, по Манхэттену, по всему этому пыльному воздуху, — он прошёл за ней в столовую, оставляя коробку с подарками в коридоре на большой этажерке. — Как ты?       — О, ну, если так, то это хорошие новости, — улыбнулась она, усаживая его за стол, тут же переключаясь на приготовление чая. — На самом деле, я хорошо, занимаюсь тут одним делом… — пространно ответила она, припомнив Хэнка Пима и его частицы, способные освобождать и добавлять массу, тем самым меняя размеры предмета. — Да ничего особенного, так, назревает скандал, а в целом ничего интересного, — поставив кружки на стол, она присела рядом со Стивом, улыбаясь не только губами, но и глазами. — Манхэттен только задохнулся в выхлопных газах, но особо ничего и не изменилось, если не думать о веянии культуры и шатком положении власти.       — Об этом и в Европе много говорят, — согласно кивнул Стив, делая глоток того самого вкусного чая, который получался только у Пегги. — А ты как всегда, — он улыбнулся. — Я почему-то совсем не удивлён, что ты снова в эпицентре событий. Щ.И.Т… Кажется, даже по нему я успел соскучиться. Я мотался по миру и раньше, но сейчас… не думал, что скажу это, но я хотел бы найти что-то здесь. Для себя. Я бы хотел вернуться к вам, но… - тут он запнулся, не представляя себе возможности снова вернуться в Щ.И.Т., снова встретить Старка, с которым не общался всё это время. — Как… дела у Говарда?       Пег недолго помолчала, прежде чем снова начать говорить. При этом она разглядывала Стива, пытаясь угадать, изменилось ли что-то у него или нет.       — Ну, Говард по-прежнему. Сейчас он по делам уехал с Марией и Эдвином, прихватив с собой ещё и Оби. Работает Старк, вечно куда-то торопится, хочет всё успеть, всем помочь, да только… годы идут, и он за это время сильно постарел. Седина совсем покрыла волосы, сердце уже не то железо, что было раньше, — она потёрла руки, вспоминая, каким Говард был молодым, да и она… тоже. — Мы стареем, а у тебя… Только пара морщинок на лбу прибавилась, да усталость в глазах спряталась. Ты думаешь, что Нью-Йорк… даст тебе что-то новое? Ты… хорошо подумал над этим? — стараясь избегать намёков, она всё же подталкивала к немедленному откровению.       — Я… — Стив покрутил кружку в руках, не зная, стоит ли говорить о настоящей причине своего возвращения, потому что он и сам пока не имел ни малейшего понятия о том, что собирается делать. — Я много думал об этом. Но всё всегда заканчивалось тем, что я снова и снова убегал от… себя. В какой-то момент я понял, что устал бежать. Прошло почти три года, и я… наверное, здесь всё же многое изменилось. Ещё в Лондоне я видел по телевизору… Тони. — Озвученное имя вслух будто ударило по натянутым нервам. — Кажется… у него всё хорошо?       — А что бы ты хотел знать о его «хорошо»? — переспросила Пег, следя за Стивом с безразличием, но это было лишь напускным, в реальности же внутри сидело сожаление и любопытство. Шпион, он и в Африке шпион.       — Пятно стирается, Пег, — не выдержал он, пальцами касаясь уже блёклого «мотылька» на шее. — Пятно стирается, а я не могу этого допустить. Просто не могу. Куда бы я ни бежал, что бы ни делал, я не смог забыть. Но тогда ему было пятнадцать, он был ребёнком, а я не имел права. Я и сейчас вряд ли его имею, но больше не могу бегать по всему миру от Тони. От себя. Я видел трансляцию какой-то технологической выставки, где его сопровождал… Колин, — Стива аж передёрнуло от воспоминания той картинки. — Я понимаю, как чертовски эгоистично это звучит, но я хочу вернуть его. Вернуть бы для начала его доверие, а уж потом… Но меня мучает лишь одно: могу ли я ворваться в его жизнь сейчас, когда он… выглядит счастливым? Пятно стирается, а я всё больше и больше понимаю, что слишком долго бежал от неизбежного.       Пег стало немного грустно, что встреча, только начавшаяся, сразу же перешла к тому, с чего начиналось их прощание. Конечно, она единственная, кто знает всю правду, и надо уметь поддерживать близких людей тогда, когда им это нужно, так стоило ли корить судьбу? Взгляд её потеплел, морщинки собрались у глаз, а губы расплылись в мягкой улыбке.       — Тони больше не мальчик-одуванчик, каким ты его помнишь. Он юноша и закрыт, словно в кактусе, одни колючки, но он… больше не нервирует отца, поняв, что время быстротечно. Идёт на уступки, ищет выходы, стремится выше, стремится добиться его гордости, — она вспомнила их с младшим Старком последнюю встречу, думая о том, что этот день стоило бы назвать днём ностальгии и воспоминаний. — Сейчас он живёт с мальчиком недалеко от меня, три недели назад он забегал ко мне, приносил кое-какие доклады для Щ.И.Т.а, мы с ним разговаривали, и я в который раз убедилась в том, что… твой отъезд заставил повзрослеть его чуть раньше времени. Не знаю, что стряслось с пятнышком… но, может, он хочет идти дальше? Я не могу сказать, что он счастлив, просто у него всё есть для счастья, а как уж там на самом деле… — пожав плечами, она сделала глоток из кружки, уводя тоскливый взгляд в сторону.       Роджерс молчал, обдумывая услышанные слова.       Нет, он не жалел о том, что уехал тогда. Потому что знал, что поступил правильно, давая возможность Тони увидеть мир своими глазами, а не его. Тогда мальчик и сам не знал, чего хочет, в бреду гормонов, в таком опасном возрасте ребёнка-подростка.       Но сейчас… Что, если стоит попытаться и… напомнить о себе? Конечно, Стив не тешил себя надеждой, что Тони будет рад ему, бросится на шею и всё в таком духе, но, если он не попробует… будет корить себя все оставшиеся годы своей жизни.       — Ты думаешь, будет слишком самонадеянно с моей стороны… напомнить о себе, вмешаться в его жизнь в надежде, что он… помнит? — хоть Стив и метался из стороны в сторону, но сейчас его голос звучал… более уверенно?       — Если ты готов мириться со своей правотой, разбившей мальчишке сердце, то… конечно? — Пег со своей обычностью суровостью говорила нелицеприятную правду, при этом не выглядя злой, скорее, понимающей и готовой помочь, да и врать она вообще никогда не любила.       — Пег, он был ребёнком, — повторил Стив, уже не зная, убеждает он её или самого себя. — Вот только я, кажется, не справился. Взяв на себя ответственность быть рядом с ним, дав ему когда-то давно обещание, что всегда буду рядом… Я провалил с крахом, позволяя совсем… непозволительным чувствам взять верх. Должен был быть наставником, другом, а… захотел того, на что не имел права, сбежал, а теперь веду себя как идиот, надеясь, что Тони не до конца разочаровался во мне. Я подвёл его и ума не приложу, как исправить…       — Я и не сказала, что он не был тогда мальчишкой, — припечатала менторским тоном Пег, при этом касаясь его руки пальцами, нежно погладив. — Стив… любую ошибку можно исправить, только стоит ли оно того? Реши для себя: если не справишься опять, ты разрушишь ему жизнь. Стоит ли оно того?       — Я вижу его глаза перед собой каждый день. Я помню его взгляд. Если чёртов Поцелуй Ангела хоть что-то значит, если в этом всем есть какой-то смысл, я должен что-то сделать. Хотя бы попытаться. Но да, я боюсь снова разбить ему сердце. Поэтому я должен справиться. И мне понадобится твоя помощь, если ты… поможешь мне, — Стив накрыл её пальцы своей ладонью, заглядывая в понимающие карие глаза.       Пег коротко усмехнулась — мужчины, недоделанные рыцари, куда они без своих верных дам, походящих на оруженосцев и на исполнителей всей грязной работёнки? Дальше носа своего без подзорной стройной и красивой трубы и то не увидят.       — И чего же ты хочешь от меня? — спросил она, прищуривая глаза.       Вздохнув, Стив рассказал ей примерный план своих действий. Для начала ему необходимо было узнать всё, что она знала о жизни Тони в последнее время, о том, чем он занимается в Старк Индастриз и есть ли у него какие-то смежные проекты со Щ.И.Т.ом. Остальное он сможет узнать сам, но его слишком долго не было в городе, слишком долго он не знал, чем живёт его мальчик, чтобы начать действовать самостоятельно. Пегги нахмурилась, но пообещала ему свою помощь в том, что касается каких-то рабочих моментов.       А Стиву пока большего и не требовалось, нужно было всё хорошенько продумать, потому что Тони вряд ли оценит, если он выпрыгнет из торта на одной из его вечеринок.       А дальше они пили чай, открыли коробку с подарками, которую принёс Роджерс, и очень долго разговаривали, предаваясь ностальгии по давно ушедшим временам.       Он вышел из её дома, когда уже стало совсем темно, и направился вдоль улицы, решая мельком взглянуть на дом, где теперь жил его повзрослевший мальчик.