Истории, которых никогда не было

Она стоит на мосту, соединяющем Приморский проспект с Елагиным островом, запрокинув голову, и ловит ртом снежинки. Он отлично помнил, как встретил её впервые. Это случилось три года назад, на Невском. Она точно так же смотрела в небо и подставляла лицо снегу. Питер он любил, но без фанатизма. В отличие от неё. Она была просто без ума от города, в котором ей посчастливилось родиться. Может, будь он питерцем, испытывал бы к городу такие же чувства. Но он был москвичом. Просто не вышло. И всё же каждый раз, закончив свои дела, или вовсе приехав без необходимости, он шёл гулять по городу и не мог нагуляться. Иногда она присоединялась к нему, и тогда прогулка становилась ещё удивительнее. Он не хотел, чтобы эти вечера и ночи заканчивались, но солнце неизменно выползало из-за горизонта. Она говорила, что время прекрасно в любой своей ипостаси, что мгновение не менее прекрасно, чем Вечность. Он не всегда понимал, что она имеет ввиду, но каждый раз чувствовал, что какая-то часть его души нашла ответ на какой-то вопрос, и ему становилось спокойнее. Он не понимал, почему его иногда так сильно тянет в этот город. Она говорила, что Питер теплее. Потому что у него живоё, горячее сердце, а Москва холодна и равнодушна, и сердце у неё – камень. Она никогда не приезжала к нему, потому что не могла бывать в Москве. Потому что в её жизни и без того хватало холода. Как и в его. Хотя, даже несмотря на нехватку тепла, она очень любила снег. Почти так же, как этот город. Она рассказывала ему о вечных льдах, о снежных пустынях и об айсбергах, которые топят корабли лишь потому, что хотят тепла и света, хотят любви, и, как могут, выражают свою потребность, и просто не знают, к чему это может привести. Айсберги – как люди. Они просто любят и хотят любить. И, как всякие влюблённые, не ведают ни опасности, ни осторожности, ни страха. Первые полгода они встречаются только по вечерам. В середине лета у обоих появляется больше свободного времени, и он приезжает в Питер рано утром, чтобы встретиться с ней. Она говорит, что не может. Только вечером. Они встречаются после наступления заката, и так случается несколько раз подряд. В шутку он называет её вампиром – иначе зачем ей пить его кровь этим «не могу», притом «не могу до захода солнца». Она не смеется. Её лицо застывает, и после минутного молчания она говорит, что вечная жизнь стоит мгновения смерти. В последний день августа они наконец встречаются днём. Она так никогда и не объяснит, почему не могла встречаться с ним до захода солнца, но он будет верить. И ждать. Он не уставал удивляться, а она, кажется, не удивлялась вовсе. Его смех всегда был одинаково звонок и весел, а она едва заметно улыбалась уголками губ или смеялась до слёз. Она любила поезда, но ей некуда было в них ездить, а он не любил, но проводил в них уйму времени, колеся из Москвы в Питер и обратно. Она всегда говорила странные вещи, а он слушал, потому что любил её слушать. И он любил Питер хотя бы за то, что город привёл их друг к другу. В свете фонаря падающий с сине-чёрного неба снег удивительно прекрасен. Вероятно, заметив его, она разворачивается и идёт в сторону острова. Он ускоряет шаг. Её голова всё так же запрокинута, она всё так же ловит ртом снежинки. Он берёт её за руку, и дальше они идут вместе.