Истории, которых никогда не было

Когда она выходила за него замуж, она была уверена, что справится. Что готова к любым его причудам. К тому, что по понедельникам на завтрак может быть только яичница, и упаси Господь желткам растечься – придётся переделывать заново. И к тому, что в постели нужно соблюдать абсолютную тишину – он может думать о чём-то другом, нельзя его отвлекать. И к тому, что он любит лилии и ему плевать, что у неё на них аллергия. Цветы принято дарить. Будут лилии, и неважно. И то, что одежда может быть только четырёх цветов – чёрная, белая, серая и синяя. Остальные цвета его раздражают. И то, что он не выносит самолётов, поездов и кораблей, и единственный способ поехать куда-то – на автомобиле. Всё это было несущественно. Она не понимала, как такие мелочи могут останавливать, если любишь. А она любила. И была уверена, что справится. Она действительно была готова к любым его причудам. Но ни к нему самому. Они познакомились уже после того, как он стал известен – к тому моменту он выпустил уже четыре книги и перешагнул рубеж в тридцать пять лет. Её в тот момент донимал только один поклонник – её бывший жених, который всё ещё надеялся стать её мужем даже после того, как изменил. А она встретила успешного писателя. Влюбилась. И спустя год после знакомства вышла за него. Поначалу всё было в порядке – да, он всегда был чем-то недоволен, его всегда что-то раздражало, но она легко подстраивалась. Ей это не казалось чем-то сверхъестественным. Уступить чужому вкусу было не сложно, ведь он никогда не навязывал ей своих принципов. А бытовые привычки – ерунда. Это нормально, люди, живущие вместе, всегда испытывают необходимость в чём-то уступать. Он тоже иногда уступал. Позволял ей мыться вместе с ним в одной ванной. Просматривать рукописи. Он уступал достаточно, и не суть, что она уступала больше. Она могла ему это позволить. И себе тоже могла. Но он был нервным. Очень. Запирался в их спальне и кричал, чтобы она уходила. Тогда она спала на диване. Со временем это стало случаться всё чаще. Он ходил по квартире, бил посуду, один раз даже разбил окно на кухне, и они месяц жили, закрывая дыру скотчем и полиэтиленом. Он не пил, не курил, но стрелял в подушки из коллекционного револьвера, подаренного друзьями по случаю выхода в свет пятой книги. Гнул ложки, ломал ножи. Разбивал её лаки, писал её помадой на зеркалах фразы, понятные только ему одному. Он боялся высоты, но трижды прыгал с парашютом – дважды с инструктором, один раз самостоятельно. Он боялся игл и тяжело переносил боль, но сделал татуировку между лопатками. Когда она спрашивала, зачем, он отвечал, что нельзя писать о том, чего ты никогда не переживал сам, читатель не поверит. Чтобы писать, надо жить. Только так ты можешь что-то дать своему читателю. Нельзя дать то, чего у тебя нет. А однажды он просто застрелился. Из того самого револьвера. Она похоронила его, продала их двухкомнатную квартиру в сером панельном доме и уехала к родителям. Наверное, он хотел бы, чтобы она оставалась вдовой до конца своих дней. Чтобы каждый день плакала и скорбела о нём. Чтобы любила и отдавалась этой любви всецело. Она тоже когда-то писала. С помощью его ассистента она дописала его последний роман. Девятый. Дописала – и распрощалась и с ассистентом, и с мёртвым мужем. Она просто жила дальше. Потому что отдала то, чего у неё не было, и теперь возмещала. Она снова вышла замуж. Родила ребенка. Дочь родилась больной, ей требовались забота и уход. С годами болезнь не прогрессировала, но вся семья жила в постоянном страхе. А потом, спустя много лет, всё кончилось. Болезнь зачахла и издохла. Дочь любила книги человека, который мог бы стать её отцом, но не стал. Который мог бы жить, но не жил. Но гораздо сильнее она любила свою мать, которая могла бы и не быть её матерью. Которая могла бы до конца дней любить призрака. Которая знала, что призрак этого хочет. Но ещё она знала, что он слишком много ошибался. Он говорил, что надо жить, но сам лишил себя жизни. Он ошибался и в ней. Она любила его, но не жила им. И когда он умер, её сердце продолжало биться.