Истории, которых никогда не было

Они занесли его в дом, торопливо сгрузили расслабленное тело на кровать и, отдуваясь, быстро ушли. Сначала ей подумалось, что он мёртв – его лицо было бледным, сухие губы приоткрыты, глаза под веками не шевелились, а пятно крови, цветком растекшееся по рубашке, только прибавляло веса подобным мыслям. Ей приходилось видеть мёртвых людей на улицах, но видеть мёртвого друга на собственной кровати – не то же самое. И эта мысль заставила её сдвинуться с места. Будь он мёртв – разве бы принесли его сюда? Разве на войне есть время на подобные мелочи, как возвращение падших товарищей их друзьям? Марля и ведро холодной воды, которое она неосторожно опустила на пол, и вода расплескалась вокруг. Свежая простыня. Последний бутылёк спирта. Неважно, что будет со всеми этими вещами. С другими вещами. С ней самой. Главное, чтобы он выжил. Когда кровь перестала стучать в висках, и первая, сводящая с ума, волна страха отступила, и девушка, закончив перевязку и тяжело вздохнув, устало опустилась на край постели, в доме стало так тихо, что девушке показалось, что тишина пытается убить её друга. И тогда девушка решила убить тишину. Она достала гитару из шкафа, сдула с неё пыль, мысленно ругая себя за неподобающее отношение к инструменту, и села на прежнее место. На секунду ей показалось, что она забыла, как это делается, потому что даже не помнила, когда доставала гитару в последний раз. Она была медсестрой. На войне. Ей было не до этого. Она пела иногда, тихо, себе под нос. Не для пациентов. Для себя. Но вот пальцы забегали по струнам, и она, задумавшись, пропустила целый такт, так что пришлось возвращаться к нужному моменту в мелодии. Вернулась – и запела. Она не знала молитв, но в те дни песни стали её молитвами. Неважно, какие слова слетали с её уст. Даже в песнях о дальних странах и кораблях она молила только о нём. Она не верила – она знала, что если она будет петь, он вернётся. В сознание. Домой. К ней. Ей привезли ещё несколько больных и она что-то сделала, куда-то их положила и забыла. Вспоминала, когда они просили есть или пить, и тогда кормила, поила и меняла повязки. А потом возвращалась к его постели. К своей постели. Она всегда спала здесь. И никогда никто другой. Прежде. Она сидела рядом часами и пела ему. Она забывала о себе, о других раненых, обо всём на свете. Она знала, что только так, только отдавая всю себя, все силы своей души, только так она сможет вытащить его. Его лихорадило. Рана гноилась. Она вычищала гной и охлаждала тело, как могла. Она держала его за руку, прижималась к его горячей ладони лбом, щеками. Плакала. Кусала губы. Повторяла его имя так, словно боялась забыть. И пела. Пела. Пела. У неё пересыхало и болело горло. Она уставала от звука собственного голоса. И, тем не менее, она пела. Потому что знала, что только так сможет его вернуть. И она была права. Сила искреннего, живого человеческого страдания способна на многое. Он открыл глаза и коснулся пальцами её щёки. Еле слышно он назвал её имя. Он вернулся. Домой. К ней.