Истории, которых никогда не было

Вассал удачи уповает лишь на меч* В пятнадцать лет она забеременела, и её выставили из дома. И какой смысл в благородной крови, в золотых горах и сотнях акрах земли, которыми владеют твои родители, если они от тебя отказались, и у тебя теперь ни имени, ни гроша, ни дома? Ребёнок умер. Подумалось – и к лучшему. Самой есть нечего. Лучше так. Лучше сразу. Не мучился. Не ходил по земле. Счастливый. Да и ей не о ком беспокоиться. Её жизнь снова принадлежит ей. Безраздельно. Можно было бы умереть сразу, если бы захотелось. Но ей не хотелось. Решив, что свою душу уже ничем не спасти, она продала колдунье волосы. Ей уже хуже не сделаешь. А если на кого из её родственников беду накличут – так ей плевать. Купила лошадь, украла мужскую одежду в доме рыбака. И прочь отсюда, прочь от мест, где её знает каждая собака. Меч пришлось купить у бродячего торговца. Наверняка краденый и совсем не ложится в руку. Но деньги лучше приберечь. Доспехи стоят дорого, но они необходимы – ничего не заставляет лучше воспринимать человека мужчиной, чем доспехи. Она хорошо держалась на лошади, поскольку в седле была с четырёх лет, и её тело было выносливым, мышцы упругими, однако силы в них не было. Меч совсем не подходил ей, она даже держала его с трудом, что уж говорить о фехтовании. Фехтование! Реальный бой не имеет ничего общего со всеми этими стойками, позициями, отточенными поворотами, которым её учили вместе с младшим братом. Фехтование – это танец. Реальный бой – это смерть. Ей не удалось устроится к землевладельцам, что нанимали воинов охранять границы своих владений от разбойников, однако сами разбойники, хоть и не были рады пополнению, обычно выделяли ей место у костра. Конечно, не ей – ему. По-женски красивому пятнадцатилетнему парнишке с удивительного цвета глазами. Если бы они не знали, что за глаза много не выручишь, давно бы вырезали их и ходили по рынкам, предлагая вставить их в украшения. Большинство из них в своей жизни не видели даже рубинов, и точного сравнения в своей памяти не нашёл никто, но все говорили – глаза, как самоцветы. И волосы, точно безлунная полночь. Была бы девушка – сделал бы женой. Она знала об этих разговорах и настроениях. Комплименты не льстили, только пугали. Она боялась, что однажды кто-то соберет в своей голове все эти странности – никогда не моется вместе со всеми, и сама обрабатывает раны, и не ходит без плотной кожаной жилетки поверх льняной рубашки с длинным рукавом даже в невыносимую жару, и несколько дней подряд где-то раз в месяц часто отлучается из лагеря, и такая совсем не мальчишеская грация, и высокий голос, и лицо, которое, будь губы чуть розовее, ни за что не назовёшь мужским. Соберет – и решит проверить, точно ли она мужчина. Потому она не задерживалась в одной шайке дольше полугода. Только однажды – ранение, беспамятство, воспаление, чуть не погибла. Рядом были другие женщины, к ним хорошо относились, но она всё равно держала свою суть в тайне – урок хорошо усвоен. Ударив по столу жестяным кубком, она удивилась, что ей уже двадцать пять. Дожила. Ее сыну могло бы быть десять. Последние два года она провела в гарнизоне местного феодала. Сражалась теперь в основном против тех, кто пытался обидеть его красавицу-дочь, а также против разбойников, чьи привычки она знала лучше, чем что-либо еще в своей жизни. Она была окружена верными друзьями, но все равно оставалась для них мужчиной, хотя чем старше она становилась, тем сложнее было скрываться. Сюзерен ценил ее. За то, что гоняла бунтующих крестьян, как пастух овец, за умение улаживать конфликты в войске и за отсутствие каких-либо требований. В награду за службу она получила небольшой участок земли и дом, подобный тем, что смутно всплывали в ее детских воспоминаниях. Козочка, детский плач и ткачиха. «Не ходи мимо кузницы, госпожа». Она хотела бы завести козочку, или собаку, да хоть кого, лишь бы не слушать эту тяжелую темноту. Но в ее отсутствие некому было бы о них заботиться, так что она не стала. Другие мужчины все спрашивали, когда она найдет себе жену. Она отшучивалась, или выдавала оду родине, или прикидывалась мертвецки пьяной – но понимала, что рано или поздно ее прижмут к стенке. А потом был поход. Пять лет, множество потерь и печалей. Старший сын сюзерена погиб, а его самого она отыскала среди трупов и вывезла с поля битвы. Лишь очередная бессмысленная война тех, кто сильнее, в которой подданные ждут, пока их отпустят домой. И только за это сражаются. Больше не за что. Сюзерен, как ни странно, выжил. Она хорошо заботилась. Он оценил. И потому, когда, возвратившись, он узнал, что все остальные сыновья его погибли от тифа, сказал ей: «Что ж, теперь ты мой сын. Возьми мою дочь в жены, живите, пусть у вас будут здоровые внуки и имя твое восславится». Она думала сбежать. Столько лет она балансировала на краю обрыва и теперь, кажется, земля уже начала сползать, утаскивая ее вместе с собой. Девушка была молода, красива и напугана. И имя у нее было красивое – Холь. Своего жениха Холь избегала всеми возможными способами. Впрочем, сильно стараться не приходилось – тревога поглотила обе стороны. И та, что уже полжизни звала себя мужчиной, решила, что от судьбы не убежишь. Так или иначе, рано или поздно кто-то узнает ее секрет. А она устала, очень устала прятаться. Если Холь ее выдаст, ничего. Пусть лучше Холь, чем кто-то другой. Невеста в доспехах и невеста в саване. Холь вошла в комнату первая. Другая задержалась у печи. В глазах ее потемнело, она тяжело осела наземь и начала медленно, обреченно глядя прямо перед собой, снимать доспехи. Затем встала и двинулась в сторону спальни бесплотным образом. Бесшумно, осторожно, будто пред могилой покойника. Холь лежала на постели: нагая, спрятавшая лицо в подушку и сдавленно всхлипывающая. - Не бойся. Холь будто бы не слышала. Ни движения, ни звука, ничего не изменилось. - Я не причиню тебе вреда. То, чего ты боишься, не случится. Холь едва слышно выдохнула: - Я люблю другого. Услышав смех, Холь вскочила, потянула на себя одеяло. Бешеными глазами девушка смотрела на своего мужа, на его явно немужские очертания и подрагивающую от смеха женскую грудь. - Меня зовут Орла. Не Орландо. Прости. Они молча глядели друг на друга, не зная, как подступиться. Медленно, слово за словом, девушки выстраивали мост. К утру постройка завершилась, они уснули в объятьях друг друга, спокойные и счастливы. У них была договоренность. А еще внезапно теплое, глубокое доверие, которого они никак не ожидали. Холь была влюблена в сына сюзерена ее отца. Обычно на свидания приезжал парень, якобы проверить вассала. Свадьба была хорошим предлогом для Холь съездить туда самой. А Орла, став теперь наследницей, должна была представиться тому, кому теперь подчиняется. Их сюзерен был богат. Стена, двухэтажная каменная крепость. Большая и холодная. Встречают, принимают дары, опрыскивают водой. Методично и педантично. Формальности, которые необходимы, но никому не нужны. Орла ввела Холь в обеденную залу, как и полагалось мужу сопровождать жену. Взглянула на длинный стол, полный яств, и запнулась о лицо сюзерена. Холь, заметив это, сжала ее руку. Брат. Ну надо же. Трапеза прошла в напряжении. Снова все те же формальность. Герцог такой-то, граф такой-то. Сын Родриго, жена Холь. Покажи девушке сад. Что теперь? Казнит? Явно ведь узнал. Грузно покачиваясь, шаркая ногами, он приблизился. Несколько раз вздохнул, пытаясь подчинить непослушный язык. Но неизбежное неотвратимо. - Да, Альс. Это я. Орла. И, на ее удивление, ее старший брат упал на колени и, уткнувшись головой в ее ноги, зашелся в рыданиях. Плакали они вместе. Говорили. Да и решили: Альс потребует, чтобы она с Холь остались здесь. Потом объявят о смерти славного Орландо, поженят влюбленных, а там видно будет. Говорят, Холь овдовела через полгода, так и не обзаведясь детьми. Ее отец был рад выдать дочь замуж за Родриго, это был брак гораздо более престижный и выгодный. Говорят, скоро при дворе Альса появилась женщина по имени Матильда, что долго путешествовала по стране и была крайне искусна в обращении с мечом. Говорят, мирно с тех пор и спокойно было в их доме, а слава и богатства их лишь множились.