Предел мечтаний

Кэлен. Как она могла? Как она могла так… а главное, зачем? Боже, какая мерзость… Мысли путались, а в горле кипели слезы — снова, а ведь еще утром Кэлен была уверена, что все, она не будет больше плакать, не хочет и не будет! И вот теперь они снова тут, эти слезы, кипят, сжимают спазмами горло, и Кэлен удерживает их, удерживает из последних сил. Она удерживала их весь день. Их и себя. Весь этот долгий, тяжелый, кошмарный день… Счастливое Рождество. Да уж… Кажется, настолько ужасного Рождества, прости Господи, в её жизни еще не было, никогда не было. Ей пришлось самой встать за прилавок — да как только Кара посмела её бросить, уйти, ведь знала же, знала, что Кэлен больше некому помочь! А с другой стороны, Кэлен сама её уволила… точнее, промолчала, когда Кара спросила, промолчала, не опровергла. Нет, ну а как, как Кэлен могла её оставить после того, что Мэйсон сделала? После этой мерзости! После такого предательства… А ведь еще утром, порхая по пекарне — правда, она же просто летала, легкая, будто невесомая, — она подумала, что влюбилась. Снова! Кэлен давным-давно не влюблялась, уже и забыла, как это… как это волшебно, волнующе, как это окрыляет и вдохновляет. И сегодня утром она вдруг вновь — спустя долгие годы — почувствовала это… сегодня утром она вся светилась, а внутри бурлила шампанским чистая искрящаяся радость. Она даже пела там, в пекарне, и смеялась — просто так, сама с собой, просто от переполняющего счастья. Пока не вспомнила про кассу, которую Кара не сняла вечером. Пока не поднялась в магазин, проверить, все ли в порядке. Пока не обнаружила это… предательство. Как она могла? А главное, зачем, зачем??? И ушла… Мысли штормило, и они путались, сбивали друг друга, метались в голове стайками разноцветных рыб, всплывали и ныряли, ускользая от сетей сознания. И лишь два вопроса кружили неустанно, словно голодные акулы: как Мэйсон могла так поступить и как она посмела уйти, бросить Кэлен? Кэлен пришлось встать за прилавок, да. Нет, сначала она вынесла в магазин выпечку, разложила. Потом торговала, улыбаясь покупателям, обмениваясь поздравлениями и пожеланиями. “Счастливого Рождества”... да уж… счастливое, счастливее не бывает. К обеду она едва стояла на ногах: все же ночью-то почти не спала, и в пекарне устала. Но зато все это позволяло не думать. Не думать о Каре, о её предательстве. И — удерживать слезы. Потом ей пришлось закрыть магазин на три часа — и это в праздник-то, в самое прибыльное время! — чтобы пойти в пекарню и испечь новую партию хлеба, пирожных, рождественских печений и пирогов… А после — вновь торговать, улыбаясь и обмениваясь поздравлениями... отгоняя тяжелые мучительные мысли, удерживая слезы. И ждать, ждать, когда же, наконец, он закончится, этот долгий, невыносимый день, и она, закрыв магазин, останется одна. Ну вот, закончился. И Кэлен практически сразу поняла, что стало только хуже. Она одна. И — наедине со своими тяжелыми мучительными мыслями. С этими вопросами без ответов. Со слезами, что рвутся из стиснутого спазмом горла, и кипят в груди, раздирая её. С усталостью, вязкой, отупляющей. С отчаянием, которое она весь день вполне успешно прогоняла злостью, а вот сейчас — уже не получается. А еще — с тоской по… Мэйсон. Господи, оказывается, она привыкла к ней за эти два с половиной месяца, особенно — за последние шесть недель… Привыкла к её молчаливому и такому надежному присутствию. Привыкла к пристальному взгляду: Кара всегда смотрела в глаза, прямо и очень внимательно. Привыкла к тому, что множество самых разных дел будто бы сами делаются. Привыкла к безопасности, которую, сама того не замечая, чувствовала рядом с Мэйсон. И вот Кары нет, и Кэлен зябко в декабрьской австралийской жаре. Зябко, пусто, отчаянно, тревожно и запутано… Хочется не просто плакать — выть одиноким старым волком. Пустоту и отчаяние подогревали еще и несбывшиеся мечты… планы… Утром-то, до того, как обнаружить недостачу, Кэлен мечтала о том, как вечером, закрыв магазин, они с Карой будут праздновать Рождество — здесь, дома, или, может, куда-то сходят… Кэлен даже собиралась после утренней работы в пекарне тихонько сбегать в торговый центр, купить Мэйсон какой-нибудь особенный подарок. А потом — испечь какой-нибудь особенный пирог, и приготовить какой-нибудь волшебный десерт… ну, это на случай, если они с Карой никуда не пойдут. Если честно, этот вариант Кэлен нравился больше: она мечтала о тихом, теплом вечере… в объятиях Кары, с разговорами обо всем — и ни о чем, с поцелуями, с трепетными бабочками в солнечном сплетении, с радостным волнением, от которого запирает на секунды дыхание и разливается тепло в груди… Она мечтала тонуть в глазах Кары и таять в её руках… И сейчас ей было невыносимо горько и обидно, совсем по-детски обидно, оттого, что ничего не сбудется. Да уже не сбылось… К тому же теперь, когда кончилась суета рождественского дня, Кэлен одолели сомнения. Справедлива ли она в своих обвинениях? Действительно ли Кара запустила руку в кассу? Ну, в самом деле, зачем ей это? На кой черт, прости Господи, ей сдались эти несчастные триста баксов? Да, она не знает код сейфа… хотя, это ведь Кэлен думает, что Кара не знает, а Кара-то вполне уже может знать! Боже, да наверняка же знает! Ну и? Это ведь означает, что ей куда как логичнее было бы забрать все, все деньги и ценности, что есть у Кэлен. И сбежать, а не спать себе спокойно в её, Кэлен, кровати! Черт… Неужели Кэлен ошиблась, и Мэйсон не брала этих чертовых денег? Господи, почему Кэлен вообще подумала на нее??? Ну а, с другой стороны, на кого ей было думать? Никого, кроме них двоих, в доме не было. Двери закрыты, сигнализация включена… Кэлен что, себя подозревать? Так она, вроде как, сомнамбулизмом никогда не страдала, и пьяна вчера не была — от пары бокалов шампанского кровь взыграла, конечно, и голова чуть кружилась, но не настолько же, чтобы стырить у самой себя деньги и не помнить об этом! Понятно, почему она подумала на Кару. Понятно, отчего так разозлилась: после сладких утренних мечтаний все это обрушилось на нее океаном ледяной воды, ослепило, оглушило, затопило разум… Кэлен была просто как не в себе. Хотя, почему “как”? Не в себе и была… Что она тогда подумала? Что Мэйсон использовала её, вот что. Что Мэйсон на нее плевать. Что она трахнула Кэлен, как, прости Господи, дешевую доступную шлюху — нет, хуже, как наивную малолетку, что поплыла от пары ласковых слов и поцелуя! — а потом еще и ограбила. Конечно, Кэлен была не в себе от всех этих мыслей! А теперь вот горько, обидно, больно. И невыносимо тоскливо… Кэлен попыталась подогреть в себе гнев — ну, чтобы хоть как-то справиться с этим обессиливающим отчаянием. Попробовала разозлиться на Кару: почему ушла? Нет, ну если она не виновата, и если она такая невозмутимая-разумная-уверенная, если она может сохранять спокойствие в любой ситуации, — почему не остановила Кэлен? Видела же, что Кэлен не в себе! Успокоила бы, объяснила! Достучалась бы до разума! А то смотри, какая гордая! Кэлен вздохнула тяжело, протяжно. Не получалось злиться на Мэйсон. Да, именно, она гордая. Она уважает себя — это чувствуется, ощущается без слов… и это так привлекает в ней, в том числе и Кэлен ведь привлекает! Конечно, Кара не стала оправдываться. Зачем оправдываться тому, кто прав? Конечно, Кара не захотела унижаться… и сейчас Кэлен понимает её. Кэлен и сама на её месте не стала бы ничего доказывать… И все же… все же могла бы Кара наступить на горло своей гордости, найти нужные слова, успокоить! Если она любит Кэлен, то… Кэлен осеклась. Любит? С чего вдруг? С чего вдруг Кэлен подумала, что Кара её любит? Потому что… Кэлен… все ж таки… сама влюбилась? Вот же черт, прости Господи… Кэлен вновь вздохнула, покачав головой. Провела рукой по гладкой блестящей поверхности прилавка, и только сейчас сообразила, что все еще стоит тут, в торговом зале своего магазинчика, в темноте — защитные жалюзи-то уже опустила. Ну, почти темноте — мягкий негромкий свет маленькой настольной лампы над кассой большой роли не играет. С ума сойти... с ума можно сойти от всего этого, а! Она, Кэлен Амнелл, уважаемая дама с безупречной репутацией, добропорядочная, благопристойная, высоконравственная даже, владелица успешного семейного бизнеса, жена — влюбилась в… девушку с темным прошлым и не слишком-то ясными намерениями, закрытую, холодноватую, циничную… завораживающе-загадочную. Влюбилась… Кэлен даже губами причмокнула, словно попробовав эту мысль на вкус. И он, этот вкус — чуть сладкий, с легкой горчинкой, ей понравился. Влюбилась. Очаровалась. Ну и что тут удивляться своей утренней реакции? Она заподозрила Кару — ибо больше некого было! — и, конечно же, её, Кэлен, просто смело волной разочарования. А что может быть больнее? Наверно, даже смерть любимого пережить легче, чем разочарование в нем… Кэлен покосилась на кассовый аппарат. Ну и дура же она, прости Господи! Не касса, в смысле, дура, а она, сама Кэлен. Это ж надо, как в голову ударило… Сейчас вот, когда в голове-то прояснилось, Кэлен и сама поняла, насколько нелепы, да что там, бредовы были её подозрения. Во-первых, зачем Каре эти несчастные триста баксов? У нее есть деньги, Кэлен это точно знает. С самого начала Мэйсон попросила открыть ей счет в банке и перечислять всю зарплату туда. А в ответ на предложение Кэлен оформить карту или хоть чековую книжку, или выдавать часть денег наличными, лишь пожала плечами: “Зачем? Мне не на что тратить. Спасибо вам, дали и работу, и крышу над головой, и пищу, а больше мне ничего не нужно”. Кэлен тогда решила, что Мэйсон хочет на что-то копить, и выполнила её просьбу. Так что теперь она точно знала, что у Кары есть деньги, как минимум, те шесть тысяч семьсот двадцать долларов, что она заработала за два месяца. Ну так и на кой черт ей сдались триста баксов из кассы? Шампанское купить? Бред. А с другой стороны, кто-то ведь их взял, эти деньги! Кто-то беспрепятственно проник в закрытый дом с сигнализацией — а значит, имел ключ и знал код… Черт возьми!!! Догадка вспыхнула внезапно… хотя, какого черта? На самом деле она, эта версия, весь день скользила по краю её сознания, но Кэлен упорно и упрямо её игнорировала. Да просто потому, что этого… не должно было быть! Они же договорились, они же все продумали! Да не мог же он из-за трехсот баксов… чтоб его черти взяли! Она бессильно облокотилась на прилавок, спрятав лицо в ладонях. Черт бы его побрал… неужели это никогда не кончится? И словно в ответ на её отчаянные мысли тихо звякнул колокольчик над входной дверью, и тихий — и знакомый, до боли, черт возьми, знакомый! — голос произнес: — Привет, дорогая. С Рождеством тебя. Кара. Мэйсон потянулась всем телом и зевнула от души, чуть не вывихнув нижнюю челюсть. Хорошо зевнула, аж слезы на глаза навернулись! И поспала отлично, ничего не скажешь. Увалилась тут, на старом пляже, под обветшалой заброшенной спасательной вышкой, считай, когда еще солнце только-только поднялось над горизонтом, — а теперь оно уже клонится к закату… да какой там, клонится — из воды уже лишь половина огромного огненно-рыжего блина торчит. Подумала про блин и поморщилась: желудок откликнулся возмущенным ворчанием. Голодный... Мэйсон села, вновь потянулась, подавив на этот раз зевок, оглядела пустынный берег. Хорошее место, тихое, безлюдное. И вышка эта, хоть и выглядит ненадежной, на самом деле крепкая еще. И дощатая площадка наверху сохранилась, отбрасывает отличную густую тень, которая даже почти не смещается от движения солнца по небосводу. Вот Кара-то и проспала в этой тени весь день… Желудок вновь заурчал, сжался в болезненном спазме, и Мэйсон, вытянув из-за спины рюкзак, нашарила в нем бутылку с водой. Хорошо, хоть прихватила с собой две эти литровые бутыли, что использовала до сих пор вместо гантелей. Надо было еще и буханку хлеба стырить… ну, а что? Кэлен все равно считает Кару воровкой! Кэлен… Имя отозвалось легкой грустью, непривычной, а оттого раздражающей. Мэйсон снова поморщилась досадливо: к черту! И Кэлен с её подозрениями, и работу эту… предел мечтаний, можно подумать! Подтянула колени к груди, обхватила их одной рукой, глотнула воды, заливая обиженное бурчание пустого желудка, и уставилась на заходящее солнце. Мэйсон всегда любила пылкую горячую страсть закатов над океаном. Еще и поэтому полюбилась ей мансарда в доме Кэлен: треугольное окно смотрело аккурат на Запад, и Кара, когда была возможность, торчала на широком подоконнике, наблюдая небесную феерию над крышами домов, едва выглядывающих из щедрой тропической зелени, стекающими вниз по улице — к всегда живой водной бесконечности… Мэйсон сидела в такие вечера на подоконнике, наслаждаясь небесным шоу, и все это — пылающее закатом небо, переливы волшебных красок на поверхности океана, его величие, необъятность — рождали в ней что-то… даже не чувства, не мысли, а какую-то другую, неизвестную, незнакомую Кару. Возможно, ту, которой она могла бы стать, если бы жизнь сложилась иначе. Если бы не погибли родители. Если бы не забрала её Семья… банда. Если там её не начали воспитывать и перекраивать — жестоко, больно, страшно, вытравливая все светлое, чистое, нежное… уничтожая ту девочку, что приносила домой больных котят и голубей, рыдала над выпавшим из гнезда и погибшим птенчиком… ту девочку, что умела восхищаться закатами и рассветами. А впрочем, получается, что до конца-то её не уничтожили, да? Ведь с тех пор, как Мэйсон осталась без Семьи — в тюрьме, а теперь вот и на свободе, и особенно — после встречи с Кэлен, — эта девочка все чаще выглядывает из дальнего-дальнего уголка души. Желудок вновь напомнил о себе резкой болью, и Кара усмехнулась: проза жизни. Одними закатами сыт не будешь, это точно. И опять нужно искать еду, а главное — работу. Жаль все же, что так получилось с Кэлен. Работа-то была вполне добрая, хоть и не предел мечтаний, но — с кормежкой, да с чудесной мансардой. Теперь пойди, найди такую! Мэйсон вздохнула. Ладно, что уж. Проблемы надо решать по мере их возникновения. Сейчас вот самое главное — раздобыть еду. Кара поднялась на ноги, запустила руки в карманы джинсов — вдруг да завалялась там какая мелочь. В левом пальцы и впрямь наткнулись на что-то… вроде бы и металлическое, но, пожалуй, слишком крупное для монеты. И форма странная… ключ. Ну, точно! Нашарила колечко, вытянула из кармана связку из двух ключей — один, массивный, от парадной двери в магазинчик Кэлен, второй, поменьше, от задней. Надо же, прихватила с собой случайно! И что теперь делать? Выкинуть? Или вернуть? С одной стороны, возвращаться, видеть красотку Кэлен, еще и разговаривать с ней не хотелось абсолютно. С другой… может, оно того стоит? Вероятно, Кэлен уже остыла, вернулась в разум, и разговор получится… разумным, именно. Да и в любом случае, Кэлен ведь хватится ключей, поймет, что они у Мэйсон. Утвердится в своих обвинениях… особенно, если из дома еще что-то пропадет! Вот уж тогда красотка точно не постесняется вызвать полицию. А те и разбираться не станут. Зачем, если есть такая удобная Кара Мэйсон — преступница, бывшая заключенная да еще и с ключами от дома. Их, ключей-то, все три связки: у Кэлен, у Кары вот, и… Мэйсон замерла, забыв даже о голодном желудке. Третий комплект ключей был у Ричарда. С ним и пропал. А если нет? В смысле, если Ричард вовсе не пропал, точнее, пропал, но теперь нашелся? У него есть ключи, он знает код сигнализации. Правда, совершенно не ясно, зачем ему прокрадываться в дом и красть триста баксов… он ведь мог просто вернуться, и все! Странно все это. Впрочем… возможно, Ричард и хотел вернуться. Пришел в дом ночью, думая, что любимая супруга его сладко спит, поднялся тихонько на второй этаж, заглянул в комнату… и застал жену вовсе не в объятиях Морфея. Могло так быть? Да запросто. Мог Ричард разозлиться? Кара даже хохотнула: еще бы! Она бы, на месте Сайфера-то, вообще бы прибила сразу обоих — и жену-изменщицу, и любовницу. Но Ричард — не Кара. Мог разозлиться, а мог и шок испытать. Да вообще, черт его знает, как он мог отреагировать! Черт его знает, какие мысли у него в тот момент могли появиться. Кара же не мозгоправ какой, угадывать-то. Очевидно одно: Ричард совершенно точно мог взять эти триста баксов и тихо свалить. Кара подкинула на ладони тихо звякнувшую связку, бросила взгляд на догорающий горизонт. Да, пожалуй, стоит пойти и вернуть ключи. Заодно и озвучить Кэлен версию с Ричардом, раз уж ей самой это в голову не пришло. Не то чтобы Мэйсон хотела реабилитироваться, да плевать ей, что там о ней думает Кэлен! А впрочем… черт, придется признать, что не плевать. На самом деле, Кара пожалела о своем решении — уйти из магазина, уволиться с этой работы — едва добравшись до этого пляжа. Погорячилась. Видела же, что Кэлен не в себе… Если честно, утром Мэйсон даже поймала себя на желании вернуться. Вернуться и все же объяснить. Конечно же,делать этого не стала — еще чего, много чести! Чтобы Кара Мэйсон приползала к кому-то, как побитая собака, которую невесть за какую провинность выгнали из дома? Ха! Ну а сейчас… сейчас есть вполне себе достойный повод снова постучать в дом Кэлен. А там, глядишь, и поговорить получится. Красотка-то, поди, уже остыла. Может даже… скучает по Каре. Мэйсон так и замерла с рюкзаком, только что подхваченным с песка, в руке: о чем это она подумала? Она что, и впрямь хочет, чтобы Кэлен скучала по ней? Смешно… Каре Мэйсон захотелось кому-то принадлежать? Отношений захотелось? Этой вот мороки, от которой она бегала всю свою сознательную жизнь? Ибо дурой-то Мэйсон никогда не была, к тому же, умела наблюдать, сопоставлять детали, делать выводы. И точно знала: отношения, ну, вот эти, любовные-то, штука сложная, трудная, напряжения в них куда-как больше, чем удовольствия. Кара видела это много раз, видела, как проходит любовь, и люди начинают мучить друг друга… как перестают пускать розовые слюни и начинают плеваться ядом, бесконечно выясняя что-то, требуя что-то, доказывая, отстаивая. Её всегда это удивляло, она не могла понять: зачем двое остаются вместе, если это не доставляет им наслаждение? Зачем насилуют себя другим, и другого — собой, пытаясь его, другого, изменить, переделать, подправить? Не проще ли пойти и найти себе кого-то, кто будет соответствовать… хм… представлениям об идеальном партнере? Кого-то, с кем будет хорошо? Мэйсон не понимала этого. Изумлялась каждый раз, наблюдая за такими вот отношениями. А теперь… теперь сама захотела этого? В смысле, отношений. Они ведь не обязательно должны быть мучительными, да? Хотя… Кара провела всего одну ночь с Кэлен, еще и влюбиться-то не успела, — а с утра у них уже и разборки, и непонимание, и недоверие, и обиды… Нет, наверное, не бывает не мучительных отношений. И правильно Мэйсон всегда их избегала. Да и о чем она вообще? Если вернулся Ричард, ей с Кэлен наверняка уже ничего не светит. Оно и к лучшему. Ну их к чертовой матери, эти сложности! Вот работу было бы неплохо вернуть, да. Хоть и не предел мечтаний, но и не самая худшая же. Да и потом, другую-то еще попробуй, найди! За размышлениями Кара и не заметила, как дошла до магазина — опомнилась уже у парадной двери. Странно, заперто, и жалюзи уже опущены. Ах, да, сегодня же праздник,и Кэлен говорила, что закроются они в шесть, а не в девять, как обычно. Мэйсон поднялась на крылечко — две ступеньки, остроугольный козырек над ними, опирающийся на два резных столба из некрашеного дерева — приблизилась к двери, прислушалась, затаив дыхание. Запоздало удивилась — зачем? Отмахнулась: она привыкла доверять своим инстинктам без особых раздумий. Кажется, там, внутри, раздавались едва слышимые голоса — и вряд ли это Кэлен сама с собой разговаривает. Видимо, Мэйсон права в своих предположениях, и Ричард вернулся. Ну и? Что в этом такого? Что мешает Каре постучать или вовсе открыть дверь своим ключом, который она и пришла вернуть? Что-то мешает. Что-то внутри Кары тихо, но ощутимо звенит напряженной тревогой. А своим инстинктам — да — она привыкла доверять… Кара быстро спустилась с крылечка, быстро, но без суеты, обогнула дом. Задняя дверь закрыта… нет, не на замке — просто прикрыта. Мэйсон тихо отворила её, крадучись двинулась по темному коридорчику: голоса там, впереди, в торговом зале слышались все явственней, а сквозь занавеску, отделяющую его от остальной части дома, сочился неяркий свет. Шаг, еще шаг… вот она уже прикоснулась рукой к плотной ткани... — Какого черта ты наделала? Где теперь её искать? — выкрик Ричарда заставил Кару вздрогнуть и замереть, вновь напряженно затаив дыхание. Кажется, инстинкты не подвели… там и впрямь происходит что-то. Что-то нехорошее… Негромко ответила Кэлен, Мэйсон не разобрала, что именно. А следом вновь раздался громкий, срывающийся — то ли от злости, то ли от страха — голос её мужа: — Они же убьют меня завтра, ты понимаешь? Убьют! Только вот один я умирать не собираюсь, дорогая. Сначала я отправлю к праотцам тебя! Тревожная сигнализация внутри буквально взвыла, и Мэйсон, не думая больше, резко отдернула ткань, буквально врываясь внутрь. Кэлен стояла боком к дверному проему, прижавшись ягодицами к торцу прилавка, Ричард — напротив нее. В вытянутой руке — пистолет. Ствол смотрит в лицо Кэлен… Они оба, и муж, и жена, вздрогнули при появлении Кары. Ричард чуть повернул к ней лицо, в глаза мелькнул испуг, но тут же сменился облегчением и какой-то злой радостью. Направил пистолет на Мэйсон и оскалился: — А вот и наша работница явилась! — Кара, уходи! — в голосе Кэлен отчаяние. Мэйсон встретилась с ней взглядом, удивилась мимолетно: в глазах красотки сквозь страх и мольбу мелькнула радость… совсем не такая как у её муженька, нет. Яркая вспышка чистой искренней радости, адресованной Каре. Кэлен рада её появлению? Похоже на то, ибо Мэйсон не увидела в её глазах, скажем, надежды на спасение. Кэлен просто была рада ей. И — умоляла бежать. Кажется, она и боялась-то не за себя, а за Мэйсон. Странно… но Кара вдруг подумала, что… может быть начинает понимать, почему, ради чего люди мучают себя отношениями… — Стой, где стоишь, — Ричард вновь весьма бесцеремонно прервал её размышления. — Иначе пущу Кэлен пулю в лоб. — Не пустишь, — Мэйсон посмотрела ему прямо в глаза. — Она ж твоя жена… — Да? — он хищно ухмыльнулся. — А я сегодня ночью подумал, что уже твоя. Так что давай, Мэйсон, присоединяйся к семейной вечеринке, — и хохотнул нервно, зло. Интересно. Мэйсон пожала плечами, осторожно переступила с ноги на ногу, принимая более удобную стойку для броска. Что тут происходит? Понятно, Ричард видел их с Кэлен в постели. Ну и? Это сейчас разборки ревнивого мужа с изменщицей-женой и её… кхех… любовницей? Обидно ему, наверно. Возможно, будь на месте Кары какой парень, Ричард взбеленился бы меньше… Или здесь что-то большее, чем банальная ревность и униженной достоинство рогоносца? Интересно… Кара прищурилась, незаметно перехватывая в руке рюкзак: — Ладно, Сайфер, не психуй. У тебя пистолет, и ты главный. Только вот под прицелом тебе лучше держать меня. В отличие от Кэлен я умею драться. — Плохо ты её знаешь, — дернул рукой, но тут же выровнял. — Моя дорогая женушка умеет и драться, и ножи метать. К тому же так я держу вас обеих. Ты ведь не позволишь ей умереть, да, Мэйсон? — С чего ты это взял? — она вновь пожала плечами, подпустив в голос равнодушия. — Мне на неё наплевать. Так что я ухожу, а ты можешь делать с ней все, что захочешь, — и начала медленное, плавное движение корпусом. Главное, чтобы Ричард не понял, что она разворачивается не от него, а к нему. Главное, чтобы отреагировал, как ей надо… — Стой! — он и не понял. И отреагировал — прямо на заказ: дернулся, разворачиваясь к Каре, направляя ствол на нее. Мэйсон не дала закончить: снизу, подсекая руку Сайфера, взметнулся рюкзак, ударил точно в локоть. Конечно, у Кары не было времени размахнуться как следует, но даже этого хватило, чтобы сбить руку с пистолетом с траектории, заставить ее подлететь чуть вверх… а в следующий миг Мэйсон, метнувшись атакующей коброй, уже вцепилась в запястье Ричарда, стиснула, надавила, выворачивая. И, не давая опомниться, качнувшись корпусом назад — для разгона, впечатала собственный лоб в нос Сайфера… Ричард заорал, машинально разжимая пальцы, державшие пистолет. Еще бы! Мэйсон не понаслышке знала, насколько такой удар сокрушителен. И пока Сайфер задыхался, распахнув рот, пытаясь глотнуть воздуха, пока моргал сквозь брызнувшие из глаз слезы, ухватила его за футболку на груди, потянула вниз, одновременно передвигаясь и заламывая ему руку… Мимоходом пнула подальше лежащий на полу пистолет. — Вот теперь на нашей семейной вечеринке стало веселей, — Мэйсон затянула узел на веревке, связывающей за спиной запястья стоящего на коленях и тихо поскуливающего от боли в разбитом носу Сайфера. Поднялась, глянула на Кэлен: — Как считаешь? Кэлен, что все это время так и стояла, застыв прекрасной испуганной статуей у прилавка, вздохнула судорожно, словно оживая, зажмурилась на миг… а после, распахнув глаза, вдруг шагнула к Каре, обвила руками её шею — да накинулась буквально! — и овладела её губами… горячо, страстно, яростно даже…