Я знаю дорогу

Жизнь постепенно входит в привычную колею. Теперь, когда отпала необходимость находить время для сна днём, на работе стало заметно легче. Хотя после долгих поисков Персиваль убеждается наверняка, что Зелье Дорог не возвращает сон, но это происходит так похоже, что искать разницу не имеет смысла. Та же полная чернота, засыпание – падение вглубь себя, под воду. Что-то вроде глубоко транса. От сна есть одно существенное отличие: уснуть можно случайно или от сильной усталости, уйти – только намеренно. Обычно Персиваль никого не встречает. Привычнее сказать «ничего не снится», но «никого не встречает» будет точнее. Иногда, правда, он чувствует поблизости дыхание. Иногда – просто присутствие. Кто-то есть, совсем рядом, тоже живой. Грейвз никогда не видел ярких снов, не видит их и сейчас. Он никогда не выхватывает из сонной пустоты силуэт – ни глазами, ни ощупью. Обычно он просто не задумывается. Дыхание – данность. Кто-то там есть, и не более. Обычно, когда такое случается, Персиваль останавливается рядом и ждёт. Всякие раз, случайно сталкиваясь, тёмные часы они коротают в молчании. Едва ли он помнит на утро, что кого-то видел. Пожалуй, он даже не уверен наверняка. *** Всё идёт своим чередом. Месяц сменяется месяцем. Аврор – не профессия, а образ жизни. Тину это устраивает. Она не желает для себя лучшего – ей искренне нравится то, чем она занимается. Тине нравится искать и сопоставлять. И, возможно, это странно, но Тине нравится драться. Она едва ли прирождённый воин, но абсолютно точно – боец до последнего. Долгие тренировки воодушевляют Тину, хотя многое ей даётся не сразу. Но она знает, что может за себя постоять - это позволяет чувствовать себя уверенно. Для Тины это ценно. Мисс Голдстейн без ложной скромности может признать, что нашла своё место в жизни. Мысль накрывает Тину неожиданно. Едва ли она может вспомнить, когда впервые осознала это – скорее всего, после рабочего дня, когда по просьбе Куинни зашла в овощную лавку. Или, быть может, в перерыв на работе, когда ненадолго вышла на улицу за кофе. Она поняла это как-то неожиданно, отсчитывая из кошелька монеты: всё потихоньку начинает налаживаться. Сёстры больше не считают деньги до зарплаты. У них наконец-то всего хватает. Вечером Куинни хвастается новой парой светлых перчаток. Насколько Тина может вспомнить, это уже третьи. Тина давно не попрекает сестру за траты, даже мысленно. Она знает, почему Куинни это делает. Когда радуют мелочи – значит, хочется жить. Способность радоваться новым вещам и косметике исчезла у Тины ещё в школе. После смерти родителей были крайне тяжёлые времена. До сих пор при виде ценника на перчатки или туфли за стеклянной витриной Тина мысленно переводит цену в эквивалентные килограммы крупы, или время, которое можно на эти деньги скромно прожить. Сумка и кремовые туфли с пряжками – почти целый месяц и ещё останется отдать часть платы за комнату. Карманный швейный набор с несколькими разноцветными нитками – можно на неделю наварить сытной похлёбки. Или купить мотка три-четыре серой штопки. Пара светлых перчаток в руках Куинни… Тина уверена, это пройдёт. Куинни убирает перчатки в верхний ящик стола. На плите шумно пыхтит чайник. Куинни знает, что жизнь наладилась. Но вот если с долгами они уже рассчитались и вылечили болезненную худобу Тины, то с желанием жить и не подсчитывать всё обстоит чуть сложнее. Куинни знает: будь у Тины хоть всё золото мира, она купит сотню практичных вещей для дома и ни одной – для себя. Одежду Тина носит самую простую и практичную, а собственных украшений и косметики у неё почти нет. Куинни хитро улыбается и просовывает руку чуть глубже в ящик. Нащупывает плотный бумажный пакет, крепко перевязанный лентой. Там чудесная бежевая блузка, скромно вышитая на рукавах зелёным шёлком. Ничего лишнего, как Тина любит. У кого-то будет прекрасный подарок на день… Например, охраны популяции единорогов. Жаль, что Тина не имеет к единорогам ровным счётом никакого отношения. Или, лучше, в честь второго четверга месяца. Да, накануне планового совещания, точно. Куинни любит делать сестре маленькие подарки по существующим и несуществующим поводам. Куинни знает, что если не она, то больше никто – не поможет и всё золото мира. Тарелки с горячим супом плавно опускаются на стол. Вечер приходит незаметно. Тина прячет ноги в тёплые домашние тапочки. Дома пахнет печёными яблоками и карамелью – сладко с лёгкой кислинкой, в носу щекотно и хочется чихнуть. Среди кружащейся посуды Тина боковым зрением улавливает на столешнице вазочку с чем-то красноватым. - Куинни, ты купила винограда? Младшая Голдстейн только лучезарно улыбается. Куинни знает, что из всех сладостей Тина предпочитает хорошую гроздь красного винограда. - Сестрёнка, - Тина улыбается в ответ. Куинни отлично знает, что истинную магию творят совсем не палочкой. *** Сёстры всё делят поровну. И сны тоже. Тина редко видит яркие сны. Обычно что-то водянистое и едва заметное – она не запоминает. За завтраком Куинни улавливает в мыслях сестры только отблеск – колебание воды, ничего конкретного. Куинни снятся поля в подсолнухах. Снова и снова. В кухне тепло пахнет кофе. Сёстры завтракают в молчании. *** Проходит несколько месяцев, прежде чем он решается нарушить молчание. - Пойдём, - рука легко находит на ощупь левое запястье. Пульс по-насекомьи часто стрекочет, секундная стрелка, сверчок в ладонях. - Куда? - одно сплошное голос. Напрямую в сознание, без звука, без интонации. Чистое понимание. Одна выверенная мысль, подвешенная в мутно-синем пространстве. - Ты знаешь дорогу. Пойдём, - и, вместе с тем, настойчиво тащит за собой. - Я не помню, - почти испуганно. – Это так давно было, - ни то оправдываясь, ни то сожалея. Звук висит в воздухе. Она резко шумно вздыхает. В комнате темно и тихо. Сквозь занавешенные окна просвечивают немые отблески уличных огней. - Кто здесь? – Тина нервно сглатывает и комкает одеяло. Куинни сонно сопит на соседней кровати. Тина знает, что могут сниться обрывочные картинки и конкретные места, эмоции и даже запахи. Но вот чтобы снились отдельные фразы? Тина тихо выпутывается из одеяла и бесшумно крадётся на кухню. Полы под босыми ногами холодные. В квартире тишина. Отчётливо и трескуче тикают механические часы. Глухая ночь. Тина задумчиво кладёт в рот пару виноградин. Если не можешь выразить эмоцию – заешь её. Безотказный способ. Девушка тихо возвращается в кровать и садится, обняв колени. Тина сама начинает верить, что ей просто показалось. В конце концов, чего только не приснится? Нехитрым заклинанием зажигает над кроватью ночник – сгусток мягкого флуоресцирующего света. Ночник бесшумно зависает над кроватью. Тина задумчиво разгрызает виноградную косточку. Расходится на языке пряной горечью. Тина никогда раньше не просыпалась по ночам. Комната полнится мягкими жёлтыми отблесками. -Ты чего? – Куинни сонно поднимает голову. Упругие кудряшки отблескивают золотистым. - Не знаю. Не по себе как-то, - Тина пожимает плечами. - Посидеть с тобой? Куинни босиком шлёпает к кровати Тины. Девушка молча двигается. Куинни устраивается под одеялом на узкой кровати, тихо обнимает сестру за плечи. Тина сидит, положив растрёпанную голову на грудь Куинни. Тина слышит ровное сонное сердцебиение. Тина чувствует прикосновение к волосам, чувствует ухом ткань ночной сорочки, отделанную кружевом. Куинни безотчётно укачивает сестру. - Ты просто переутомилась. Тебе нужно больше спать. Тина едва различимо хмыкает. Она уже засыпает. Восточный край неба плавно светлеет. - Кто здесь? – вопрос повисает в воздухе спросонья хрипло и неожиданно вслух. Персиваль резко распахивает глаза, проснувшись от звука собственного голоса. Темнота комнаты пуста. Разгадка где-то в беспокойно скомканных простынях. Окно зашторено не плотно, на перилах кровати – синеватые тени. Кисти с покрывала бесшумно покачиваются от сквозняка. Бесшумность как высшая ценность. Недавний сон мучительно давит на виски – странное состояние «между»: уже не сон, ещё не бодрствование. Персиваль тяжело выдыхает и переворачивается на другой бок. Попробовать ещё раз. Может быть, сегодня. Может быть, прямо сейчас. Он не знает. Надо попробовать. Он попробует позвать. Ему удаётся через три дня. - Почему ты никогда не открываешь глаза? – ощупью, кончиками пальцев чувствовать сжатые веки. Открыть глаза и не проснуться - сразу не получается. Персиваль глубоко вдыхает и крепче сжимает зубы. Открыть глаза. Мир прорисовывается туманно – только контуры. Но полностью – объёмные, воздушные. Как если бы он мог видеть всей поверхностью кожи. - Почему здесь… так? – прорывается как будто случайным выдохом. - Так ты, стало быть, зрячий, - кто-то очень близко, с хорошо различимым любопытством. Оттолкнуться ногами – от дна, от крыши. Ни то взлетать, ни то всплывать, взявшись за руки – медленно. Мир наполнен тенями. Мир напоен звуками. - Ты знаешь дорогу, - ни то вопрос, ни то утверждение. Они замирают на самом краю. Крыша строящегося небоскрёба - балки, обнажённые кости. Застыть на самом краю на носочках. Город расстелился далеко внизу приглушённой россыпью огней и дыхания – странности восприятия. Скорее угадывать, чем видеть. Мир дышит сотнями человеческих тел – многоголовая гидра. - Ни в чём нельзя быть уверенным, - полуночный ветер пахнет дорожной пылью. – Мне кажется, он всегда спит, - звучит так доверительно, даже в абсолютной пустоте – шёпотом, как самая большая тайна. Но оно и есть самая большая тайна. Город – контуры, звуки и дыхание. Пыльца ириса, упрятанная в фигурные лепестки. Оклик и скрип столетия назад погибших сосен. Город спит. Всегда спит. - Где это? – слушать и смотреть всей поверхностью тела. По-новому воспринимать цвета. - Что-то вроде души города. Он ворочается под каменной кладкой и не может проснуться, - с нескрываемым сожалением. – Почти как ты не можешь прозреть. - Я ведь открыл глаза? - Может быть, и город однажды проснётся? – улыбка не как выражение лица (которого здесь не видно), но как состояние души – откуда-то из глубины сущности. В новом измерении другие меры опасностей. Они где-то между небом и землёй. Высота огромна. Но сейчас не смертельна. Они могут быть на самом краю. Они могут даже оступиться – падение не грозит разлетевшимися костями. Не в этот раз. Когда-то на месте города были леса. Где-то глубоко под землёй, этажи и этажи вниз, под брусчатку, под спящей землёй остались корни вековых сосен – остатки корневых нитей. События не уходят бесследно – оставляют следы - и видимые, и незаметные. Запахи и отголоски. Настоящее не существует само по себе – цепочка предшествующих событий ещё висит в воздухе. Прямо здесь скрип погибших давно сосен. В ночном воздухе сухой электрический запах погасших звёзд, и воспоминания, воспоминания, воспоминания; ночные грёзы целого города. Ночь пуста и спокойна только для незрячего. Только пока не приглядишься. Слишком много всего. Слишком много сразу, за пределами чувствования, через край. Задохнуться, захлебнуться в тенях и деталях. Я приснюсь тебе. Пусть во снах тебе видится, что кровь – смола. Твоя кровь осела на чьей-то сухой груди янтарным ожерельем. Дорога снится лоснящейся по дождю брусчаткой. Почувствуй каждый камень как клеточку тела, как будто дорога вьётся в глубине мышц спины. Чувствовать до конца. Звёзды жгутся электрически-синим в складках губ. Падение резкое. Кровь почти закипает от трения – наверное, Персиваль мог бы зависнуть в воздухе; вся сущность – даже не тело – колебание, но… Он просыпается рывком в паре метров от пустынной мостовой. В комнате светлеет. Тело тяжело и расслаблено, и совершенно цело. Через приоткрытое окно крадётся сквозняк. Комната полна розоватых сизых теней. Сны стали дымкой. Время ещё есть. Грейвз несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает, сильное сердцебиение успокаивается. Чем дальше, тем больше он видит. Но для человека ненормально видеть всем телом – люди к такому не приспособлены. Даже во сне. Это говорит только об одном – зелье серьёзно изменяет сознание. Грейвз садится на кровати и шумно выдыхает. Мир перед глазами вполне чёткий и цветной. Персиваль видит перед собой угол кровати и белоснежные накрахмаленные простыни – как и должно быть. - «Нужно заканчивать со всем этим», - вскользь с досадой думает он, спросонья рассеянно ероша волосы. Он знает, что обратно нельзя. Он слишком за многое отвечает, бессонница – непозволительная роскошь. Рассвет над туманной рекой тяжёл и влажен. *** Стрелка главных часов упрямо не покидает оранжевое поле «повышенная бдительность». В глубине души Персиваль Грейвз считает это персональной расплатой. Если кто-то узнает… О, как многие бы руку на отсечение отдали за такую тайну. Если кто-то узнает о лечении запрещённым зельем, лишение должности меньшее, что его постигнет. Вполне вероятно, ему светит высылка из страны и лишение палочки. Если кто-то узнает. Но уже знает – он сам. Персиваль Грейвз сам себе обвинитель и преступник, от главы Аврората напрасно ждать помилования. Рыба гниёт с головы, так ведь, Персиваль Грейвз? - Доброе утро, мистер Грейвз, - Тина неловко теребит оранжевый шейный платок. Взгляд цепляется всего на мгновение – яркий лоскут из-под лёгкого плаща. Слишком оранжевый. Вероятно, подарок младшей Голдстейн. Остаётся только догадываться, откуда занятой рабочими вопросами голове Грейвза хватает места подмечать такие мелочи. -Доброе утро, мисс Голдстейн. Двери лифта с шумом распахиваются. Из высоких окон льётся рыжее-рыжее прозрачное солнце - утро ясно. Они одновременно делают шаг на лестницу. Стрелка центральных часов мелко дрожит в оранжевом поле «повышенная бдительность». Прозрачность вымощена призраком нового сентября. Вина вымещена в облепиховый рыжий случайными деталями. Цвет его личного обвинения. Здание наполнено повседневной утренней суетой и невысказанной тревожной мыслью. Одно коллективная мысль, едва ли осознанный страх. Никто не говорит в слух, но все подразумевают, и почти каждый (через одного) верят, что их это никак не затронет – три дня назад стало известно о бегстве Гриндевальда в Европе. Одно затаённое дыхание на всех. Персиваль Грейвз глухо захлопывает тяжёлую дверь в свой кабинет, упорно игнорируя нарастающий звон в ушах. На столе беспокойно бегает бумажная мышь – уведомление, что в полдень внеочередное совещание по безопасности. *** Здание укутано тишиной, только правое крыло полно звуков – там расположен Аврорат. Грейвз не знает, сколько точно времени, но уверен – скоро светает. Чрезвычайное положение пока не объявили, но всё уверено к этому идёт. Рабочий день отныне будет по двенадцать, а то и пятнадцать часов. С другой стороны, что есть рабочий день? Аврор не профессия, а образ жизни. Грейвз минует тёмный западный коридор, сопровождаемый парой парящих свечей. Шаги разносятся гулко. Откуда-то ясно пахнет чем-то химически-цитрусовым. Откуда-то – это из закутка, где коротает ночи оперативная дежурная группа, по случаю последний событий увеличенная почти вдвое. Грейвз принюхивается – новая модификация бодрящего зелья . Начальник Аврората качает головой – как дети малые. Каждая последующая хуже предыдущих – Грейвз может представить, что это такое по составу и действию. Быть хорошим воином - значит не только быть искусным в бою, но и быть всё время готовым к бою. Даже во сне. Особенно во сне. Особенно в безопасности, когда не ожидаешь подвоха. Чтобы быть хорошим воином, когда стены крепки, мало одного безрассудства. Вероятно, тюремщики Гриндевальда были... Так себе воины. *** Тине снится, что её утягивает в реку. Глубоко, резко, вниз головой. Тина выдыхает протяжно и шумно, тянет руки в надежде если не удержаться на поверхности, то хотя бы нащупать дно. Но река не имеет дна. Река до головокружения быстрая и до костей леденящая – падение затягивается. В конце не остаётся воздуха даже на стон. Куинни просыпается раньше, когда по стенам ползут резные тени прореженной листвы. В комнате светло. Рассвет наполнен сквозняками. Куинни просыпается с отчётливым ощущением камня во рту, под языком. Увесистого и ребристого, и, кажется, она может его нащупать и выплюнуть, если сосредоточится. Но Куинни знает, что ей только приснилось. Такое странное остаточное явление на уровне ощущений. Невербальное «Аугуаменти» - на прикроватный тумбочке чашка из-под какао. Куинни держит воду во рту, не глотая, запрокинув голову. Несколько минут полной тишины, обняв колени. ...Это случилось несколько лет назад. Однажды небо просто полыхнуло контурами деревьев – ещё прозрачных по весне, без листвы; и вырозовевшего неба. Деревья казались выше, а небо и вовсе бездонным. Всё произошло так неожиданно, без предупреждения вовсе. Уже позже Куинни задумалась, что это не деревья стали выше, а она сама – меньше. Воздух полнился запахом костров и лёгким дымом, голосами и окликами; мирной жизнью большой семьи, обитающей в лесу. Народа, обитающего в лесу. Лёгкая щекотка ветра по шее; тонкая нитка каменных бисерных бус, пыльца ольхи. Мамина юбка, вышитая зелёным, прокрашенная по изнанке красным, выпачканная краем подола в смоле. Мамина юбка, которую Куинни разглядывает в полудрёме, прикорнув на тёплых коленях высокой древесной женщины. Маленькая Куинни зевала и тёрла спросонья глаза – день обещал быть долгим. Через несколько вдохов картинка сменилась стонами и мельтешением. Стрелы и крики раненых. Рыжее пламя – толпа с факелами, с шумом и треском ломилась через лес. …Застигнутые врасплох, они даже не пытались оборонятся. Куинни в испуге присела, не шевелясь, несколько минут вблизи наблюдая исходящие кровью рваные раны на телах погибших; страшная внезапностью смерть такой кошмарной, такой странной была на смуглой коже. Куинни в забытьи провела пальцем по кромке следа от стрелы на пораненной ольхе – снежно-белый гладкий след на шершавой тёмной коре; отблеск обнажившейся древесины. Огонь по сырым растоптанным сучьям, горько-горелым запахом, кисло металлическим железа и крови. - Бегом же, бегом, - мама пыталась прикрыть её собой. Они бежали вниз с холма, к берегу; шум погони звучал отчётливо и отчаянно близко. И леденяще страшно. -Бегом, сюда, сюда, - кажется, с ними был кто-то ещё, но к берегу реки они добрались только вдвоём. Они с разбегу вбежали в реку. У берега стояла отвязана лодка. Мать подхватила Куинни на руки и посадила её на дно, крепко прижав голову девочки ко дну. Куинни запомнила крепкое прикосновение дрожащей руки на затылке. -Не высовывайся, - женщина упорно толкала лодку от берега, к середине быстрой воды. Лодка была большая, неустойчивая и без вёсел. -Мама, мамочка, - в отчаянии захныкала Куинни, крошечными ладошками вцепившись в рукава платья матери. - Не… не высо…вывайся, - шумно выдохнула она, прежде чем разжала руки и холодная вода окрасилась в красный. Лодка пошатнулась. Рыдающую Куинни накрыло невесть откуда взявшимся тяжёлым одеялом, отрезав от дневного света. Она лежала на дне лодки и выла, не смея шевельнуться. Несколько дюймов дерева отделяли её от быстрой глубокой воды. Река уносила лодку – маленькую ореховую скорлупку, всё дальше и дальше от леса, от врагов и тех, кто мог случайно выжить. Несколько раз Куинни слышала глухие удары в борта, может быть стрелы, может быть – пули, но доски были достаточно толстыми, чтобы защитить. Лодку несло куда-то дальше и дальше в сердце неизведанной земли. Куинни так и лежала на дне, до смерти напуганная, помертвевшая. Маленькая и слабая до бессилия, в тонком беспамятном тельце пятилетней девочки. Без палочки, в лодке без вёсел. Вода шипела от огня, по ту сторону брюха лодки вода несла кровь погибших родных. Несколько затяжных часов, пока в темноту её не прибило в илистой заводи, заросшей певучим камышом. Куинни, дрожа, приподняла край одеяла. Весеннее небо было подёрнуто звёздами. Звёзды отражались в чёрной воде. Не помня себя, Куинни тонко протяжно заплакала. Исцарапанные мокрые ноги щипало. Куинни попыталась выбраться из лодки; в темноту, к плеску воды. Ужас пережитого оглушил её. Вдалеке, за излучиной, слабо мелькали огни и слышались голоса. Куинни не знала, кто это – враги ли, мирные соседи ли. Оставшаяся одна, она чувствовала острую потребность идти хоть куда-то, хоть к кому-то. Притуплённое сознание не воспринимало явную угрозу. Куинни попыталась закричать, позвать, но закашлялась – что-то мешало. Ощущение чего-то большого и холодного во рту. Куинни выплюнула на ладонь большой жёлтый камень. Прозрачный, восхитительной холодный и весомый, он мягко лучился под темнеющим небом собственным светом. - «Отдам им, и они меня примут», - с замирающим сердцем подумала девочка. С камнем у Куинни было какое-то плохо понятное родство –жемчужина, вызревшая в её теле, естественное продолжение её самой, часть духа и тела. Огни плавно приближались. Можно было различить отдельные силуэты и шуршание травы. Куинни хотела было снова позвать, и когда люди были уже так близко, чтобы различить её силуэт в камышах, кто-то крепко схватил Куинни за затылок и прижал к сырому дну лодки. -Замри. Замри пока они не пройдут. Девочка глухо застонала и попыталась вырваться, но огромная, похожая на птичью, тень, только насела плотнее: - даже не вздумай. И ты никому ничего не отдашь. Куинни всхлипнула – затхлый запах сырого деревянного дна въедался накрепко. Шаги раздались ближе. Плохо различимая чужая речь. -Тиша, милая, тише, - существо почти по-матерински гладило по спине. На мгновение разлепив глаза Куинни успела разглядеть крепкие широкие плечи, увенчанные ни то пушистым плащом, ни то крыльями. Весь мир за пределами лодки – сплошное тени на ветру, сплошное шум и невнятные отблески. Слишком зыбко. Илистое дно и тонкие камыши над водой, отблески в воде, голоса и мысли – отзвуками. Холод по маленьким рукам, холод по костям. - Вот хорошо, - шептала птица – большая весомая тень, насевшая на ноги, - почти ушли. Птица говорила едва ли по-человечьи, но всё же понятно, шелестела и прищёлкивала по-птичьи, раскачивалась по ветру вместе с камышами. Куинни несмело подняла голову и резко вдохнула, силясь выплюнуть камень. - А вот и нет, - властно и почти ласково птица крепко прижала мохнатую лапу ко рту Куинни. –Даже не вздумай. Никому. Куинни часто закивала, насколько позволяла запрокинутая голова. Зыбкое небо прорезал печальный оклик пролетающей ночной птицы. -Ты ведь не думаешь, что тебя из жалости спасли? - существо ласково смахнуло с замёрзшей щеки налипшую ольховую пыльцу. – Пойдёшь и понесёшь, что осталось. Бережно, и в какую-нибудь ясную весну и благодатную землю оставишь прорастать. Ты осталась, чтобы воскресить и лес, и дом, родных, и сказки с оленями, и ольховые заросли, вырозовевшие до бордового в середину весны, - птицы стрекотала и цокала витиевато и убаюкивающе, и маленькое застывшее тело девочки потихоньку стало расслабляться. - Я слишком маленькая, чтобы идти, - прошептала Куинни. Камень во рту мешал говорить и жёг язык лёгкой кислинкой. Помертвение уступило место липкой усталости. Птица держала её на коленях, Куинни свернулась калачиком. Замерзшие маленькие пальцы вцепились в птичий пух, пачкающий сажей. - Не здесь. Пойдём. Тут нельзя оставаться, - тень с лёгким шуршанием выбралась из лодки, подхватив Куинни. – Нам туда, - берег уходил в гору, поросшую лесом. Куинни тяжело пробиралась по бурелому – в кожаных башмаках всё рано что босиком. - Не отставай же, - тень мелькала впереди. Куинни не была уверена, слышала её на самом деле, или только в своей голове. Куинни пробиралась медленно, ощупью – ночной лес гудел шорохами, прозрачными ветками. Голова была пустой и звонкой-звонкой. Онемевшее тело двигалось в гору в сонном забытьи. «Я буду с тобой. Я всегда буду с тобой, пока ты не окрепнешь. Я буду рядом, на два шага впереди, на два годичных кольца. Я живу над рекой в виноградных зарослях, и я знаю дорогу». Пойдём, я точно знаю дорогу. Куинни сидит, запрокинув голову. Куинни взрослая и сильная, рядом с кроватью – палочка. Ранняя осень сочится в окна слабым утренним светом. Куинни протяжно вздыхает и глотает воду. Ощущение камня во рту постепенно покидает её. Это снилось ей несколько лет назад. Ещё раньше - вскоре после смерти родителей. Первый раз что-то похожее Куинни снилось в пять лет. Она впервые проснулась с ощущением весомого холода во рту, а разлепив глаза, увидела на краешке кровати Тину. Тине было тогда лет семь – маленькая, круглолицая и по-птичьи лёгкая, она почти не продавливала пружин кровати. Она смотрела внимательно, не моргая, мягко положив ладони на ноги сестре. - Точно всё хорошо? – голос звучал изменено. Совсем глухо в затенённой спальне. Губы Тины при этом не шевелились. Так Куинни впервые осознала, что она – легилемент. Осень тиха и мирна за окном запахом кислых ягод. Осень полна странных снов по эту сторону комнаты. Тина спит беспокойно. Тина болезненно суконно-бледная. Куинни подходит ближе и мягко берёт сестру за запястье. - Тина, с тобой точно всё хорошо? *** - Что-то происходит. Я не могу понять, что, - Тина беспокойно оправляет наэлектризованные волосы, нервно размешивая крепкий чай. Ложка тонко звенит по фарфору. В кухне тепло и пахнет корицей. - Что-то происходит. Произошло, пока мы спали, - твёрдо повторяет Тина. В карих глазах лучится отражённое солнце. Куинни хочет сказать, что это от переутомления. Куинни хочет сказать, что это показалось и обязательно пройдёт, но Куинни ничего не говорит. Жёлтый прозрачный камень царапается об зубы. *** Персиваль Грейвз прекрасный воин. И спит он чутко даже после сильнейшей усталости. Проблема в том, что долгое время он не спит – он отсутствует в теле. Связь духа с телом крайне слаба. Персиваль Грейвз воин, каких поискать. Он силён, но отнюдь не беспечен – его дом в глухом месте окружён десятками хитрых охранных заклинаний. Персиваль Грейвз держит палочку при себе даже во сне. Проснись среди ночи, застигнутый врасплох, он выстоит. Выстоял бы. Только вот уже много ночей Персиваль Грейвз не спит. Утром, открывая глаза, он видит темноту.