Глава двадцать третья. Гори синим пламенем.
26 мая 2026 г., 15:51
Примечания:
Уважаемые читатели, очень рекомендую включить следующие треки при прочтении:
Forsaken Hymn - Hoyo mix
In the Brink of Time - Hoyo mix
Hope or Nostalgia - Hoyo mix
Fading Memories - Hoyo mix
Чудовище становится самым безопасным местом в твоей жизни.
***
Утро пришло в почти незаметно. Оно не ворвалось сюда солнечным светом, не разогнало ночную вязкую тишину, не принесло с собой привычного ощущения нового дня. Серое, холодное, пасмурное, оно лишь медленно просочилось сквозь пыльные окна гостиной, ложась тусклыми полосами на половицы, на разбросанные вчера книги, на спинку дивана, где всё ещё небрежно свисал край клетчатого пледа. Диппер проснулся не сразу. Сначала было только смутное ощущение тепла рядом и странная, непривычная тяжесть в затёкших плечах. Потом сознание медленно вернулось, вместе с тупой ломотой в шее и ноющей усталостью, въевшейся, кажется, уже в самые кости. Он приоткрыл глаза. Несколько секунд просто смотрел в потолок, не совсем понимая, почему находится здесь, внизу, а не у себя в комнате. А потом почувствовал тепло чужого плеча. Лёгкое, почти невесомое давление на бок. Диппер медленно повернул голову. Пасифика спала, чуть прижавшись к нему, её светлые волосы рассыпались по его свитеру мягкой волной, а одна ладонь так и осталась стиснутой поверх пледа, словно даже во сне ей нужно было за что-то держаться. Юноша замер, не от смущения даже, скорее от какой-то странной, почти болезненной хрупкости момента. После всего, что произошло, сама возможность вот так просто сидеть в тишине рядом с кем-то живым, тёплым, настоящим казалась почти невозможной. Будто реальность ненадолго позволила им передышку. Нортвест тоже проснулась спустя несколько секунд, она чуть заметно вздрогнула, ресницы дрогнули, взгляд сначала был расфокусированным, сонным, а потом быстро прояснился. Осознание пришло почти одновременно к ним обоим. Они всё ещё сидели под одним пледом слишком близко. Слишком естественно для чего-то, что ещё совсем недавно показалось бы невозможным. Неловкость возникла, но была какой-то тихой, почти деликатной. Без резких движений, без поспешного отстранения. Пасифика лишь чуть выпрямилась, убирая волосы за ухо, и негромко произнесла: — Кажется... мы всё-таки отключились. — Похоже на то, — так же тихо ответил Диппер. И в этот момент из коридора послышались шаги. Они оба одновременно подняли головы. Форд вышел из ванной, на ходу вытирая шею полотенцем. Волосы его были ещё влажными, несколько тёмных прядей прилипли ко лбу, очки привычно сидели на переносице, а рубашка была застёгнута лишь наполовину, словно он одевался в спешке. Он выглядел усталым, но уже собранным. Заметив их, он на мгновение остановился. Взгляд учёного скользнул по пледу, по расстоянию между ними — точнее, по его почти полному отсутствию, — и задержался ровно настолько, чтобы всё понять. Никакого удивления, никаких вопросов, лишь короткая, едва уловимая пауза. После чего он совершенно спокойно произнёс: — Я приготовил блинчики. Советую поторопиться, пока они не остыли. И, словно ничего необычного не увидел, так же невозмутимо направился обратно на кухню. Пасифика тихо выдохнула. — Он ведь всё понял, да? — Это Форд. Он замечает вообще всё. — Диппер криво усмехнулся. Девушка едва заметно улыбнулась, и впервые за долгое время эта улыбка не казалась натянутой. На кухне было тепло, даже как-то по-домашнему тепло для этого утра. Сковорода всё ещё стояла на плите, над чашкой Форда поднимался тонкий пар, на столе уже ждали аккуратно сложенные блинчики, банка кленового сиропа и блюдце с ягодным джемом. Форд сидел у окна, держа в руках кружку с кофе, но по отсутствующему взгляду было очевидно: мыслями он находился далеко отсюда. Где-то среди расчётов, схем, формул и выводов. Пасифика почти автоматически начала раскладывать приборы, будто делала это здесь уже не впервые. В этой простой бытовой помощи было что-то удивительно естественное. Будто хаос последних дней незаметно вытеснил все прежние условности. Диппер сел молча, перед ним стояла тарелка с золотыми блинчиками, но аппетита так не было. Он лишь машинально взял телефон, экран вспыхнул холодным белым светом. Несколько секунд он просто смотрел в пустое поле сообщения, чувствуя, как внутри всё неприятно сжимается. А потом начал печатать. Вновь от имени Мэйбл.«Доброе утро! У нас всё хорошо, не волнуйтесь. Здесь всё ещё очень весело, просто совсем нет времени нормально написать. Обнимаю!(смайлики сердечка)»
Палец завис над кнопкой отправки. На одно короткое мгновение ему захотелось просто выключить телефон. Перестать, признаться, просто написать правду, но он всё же нажал и сообщение ушло. И от этого стало только хуже. Потому что ложь, отправленная в мир обычной будничной интонацией, вдруг показалась страшнее любого крика. Форд поставил чашку на стол. Тихий фарфоровый стук прозвучал неожиданно громко. — Как позавтракаете — выезжаем, — сказал он, поднимаясь. Его голос был ровным, спокойным, почти сухим, но в этой сдержанности слишком отчётливо слышалось напряжение. Диппер убрал телефон, Пасифика молча кивнула. Спустя время, когда они поднялись из-за стола, пустой четвёртый стул вдруг бросился в глаза особенно резко. Мэйбл должна была сидеть именно там. Смеяться, тянуться через весь стол за сиропом. Возмущаться, что ей опять достался самый маленький блинчик. Хижина без неё была неправильной и пустой. И от этого ощущение надвигающегося дня становилось только тяжелее. К поместью Нортвест они подъехали ближе к полудню. Небо за всё это время так и не прояснилось — низкое, плотное, затянутое тяжёлыми свинцовыми облаками, оно нависало над лесом неподвижным серым сводом, от которого весь окружающий мир казался выцветшим и чужим. Даже сам особняк, обычно выглядевший холодно-роскошным, с его вытянутыми башнями, узкими окнами и безупречно подстриженными тёмными аллеями, сегодня производил совсем иное впечатление. Он больше не походил на родовое владение Нортвестов. Скорее на что-то промежуточное между карантинной зоной и закрытым исследовательским комплексом, тщательно отрезанным от остального мира. У главного входа дежурили двое охранников. Чуть поодаль стоял медицинский фургон без опознавательных знаков, а несколько человек в светлой форме сдержанно переговаривались у бокового крыла, избегая лишнего шума так, будто сама тишина этого места была частью какого-то негласного протокола. Пасифика заглушила двигатель и на несколько секунд задержала руки на руле. Её лицо осталось почти бесстрастным, но Диппер заметил, как чуть сильнее напряглись её пальцы. Это был её дом. И всё же теперь даже она входила сюда так, словно пересекала чужую территорию. Внутри особняк встретил их стерильной прохладой. Обычно здесь пахло полированным деревом, старым воском и едва уловимыми дорогими духами, которыми неизменно пользовалась прислуга. Сейчас воздух пропитался другим запахом — чистым, резким, медицинским. Антисептик, лекарства, холод металла и пластика. Всё это чужеродно вплелось в роскошную архитектуру, превращая знакомые коридоры в нечто почти больничное. Стэн ждал их в центральном холле. Он сидел в одном из тяжёлых кресел у камина, который сегодня не горел. Мужчина выглядел так, словно за ночь постарел ещё на несколько лет. Щетина стала заметнее, рубашка была небрежно расстёгнута у ворота, под глазами залегли глубокие тени. Впрочем, стоило ему подняться навстречу, как привычная жёсткость мгновенно вернулась в осанку, будто он одним усилием воли заставил себя собраться. — Ну наконец-то, — буркнул он вместо приветствия. — Я уж думал, вы там решили сначала ещё и пообедать по пути. — Что сказали врачи? — Форд лишь коротко кивнул. Стэн провёл ладонью по лицу, устало выдыхая, ответить он не успел. Из бокового коридора как раз вышел один из врачей — высокий мужчина в строгом белом халате с планшетом в руках. Его лицо было спокойным, профессионально нейтральным, но в глазах читалось то самое напряжение, которое появляется у людей, столкнувшихся с чем-то, что не укладывается в привычные рамки. — Состояние стабильно, — произнёс он ровным тоном, останавливаясь перед ними. — Все жизненные показатели в пределах нормы. Сердечный ритм, дыхание, давление — никаких отклонений. Рана заживает. На мгновение в Диппере болезненно вспыхнула надежда, но врач почти сразу продолжил: — Мозговая активность сохраняется. Более того, некоторые участки демонстрируют повышенную реакцию. Однако сознательного отклика мы не наблюдаем. Мы не фиксируем признаков пробуждения. Складывается впечатление… — он на секунду замялся, явно подбирая слова, — будто что-то мешает пробуждению... Будто человека нет, с коллегами не можем прийти к точному выводу... Эта фраза прозвучала странно даже для врача. Слишком осторожно, слишком близко к правде, которую он не мог знать. Диппер почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось. Человека будто нет. Будто Мэйбл действительно была где-то там, где-то очень далеко и не может вернуться. Пасифика едва заметно опустила взгляд. Стэн тихо выругался себе под нос. Форд же остался неподвижен, только пальцы его на мгновение сжались сильнее, выдавая внутреннее напряжение. Комната Мэйбл находилась в дальнем восточном крыле поместья, не здесь, не рядом. Чтобы попасть туда, нужно было пройти через длинный коридор, уходящий в глубину особняка почти прямой серой линией, освещённой мягкими настенными лампами. Вдоль него через равные промежутки располагались закрытые двери, а время от времени бесшумно проходили врачи или медсёстры, неся подносы с препаратами, планшеты и прозрачные пакеты с капельницами. Отсюда этого коридора не было видно полностью. Лишь его начало — холодное, слишком ровное, будто специально созданное для того, чтобы подчёркивать расстояние. Мэйбл была в этом доме, всего в нескольких десятках метров. И при этом казалась бесконечно недостижимой. Гостиная постепенно наполнялась людьми, но легче от этого почему-то не становилось. Большое помещение, обычно живое даже в своей вычурной северной строгости, сегодня словно утратило всякую связь с привычным уютом. Плотные тёмные шторы были задёрнуты лишь наполовину, пропуская внутрь приглушённый серый свет. Камин горел вполсилы, не столько согревая, сколько создавая зыбкое золотистое мерцание на высоких стенах, заставляя тяжёлые портреты прежних Нортвестов казаться ещё более отстранёнными и мрачными. В этом мягком полумраке всё выглядело как-то неестественно приглушённым, будто сам дом старался говорить вполголоса. Венди и Зус приехали минут через двадцать после остальных. Из холла донёсся звук открывающейся двери, короткие приглушённые голоса, шаги — и вскоре они вошли в гостиную почти одновременно. Венди, как обычно, держалась ровно и внешне спокойно, но в её взгляде читалась усталость, которую уже невозможно было скрыть даже привычной ленивой невозмутимостью. Зус выглядел непривычно серьёзным. Его широкие плечи будто слегка осели, а добродушное выражение лица сменилось тем тревожным напряжением, которое всегда появлялось в нём в редкие моменты, когда происходящее выходило за пределы даже гравити-фолзской нормы. — Как она? — тихо спросила Венди, остановившись у двери. — Без изменений. — Пасифика опустила взгляд. Эти два слова прозвучали так сухо и окончательно, что после них никто не решился говорить ещё несколько секунд. Они расселись по комнате почти машинально, каждый выбирая место так, будто это могло хоть как-то облегчить внутреннюю тяжесть. Стэн занял кресло ближе всех к камину и сидел, наклонившись вперёд, сцепив руки в замок. Форд расположился напротив, выпрямившись с той напряжённой собранностью, которая выдавала его внутреннюю работу лучше любых слов. Диппер устроился на краю дивана рядом с Пасификой; он смотрел куда-то в пол, будто всё ещё пытался собрать мысли в нечто цельное. Венди прислонилась плечом к стене, скрестив руки на груди, а Зус, вопреки своей обычной суетливости, тихо опустился на край соседнего кресла и замолчал. Тишина, повисшая между ними, была тяжёлой и вымотанной. Не той напряжённой тишиной, в которой ждут катастрофы, а той, что приходит после слишком долгой борьбы, когда силы уже почти исчерпаны, а ответа всё ещё нет. Каждый из них понимал это слишком ясно. Они находились в одном доме с Мэйбл, знали, что она жива, знали, что её сердце бьётся. И при этом не имели ни малейшего представления, как вернуть её обратно. Из дальнего крыла донёсся приглушённый звук шагов, затем тихий металлический щелчок медицинской стойки. Кто-то из врачей снова проходил по тому длинному коридору. Этот почти неразличимый шум странным образом лишь сильнее подчёркивал её отсутствие здесь. Будто сама архитектура особняка нарочно напоминала: между ними и Мэйбл пролегает не просто расстояние в несколько десятков метров, а нечто куда большее. Стэн первым не выдержал. Он резко выпрямился в кресле, тяжело провёл ладонью по лицу и перевёл взгляд на брата. В его глазах больше не было привычного раздражённого упрямства — только усталость, злость и то страшное бессилие, которое он ненавидел сильнее всего. — Ладно, хватит, — произнёс он хрипло. Голос прозвучал неожиданно громко в этой вязкой тишине. — Мы уже который день топчемся на месте, как кучка идиотов, и всё, что у нас есть — это догадки. — Стэн подался чуть вперёд, не отрывая взгляда от Форда. — Я хочу наконец понять, с чем мы вообще имеем дело. Говори, ты явно это знаешь. После этих слов комната будто замерла окончательно. Даже треск поленьев в камине на мгновение показался слишком громким. Форд не ответил сразу. Он снял очки, медленно протёр их краем рубашки, словно пытался выиграть несколько лишних секунд. Затем так же неторопливо вернул их на место и поднял взгляд. В золотистом отблеске огня его лицо вдруг показалось старше, чем обычно. Усталее, тяжелее. Он обвёл собравшихся долгим внимательным взглядом, задержавшись на каждом, и наконец тихо произнёс: — Тогда вам придётся услышать историю, которую я надеялся больше никогда не рассказывать. И именно в этот момент стало ясно: всё, что они знали о Билле Сайфере до сих пор, было лишь поверхностью.***
Мэйбл проснулась не сразу. Сознание медленно выныривало из вязкой полудрёмы, цепляясь за остатки сна так неохотно, словно сама душа не хотела окончательно возвращаться в реальность. Некоторое время она лежала неподвижно на диване, не открывая глаз, прислушиваясь к знакомому потрескиванию догорающих поленьев в камине. Тёплый воздух кабинета мягко скользил по коже, пахло древесным дымом, горячим воском и чем-то ещё — едва уловимым, пряным, неуловимо связанным с ним. Только через несколько секунд до неё дошло, что чего-то не хватает. Мэйбл открыла глаза. Полумрак кабинета был наполнен золотистыми отсветами угасающего огня. Тени лениво скользили по высоким книжным стеллажам, по разбросанным на столе картам измерений, по тяжёлым шторам, скрывающим бесконечный мрак за окнами. Всё выглядело привычно, почти спокойно, и всё же неправильно... Кресло у письменного стола пустовало, Мэй медленно приподнялась на локтях. Несколько мгновений она просто смотрела туда, будто ожидая, что он вот-вот появится снова — выйдет из-за шкафа, отзовётся откуда-нибудь из соседней комнаты, лениво бросит одну из своих насмешливых реплик, от которых внутри неизменно что-то странно вздрагивало, но кабинет молчал. Девушка села, и только в этот момент заметила, что уже встаёт. Без раздумий, без раздражения, без внутреннего сопротивления, которое ещё совсем недавно обязательно бы вспыхнуло. Это произошло слишком естественно, как если бы её душа уже сама знала: если его нет здесь, значит, нужно искать дальше. Мысль пришла с лёгким опозданием, заставив Мэйбл замереть посреди комнаты. Почему это показалось таким... нормальным? Она не стала отвечать себе, просто направилась к дверям. Тяжёлые створки бесшумно разошлись в стороны, выпуская её в длинную смежную галерею, освещённую мягким золотым светом настенных ламп. Здесь было ещё тише, чем в кабинете. Тишина Страхомиды вообще обладала странным свойством — она никогда не казалась мёртвой. Скорее внимательной. Будто сам замок умел слушать. Мэй прошла несколько шагов и почти сразу увидела его. Билл стоял у длинного консольного стола возле высокого арочного окна. Перед ним в воздухе медленно вращался сервиз. Чёрный фарфор с тонкими золотыми линиями, складывающимися в строгую геометрию. Чашки плавно скользили по невидимой орбите вокруг чайника, крышка которого чуть приподнималась под давлением пара. Тонкая струя тёмного чая сама собой лилась в чашку, не проливая ни капли, а затем так же плавно возвращалась обратно. В этом было что-то одновременно абсурдное и безупречно красивое. Сам Билл выглядел так, словно стоял здесь уже давно. Собранный, спокойный, безупречно материальный. Его астральная природа в пределах Страхомиды не ощущалась никак. Здесь не было той зыбкости, которая иногда проступала в его движениях на границах нестабильных пространств. Замок принимал его полностью, вплетая в собственную ткань так естественно, словно был продолжением его самого. В этом мире его форма не нуждалась в усилии, чтобы удерживаться. Здесь он был настолько же физически реален, насколько любой человек реален в собственном доме. И именно эта естественность почему-то тревожила сильнее всего. Сайфер почувствовал её почти сразу. Не оборачиваясь, слегка склонил голову. — Доброе утро, Звезда. Его голос прозвучал спокойно, даже мягко, словно он знал, что она придёт, словно ждал. Пайнс остановилась в нескольких шагах. — Ты ушёл. Это прозвучало тише, чем она рассчитывала. Билл наконец повернулся. В его руке уже была чашка. Чёрный фарфор резко выделялся на фоне светлой кожи, а золотая кайма ловила отблески ламп. Уголок его губ чуть дрогнул, не в той привычной насмешке. Скорее в едва заметном понимании того, что именно прозвучало в её голосе. — Какая наблюдательность, — лениво заметил он. — Уже начинаешь замечать очевидное. Мэйбл нахмурилась, но не ответила. Демон сделал небольшой глоток и, не отводя взгляда, произнёс: — Одна из колоний требует личного вмешательства. — Пауза. Потом почти небрежно добавил: — Не хочешь поехать со мной? Девушка моргнула. Из всего сказанного её сознание почему-то зацепилось лишь за одно слово. Поехать. Не перейти. Не открыть разлом. Не переместиться. Именно поехать. — Что значит... поехать? Вот теперь его улыбка стала заметнее. Той самой — спокойной, чуть ленивой, с лёгким оттенком предвкушения. — Именно то, что ты услышала. — Он опустил чашку рядом, и та мягко зависла в воздухе рядом с остальным сервизом. — Разрыв в ту часть сектора сейчас нестабилен. Открывать прямой переход слишком хлопотно. Поэтому придётся добираться старым способом. — Старым способом? — Мэйбл непонимающе нахмурилась. Билл сделал шаг в её сторону. В золотистом свете его лицо казалось почти невозможно спокойным. — На машине. Несколько секунд она просто смотрела на него, потом нервно рассмеялась. — Подожди. Нет. Нет-нет, ты сейчас серьёзно? Ты хочешь сказать, что у тебя здесь есть... — Она запнулась. Само слово казалось настолько абсурдным в стенах этого места, что язык почти отказывался его произносить. — Машина? Билл медленно улыбнулся. И в этой улыбке вдруг мелькнуло что-то мальчишеское. Почти озорное. Совершенно неуместное для существа, которое несколько часов назад обсуждало межпространственные расчёты с видом древнего божества. — Звезда, — протянул он с ленивым удовольствием, — ты даже не представляешь, насколько весёлым может быть межпространственный трафик. И почему-то именно в этот момент внутри Мэй вместо тревоги вспыхнуло странное, почти детское предвкушение. Когда они вышли к главному входу Страхомиды, машина уже ждала. Она стояла у широких обсидиановых ступеней так естественно, будто была здесь всегда, словно сам замок вырастил её из собственной тени. С первого взгляда её ещё можно было принять за обычный автомобиль — если не вглядываться слишком внимательно. Вытянутый корпус из чёрного материала, напоминающего одновременно отполированный металл и застывший свет, плавно изгибался без единого шва. Поверхность чуть мерцала изнутри золотыми линиями, складывающимися в геометрию, слишком сложную для человеческого взгляда. Колёса не касались земли полностью, удерживаясь в нескольких сантиметрах над чёрным камнем, и пространство под ними едва заметно дрожало, словно сама ткань реальности подстраивалась под их присутствие. Это была не машина в привычном земном смысле. Скорее артефакт, собранный по законам мира, где инженерия давно перестала подчиняться физике. Транспортный каркас, способный удерживать астральные формы в стабильной конфигурации при прохождении через нестабильные межпространственные коридоры. Там, где обычный портал разорвало бы турбулентностью на уровне самого энергетического контура, эта конструкция буквально прокладывала себе путь сквозь разлом, принуждая пространство временно принять собственные правила. Мэйбл остановилась у подножия лестницы и несколько секунд просто смотрела на это чудо абсурда. Её сознание, кажется, уже начинало привыкать к Страхомиде. Но не настолько. У машины, опершись локтем о корпус, стояла Пироньяка. Заметив их, она моментально расплылась в широченной улыбке и вскинула руку. — О, наконец-то! Я уже думала, вы там снова решили заняться своими жутко загадочными взглядами через полкомнаты. Мэй почувствовала, как лицо тут же предательски вспыхнуло. Билл даже не замедлил шага. Только лениво усмехнулся. — Завидовать вредно, Эли. — Я не завидую, я оцениваю драматургию, — невозмутимо отозвалась та и, распахнув заднюю дверь, с восторженным видом плюхнулась внутрь. — Всё, поехали. Я настроилась на разрушения. Рядом с ней уже сидел Криптос. Как всегда безупречно собранный, в идеально застёгнутом тёмном костюме, с аккуратно уложенными документами на коленях и тонким планшетом в руках. Он даже не поднял головы, лишь скользнул взглядом по одной из строк и что-то коротко отметил стилусом. Весь его вид выражал такую непоколебимую сосредоточенность, будто речь шла не о поездке через межпространственный хаос, а о плановом бухгалтерском аудите. — Нарушения в отчётности подтверждены, — сухо сообщил он. — Расхождение по энергетическим квотам составляет четырнадцать целых и восемь десятых процента. Имеются признаки намеренного сокрытия данных. Первичная документация при мне. Пироньяка шумно закатила глаза. — Как ты можешь звучать так скучно, когда мы буквально едем устраивать космическую разборку? — Элизабет, потому что это не разборка, а административное вмешательство, — безразлично отозвался Криптоз. — Это худший способ назвать казнь, который я когда-либо слышала. Билл уже открыл переднюю пассажирскую дверь и чуть повернул голову к Мэйбл. — Прошу. Это прозвучало почти вежливо. Она забралась внутрь, чувствуя странную смесь настороженности и необъяснимого предвкушения. Салон оказался неожиданно привычным. Кожаные сиденья, приборная панель, руль, широкий лобовой обзор. И только если присмотреться, детали начинали ломать логику. Вместо стрелок приборов по панели текли светящиеся символы. Вместо привычного отражения в зеркале заднего вида клубился космический мрак. А сам воздух внутри словно едва заметно вибрировал, удерживая форму пространства в стабильном контуре. Билл опустился за руль с той естественной уверенностью, которая почему-то выглядела пугающе привлекательно. Рука свободно легла на рулевое колесо. Вторая — на центральный подлокотник между ними. Абсолютно расслабленный. Абсолютно уверенный в себе. Он выглядел так, словно был рождён для подобных вещей. И, возможно, это было недалеко от истины. Мэйбл невольно покосилась на него. И только сейчас по-настоящему заметила, что выглядел он совсем иначе, чем несколькими минутами раньше в галерее. Исчезла расслабленная домашняя небрежность. Никаких расстёгнутых воротников, никаких свободных жестов, той ленивой камерной мягкости, которая так странно и тревожно уживалась в нём с ощущением постоянной скрытой угрозы. Теперь перед ней сидел правитель. Тёмный костюм сидел безупречно — строгий, идеально выверенный, подчёркивающий резкость фигуры. Тонкие золотые линии по лацканам едва заметно мерцали, словно ткань вплела в себя сам свет Страхомиды. Высокий ворот был застёгнут до последней пуговицы. Чёрные перчатки плотно облегали пальцы, а повязка, скрывающая глаз, делала лицо холоднее и строже. Он выглядел так, будто собирался не разбираться с проблемной колонией, а принимать капитуляцию целого мира. И почему-то именно это делало его ещё опаснее. Билл почувствовал её взгляд, но не повернулся, только уголок его губ едва заметно дрогнул. — Что такое, Звезда? — Ничего. — Мэйбл тут же отвернулась к лобовому стеклу. Тот самый тихий смешок. Низкий, ленивый, почти мурлыкающий. Очевидно, он ей не поверил. Пальцы в перчатке плавно коснулись одного из золотых символов на панели. В тот же миг машина ожила. Сначала где-то глубоко внутри корпуса прокатилась едва ощутимая вибрация — низкая, почти музыкальная. Пространство вокруг машины дрогнуло, словно воздух вдруг стал плотнее. Светящиеся линии по приборной панели вспыхнули ярче, складываясь в быстро меняющиеся геометрические последовательности. А затем мир перед ними разошёлся, не распахнулся, как обычный портал и не треснул. Он именно раздвинулся, словно невидимая сила медленно распорола саму ткань пространства, открывая узкий коридор абсолютной черноты, в глубине которой мерцали золотые жилы. — Пристегнись, Звезда. — Здесь нет ремней. — Мэйбл машинально огляделась. — Потому что они тебе не помогут. И прежде чем она успела придумать достойный ответ, он нажал на один из светящихся символов на панели. — Ну что, — лениво протянул Билл, кладя обе руки на руль. — Покажем тебе цивилизованный транспорт. — И нажал на педаль. Ускорение ударило мгновенно. Мэйбл Пайнс буквально впечатало в сиденье. За стеклом Страхомида исчезла так резко, будто её никогда не существовало. Мир сорвался в движение. Межпространственный коридор был не дорогой — скорее бешено текущей рекой искривлённой реальности. Пространство здесь не имело постоянной формы. Оно беспрерывно менялось, сжимаясь в узкие тоннели, резко расширяясь в гигантские пустоты, ломаясь под невозможными углами. Свет вспыхивал золотыми всплесками, сменялся вязкой чернотой, в которой на доли секунды проступали силуэты других миров — осколки чужих небес, обломки городов, мёртвые созвездия. И Билл вёл через всё это так, словно ехал по идеально знакомой трассе, спокойно, уверенно. С раздражающе красивой точностью. Он держал руль легко, почти небрежно, но каждое движение было выверено до миллиметра. Иногда лишь едва заметный поворот кисти заставлял машину скользить вдоль края пространственного разлома. Иногда резкий рывок — и корпус уходил в невозможный боковой разворот, обходя турбулентный узел в последний момент. Демон не просто управлял, он чувствовал дорогу, будто слышал её. Словно весь этот хаос был для него музыкой, ритм которой он знал наизусть. — Скорость стабильна, — сухо отметил Криптос, не отрываясь от планшета. — Коридор держится в допустимых пределах. — Скучно, — протянула Пироньяка. Словно услышав её, Билл чуть усмехнулся и резко выкрутил руль. Машину сорвало в крутой разворот. Пространство за окнами вспыхнуло золотым вихрем, всё вокруг завертелось так стремительно, что у Мэй на секунду перехватило дыхание. Пироньяка восторженно завизжала. — ВОТ! Вот это уже разговор! Мэй судорожно вцепилась в край сиденья, а Билл лишь тихо рассмеялся. Ему это действительно нравилось. Каждый нестабильный участок он проходил так, будто нарочно выбирал самую сложную траекторию. Не потому, что это было необходимо, а потому что мог, потому что хотел. Потому что прекрасно знал, какое впечатление это производит. Впереди внезапно вспыхнул массивный энергетический разлом — ослепительно золотой, пульсирующий, как живая трещина в самом устройстве реальности. Мэйбл напряглась, инстинктивно ожидая, что он уйдёт в сторону, но Билл даже не замедлился, все было наоборот. Девушка заметила, как его пальцы чуть крепче сжали руль. Как губы растянулись в той самой улыбке. Такой спокойной, хищной, предвкушающей. И машина рванула прямо в центр разлома. На долю секунды всё исчезло, мир ослеп. Пространство вокруг взорвалось ослепительным золотым светом. Корпус машины содрогнулся, прорезая энергетическую аномалию насквозь, и по салону прокатился низкий, вибрирующий звук, похожий на раскат далёкого смеха самой вселенной. Когда зрение вернулось, позади них уже рассыпался каскад сияющих осколков. Будто они только что пробили насквозь звезду. — ДА-А-А-А! — восторженно заорала сзади Пироньяка. — ВОТ ЭТО Я ПОНИМАЮ УТРО! Криптос, не поднимая головы, что-то быстро записывал. — Зафиксирована турбулентность третьего сектора. Вероятность локального схлопывания коридора — двенадцать процентов. — Только двенадцать? — разочарованно протянула Эли. — Скукотища. Мэйбл тяжело дышала. Сердце колотилось где-то в горле. А рядом Билл сидел всё так же спокойно, лишь чуть склонив голову, и золотые отблески скользили по строгим линиям его лица. Он выглядел пугающе прекрасным, собранным, живым, настоящим. И хуже всего было то, что где-то под страхом внутри неё поднималось другое чувство. Чистый, совершенно неправильный восторг. Пайнс почти физически ощущала, как он это замечает, как чувствует. Как наслаждается этим не меньше, чем самой дорогой. А впереди, в глубине коридора, уже проступали первые холодные огни колонии. Колония появилась перед ними постепенно — не как город, а как система. Огромная, многоуровневая конструкция, встроенная прямо в тело астероидного массива, уходящего вверх чёрными металлическими шпилями. Свет здесь был странным: холодные синие полосы вдоль платформ, золотые сигнальные кольца на башнях и бесконечные ряды окон, за которыми что-то двигалось, работало, передавало данные дальше по цепи. Мэйбл успела заметить десятки или даже сотни существ самых разных форм и размеров ещё до того, как машина окончательно остановилась у центральной платформы. Никто не шумел. Никто не разговаривал громко. Стоило длинному корпусу машины скользнуть к посадочной линии, как пространство вокруг будто само стало тише. Билл даже не посмотрел по сторонам, выходя первым. Словно всё здесь и так принадлежало ему. Пироньяка почти радостно выпрыгнула следом, немедленно уставившись куда-то вверх, где между башнями медленно двигались светящиеся транспортные платформы. — О-о-о… у них даже архитектура выглядит депрессивно дорого. — Это административный сектор, — спокойно сообщил Криптос, уже открывая свой тонкий тёмный блокнот. — Эстетика подавления здесь встроена в систему управления. — Ты сейчас серьёзно сказал «эстетика подавления»? — Да. — И тебя вообще ничего не смущает? — Меня смущают неправильно заполненные отчёты, — сухо ответил он. Мэйбл почти автоматически перевела взгляд на Билла. Он шёл впереди совершенно расслабленно. Одна рука в кармане пальто, другая лениво прокручивала между пальцев золотую ручку, которую он зачем-то прихватил из машины. Будто они приехали не разбираться с серьёзным нарушением внутри собственной колонии, а просто на скучную деловую встречу. Они вошли внутрь главного здания. Высокие коридоры уходили далеко вверх, теряясь в синеватом свете. По прозрачным каналам вдоль стен текли потоки данных — золотые символы бесконечно сменяли друг друга, исчезая где-то под потолком. Существа, мимо которых они проходили, мгновенно опускали головы. Никто не смотрел Биллу в глаза, никто даже не пытался. Криптос между тем уже говорил ровным, абсолютно будничным голосом: — Зафиксированы систематические расхождения в отчётности административного сектора. Подмена архивов. Сокрытие нестабильности третьего энергокольца. Несанкционированное изменение данных о потерях. — Насколько большие? — лениво уточнил Билл. — Если брать официальные цифры — минимальные. — А реальные? — Почти в четыре раза выше. — Криптос перевернул страницу. Пауза. Билл тихо усмехнулся. И у Мэйбл по спине почему-то мгновенно прошёл холод. Не потому что смех был громким, наоборот, лишком спокойным. Слишком... довольным. — Ну надо же, — почти ласково произнёс блондин. — Они решили, что смогут подделать систему, которую создавал я. Когда двери центрального зала раскрылись, Мэйбл невольно замерла. Внизу, под длинными кольцами синего света, уже стояли те самые существа. Не одно, а сразу несколько. Кто-то нервно дрожал. Кто-то старался не поднимать взгляд. Кто-то, наоборот, будто пытался сохранить остатки достоинства. И все они явно понимали, зачем их сюда привели. Билл медленно спустился вниз по ступеням. Неспешно, почти красиво — как человек, который абсолютно уверен, что ему здесь никто не способен возразить. Он не торопился. Зачем торопиться, когда исход уже решён? — Вы скрыли разрушение сектора, — произнёс он спокойно. — Подделали отчёты. Переписали архивы. И отправили в Стархамиду фальшивые данные. Одно из существ дёрнулось. — М-мы пытались стабилизировать ситуацию— — Без меня? — Билл чуть склонил голову набок, и в этом наклоне было что-то птичье, неправильное — слишком плавное для человеческого тела. Уголок его губ медленно дрогнул. И Мэй внезапно поняла: ему это нравится. Не наказание даже, а сам момент. Тишина перед. Страх, который уже есть в воздухе, но ещё не знает, во что выльется. — Знаете, что меня всегда удивляет? — почти задумчиво продолжил Билл, прохаживаясь вдоль шеренги медленным, неторопливым шагом. — Все почему-то считают, что проблема в ошибке. Но ошибка меня никогда не раздражает. — Он остановился прямо перед ними. Золотой свет медленно дрогнул под его ногами, будто пространство реагировало на его настроение раньше, чем он сам успевал его выразить. — Меня раздражает самоуверенность. — Мы делали это ради колонии! — Одно из существ внезапно сорвалось, голос дрогнул между криком и мольбой. Билл остановился. Помолчал секунду. И засмеялся. Мэй вздрогнула — потому что этот смех не был человеческим. Не в смысле громкости или тона. В нём просто не было ничего, что должно быть в смехе: ни тепла, ни раздражения, ни даже злобы. Только чистое, незамутнённое удовольствие существа, которому происходящее искренне нравилось. Он смеялся так, будто это была лучшая шутка, которую он слышал за долгое время, — и именно это было по-настоящему страшно. — О, конечно, — произнёс он сквозь смешок, почти нежно. — Все всегда делают это «ради системы». Ради колонии. Ради соратников и так далее... — Он покачал головой с видом человека, которого умиляет чужая наивность. — Это моя любимая часть. Пространство вспыхнуло синим. Голубое пламя возникло мгновенно — не как взрыв, а как что-то, что просто решило существовать прямо здесь и сейчас, живое и абсолютно уверенное в своём праве. Оно вспыхнуло на теле одного из существ, и зал сразу наполнился криком — высоким, срывающимся, невозможным. Мэй дёрнулась вперёд почти рефлекторно, но её руку перехватила Эли, не давая девушке вмешаться. Билл не изменился в лице. Совсем. Он смотрел туда — туда, где горело существо — с тем же тихим, внимательным интересом, с каким смотрят на красивое явление природы. Голову чуть склонил. Будто хотел рассмотреть получше. И всё ещё улыбался. Пламя разрасталось, отражаясь в его взгляде золотом и синевой, а остальные существа уже в ужасе опускались на колени — медленно, неловко, как будто ноги отказывали одновременно у всех. Кто-то что-то говорил, умолял, называл какие-то имена. Билл не слушал. Или слушал — но с тем же выражением, с каким слушают фоновый шум. И именно тогда Мэй почувствовала настоящий страх. Не тот, который был в начале ее нахождения рядом с Биллом, не страх перед чудовищем с острыми зубами и непонятными намерениями. А страх гораздо более тихий и гораздо более глубокий — страх перед существом, рядом с которым она уже успела начать чувствовать себя в безопасности. И которое сейчас стояло в синем свете горящего тела и улыбалось так, будто это был просто ещё один обычный день.***
Форд сидел неподвижно, сцепив пальцы так крепко, что побелели костяшки, — словно сам этот жест удерживал воспоминания от того, чтобы окончательно вырваться наружу, разлететься осколками по всей комнате и задеть каждого, кто сидел рядом. Никто не торопил его. Никто не нарушал тишину. Огонь тихо щёлкал углями, часы тикали на каминной полке, и это казалось неуместным — измерять секундами то, о чём он собирался говорить. Когда он наконец заговорил, голос прозвучал негромко, почти ровно, но за этой ровностью слышалось усилие человека, который слишком долго нёс что-то в одиночку и теперь с трудом подбирает слова, способные передать чужую боль, не сломавшись самому. — Я нашёл его родной мир уже после того, как провалился по ту сторону портала. — Он медленно перевёл взгляд на огонь, будто именно там, в живых языках пламени, хранилось то, что он видел тогда. — Тогда я скрывался от него. Переходил из измерения в измерение почти вслепую, выбирая те координаты, которые казались достаточно старыми, достаточно забытыми, чтобы он не стал туда возвращаться. Я надеялся раствориться среди мёртвых миров, пока не найду способ понять, кем он является на самом деле — не как сила, не как угроза, а как существо с историей. Пытался понять, как стереть его... Один из таких маршрутов привёл меня туда. Его взгляд стал рассеянным, будто комната перед ним медленно растворялась, уступая место другому пространству, другому времени. Переход раскрылся с сухим треском, похожим на ломающийся лёд, — резким, коротким, почти неуместно будничным для того, что открылось за ним. Неба не было. Над головой простирался колоссальный каменный свод, уходящий в такую высоту, что человеческий взгляд терялся задолго до его границ, растворяясь в полумраке, который, казалось, существовал здесь вечно. В толще породы медленно текли золотые жилы света — неяркие, холодные, похожие на кровь давно умершего солнца. Они пульсировали в глубине скальной породы с ленивой, почти органической ритмичностью, создавая зыбкое ощущение искусственного рассвета, которому никогда не суждено было наступить по-настоящему. Под этим сводом раскинулся город. Безмолвный. Невозможный. Величественный даже в смерти — особенно в смерти — с той холодной торжественностью, которая бывает только у вещей, знавших о своём конце заранее. Белоснежные лестницы каскадами поднимались вверх, теряясь среди террас и переходов, и каждая ступень была отполирована так, что казалась не камнем, а застывшим светом. Огромные храмы из бело-золотого камня возвышались над пустыми площадями, поддерживаемые стройными колоннами, испещрёнными тончайшей резьбой, — символами, которые напоминали одновременно математические формулы и молитвенные письмена, словно эта цивилизация никогда не видела разницы между наукой и верой. Между храмами тянулись мосты, пересекавшие бездонные провалы, по которым тёк снизу слабый золотистый свет, будто пропасти были не пустотой, а чем-то живым. Архивные комплексы уходили вглубь скального массива, их арочные входы темнели в тени колоннад, и в этой темноте угадывалась не угроза, а глубина — бесконечная, терпеливая, библиотечная. Повсюду стояли статуи — высокие, почти человеческие фигуры с закрытыми глазами, обращённые лицами к центру города, будто даже после смерти продолжали ждать приказа, который уже никогда не придёт. Форд медленно выдохнул, и в тишине комнаты этот звук показался слишком громким. — Никогда прежде я не видел руин, в которых было бы столько достоинства. Это не выглядело как хаос после катастрофы, как разбросанные впопыхах тела и перевёрнутые вещи, как след паники. Это выглядело как цивилизация, которую смерть застала посреди молитвы — и которая не успела оборвать её на полуслове. Венди невольно выпрямилась. Диппер почувствовал, как по коже пробежал холод — медленный, глубокий, не физический, а тот, что идёт изнутри, когда понимаешь что-то, чего понимать не хотел. — А потом я увидел следы огня. Они были всюду — на ступенях, на сводах храмов, на белоснежных колоннах, которые когда-то, должно быть, сияли так, что на них невозможно было смотреть. Голубое пламя прошло по этому миру, как рука художника по холсту — не хаотично, не слепо, а с той страшной точностью, которая бывает только у ярости, переросшей саму себя и ставшей чем-то другим. Камень плавился, стекленел, застывал прозрачными волнами, как море в миг мгновенного замерзания, и на некоторых поверхностях остались силуэты — размытые, почти нежные отпечатки последних мгновений тех, кого настиг этот огонь. Некоторые будто всё ещё тянули руки вверх. Форд прикрыл глаза. В комнате никто не двигался. — Тогда я ещё не понимал, что именно вижу. Ответы ждали в архивах — глубоко под центральным храмом, в хранилищах памяти, где бесконечные залы были уставлены носителями данных, судебными протоколами, медицинскими записями, отчётами следственных комиссий. Я читал их часами. Потом сутками. И каждая новая расшифрованная строка превращала величие этого города в обвинительный приговор его собственным создателям. Форд открыл глаза. Пламя в камине дёрнулось, будто почувствовало перемену. — Он родился человеком. Исключительно одарённым — силу он носил в себе с рождения, но никогда не демонстрировал её открыто, и именно это породило страх. Правительство его мира не терпело того, что нельзя было измерить, задокументировать, поставить на службу. Они решили, что скрытая сила опаснее явной. И начали искать повод. Он перевёл взгляд на Диппера — долгий, прямой взгляд, в котором не было ни жалости, ни предупреждения, только усталая точность человека, который обязан произнести это вслух. — Его родителей объявили государственными изменниками. Убили отца. Самого Билла слуги его рода спрятали в приют, а позже от туда его отправили в подземные трудовые шахты, где работали те, кого государство предпочитало не видеть. Его способности странная штука, его каким-то образом нашли и арестовали как потенциальную угрозу и поместили в исследовательскую тюрьму, где к нему применяли то, что в документах аккуратно называлось «специальными процедурами допроса». Его исследовали. Пытали. Пытались понять, как именно работает то, чего они боялись, — и одновременно уничтожить это в самом носителе. Форд говорил спокойно. Слишком спокойно — тем особым, выстраданным спокойствием, которое бывает только у людей, давно переживших первый ужас от услышанного и теперь научившихся произносить чужую боль без интонации, потому что иначе просто не получается. — В одной из записей говорилось, что перед казнью ему ржавым гвоздём выкололи глаз. Насколько я понял — показательно. Чтобы те, кто мог сочувствовать, видели цену этого сочувствия. Пасифика резко втянула воздух. Стэн тихо выругался, почти беззвучно, себе в кулак, но все услышали. Форд не остановился. — Казнь должна была быть публичной — через обезглавливание, на городской площади, в присутствии тысяч людей, которых согнали смотреть не потому, что они хотели, а потому что государству было нужно, чтобы они смотрели и радовались уничтожению угрозы. Именно там, у гильотины, он окончательно перестал сопротивляться собственной силе. Перестал удерживать то, что удерживал всю жизнь. Последние архивные записи были искажены всплеском энергии — площадь, толпа и затем ослепительная вспышка голубого света, разорвавшая само пространство так, как рвётся бумага, если слишком долго её сжимать. Форд Пайнс смотрел в одну точку — туда, где огонь в камине медленно пожирал последнее полено. — Это была не холодная месть. Это был взрыв — всего, что копилось годами: боль, ужас, одиночество, ярость мальчика, которого сначала предали люди, а потом система, а потом весь мир разом. Он уничтожил их всех. Каждого. Весь мир — и в этом выбросе случайно сжёг собственное тело. Его физическая оболочка не выдержала той силы, которую он наконец позволил себе выпустить. Осталась только сущность — астральная форма, сознание, лишённое плоти, отпечаток того человека, которым он был в последний миг своей человеческой жизни. То, каким мы видим его сейчас, — не тело. Это последний момент, в который он ещё помнил, что был человеком. Тишина в комнате стала другой. Не просто отсутствием звука, а чем-то плотным, почти тактильным, тем, что ложится на плечи и давит. Форд медленно поправил очки — жест настолько привычный, настолько человеческий в этот момент, что казался почти неуместным. — Но страшнее всего было другое. Пережив это — пережив всё это — он сделал вывод. Не озлобился бессистемно, не погрузился в хаос. Он просто сформулировал. Чётко, как формулируют теорему или закон. Никогда больше не быть слабым. Никогда не позволять кому-либо решать за него. Никогда не зависеть ни от чьей воли, ни от чьей милости, ни от чьего страха. Именно тогда родилась его философия — не как идеология завоевателя, а как единственный вывод, доступный существу, которое один раз уже заплатило за слабость абсолютной ценой. Учёный поднял взгляд — медленно, будто сам момент требовал этого. — Поэтому он не разрушает хаотично. Он предлагает выбор. Всегда — выбор. Подчинение или огонь. Порядок, который он выстраивает, жесток, но последователен. Он не наказывает за слабость — он наказывает за непослушание. Разница, которую его мир так и не смог провести. Разница, из-за которой его мир перестал существовать. Форд вновь посмотрел в пламя — долго, не отводя взгляда, будто разговаривал с ним. — И знаете, что оказалось самым жутким? Он ни разу не вернулся туда. Ни одного следа, ни одной новой энергетической отметки, ничего. За всё время, что я изучал его маршруты, — ни единого возвращения. Будто, уничтожив этот мир, он просто вычеркнул его из собственного существования. Не из злобы. Не из сожаления. Просто — перевернул страницу. Голос Форда стал почти шёпотом, и в этом шёпоте было что-то окончательное, как захлопывающаяся крышка. — Самым страшным было не то, что он сжёг свою цивилизацию. Самым страшным было то, что после этого он даже не оглянулся. Тишина, повисшая в комнате, была тяжёлой и почти осязаемой — та особая тишина, которая наступает не тогда, когда нечего сказать, а тогда, когда слова кажутся слишком маленькими для того, что только что было произнесено. Огонь в камине догорал медленно, золотые отблески скользили по лицам, и каждый сидел неподвижно, переваривая не столько услышанное, сколько то, что это означало — сейчас, здесь, для них. Потому что каждый из присутствующих понял одно: если Земля однажды перестанет вписываться в его порядок — если кто-то из них окажется недостаточно послушным, недостаточно полезным, недостаточно нужным, — он сделает это снова. Только теперь не из боли. Не из ярости загнанного в угол мальчика. Осознанно. Методично. И с улыбкой человека, который давно уже не считает это трагедией.***
Они вошли в кабинет, и тяжелые двери тихо закрылись за ними. Здесь все оставалось по-прежнему: теплый золотистый свет, тихое потрескивание камина, разбросанные документы и карты измерений, лежащие на столе. Невыносимо уютно. Мейбл остановилась посреди комнаты и больше не двигалась. Билл спокойно снял перчатки и бросил их на стол. — Ты убил... — тихо сказала она. — Да. Никаких оправданий не было. Демон даже не попытался смягчить ответ. Мейбл снова почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. — А тебе ведь было все равно. Билл медленно повернул голову в её сторону. Несколько секунд он просто смотрел на нее — внимательный, спокойный, слишком хорошо понимая, что происходит у нее в голове. Затем он тихо заговорил. — Нет, Звёздочка, мне было не всё равно. — демон подошёл ближе, и это, как ни странно, только усугубило ситуацию. — Но если я позволю чему-то разрушить систему, — продолжил Сайфер тише, — то после этого рухнет всё остальное. Мейбл тяжело сглотнула. Она понимала логику его слов, и ей это ужасно не нравилось. Потому что часть её сознания уже пыталась найти в них смысл и оправдать. Билл остановился прямо перед ней. Теплый свет огня скользил по его лицу, расстегнутый воротник рубашки, закатанные рукава обнажали предплечья, и Мейбл вдруг поймала себя на том, что снова смотрит не на то. Это осознание почти мгновенно взбесило её. После всего, что произошло, она не должна была замечать подобные вещи. Ей хотелось снова видеть того Билла, а не тем каким она его видела в колонии. Ей нужен тот, рядом с которым она чувствовала себя спокойно. Именно этого она больше всего и хотела. Он медленно поднял руку и осторожно, почти невесомо, провел пальцами по ее волосам, позволяя прядям скользить сквозь пальцы. Знакомый жест, тот же самый жест. И напряжение внутри неё усилилось ещё больше. Потому что её тело слишком хорошо его помнило. Зразу вспомнилось спокойствие и тепло. Ощущение, что рядом с ним она может перестать думать, хотя бы на короткое время. Даже сейчас, даже после того, что Мэйбл увидела. И это пугало её больше всего. Этот страх боролся с не менее сильным влечением к нему. Воспоминания о комфорте сражались с реальностью ужаса. Её мысли были запутанным, хаотичным клубком, бурей противоречивых желаний, которая парализовала девушку. В тот момент Мэй ненавидела Билла с жгучей, праведной яростью, и нуждалась в нём с отчаянной, мучительной тоской. Она могла лишь стоять там, застыв, тяжело дыша и глядя на мягкую ткань его рубашки. Мужчина не оказывал на неё давления, он просто стоял там, достаточно близко, чтобы Пайнс могла чувствовать исходящее от него тепло, достаточно близко, чтобы она могла ощущать его слабый, чистый запах — что-то вроде старых книг и звездного света. Затем он еще слегка приблизился, пальцы все еще были в ее волосах, а большой палец нежно касался чувствительной кожи за ухом. По ее спине пробежала непроизвольная, неприятная дрожь. Ее астральное тело было предателем, откликаясь на Владыку, даже когда разум кричал Мэйбл, чтобы она бежала. Тишина затянулась, густая и тяжелая, нарушаемая лишь потрескиванием огня и невысказанным напряжением между ними. Пайнс чувствовала на себе его взгляд, не требовательный, а терпеливый. Ожидающий. — Мне кажется, ты слишком много об этом думаешь, — наконец сказал Билл тихим, едва слышным голосом, который пробежал по её щекам. Он слегка наклонил голову, в его глазах мелькнула искорка веселья. — Или, может быть, ты вообще ни о чём не думаешь. Просто так... реагируешь. Мейбл вздрогнула. Девушка знала, что он слишком много видел. Но чего таить, Билл всегда видел слишком много. — Не надо, — прошептала она, едва слышно. — Перестань анализировать меня. — Ты предпочла бы, чтобы я солгал тебе, Звёздочка? Притворился, что не знаю, что ты чувствуешь? У неё не было ответа на этот вопрос, потому что отчасти ей хотелось этой лжи. Мэйбл хотелось получить утешение в виде простого, ложного подтверждения. Но другая, более глубокая часть её души жаждала жестокой честности его восприятия. Ей было необходимо ощущение того, что её действительно видят, даже если это чудовище, которое становилось для нее мощным, опьяняющим наркотиком. — Посмотри на меня, — приказал он мягким тоном, но не оставляя места для отказа. Медленно, неохотно, она подняла взгляд, чтобы встретиться с его взглядом, он был пронзительным. Золотистая бездна, которая, казалось, поглощала свет огня. В этой глубине она не увидела сожаления о содеянном, но увидела и нечто другое — нечто, пугающе и похожее на привязанность. Собственническое, опасное, но всё же присутствующее. Он наклонился, его дыхание обдало ее ухо теплом. — Ты все еще здесь, — пробормотал он, констатируя факт, а не задавая вопрос. — Ты не сбежала после увиденного. Но она и не смогла бы. Ее ноги словно приросли к полу, не магией, а чем-то гораздо более коварным. Внутренний конфликт зашел в тупик, и тело взяло верх, принимая решения, которые разум не мог принять. Ее взгляд опустился на стол позади него. Карты, схемы, светящиеся артефакты космического значения — свидетельство вселенной, которой он управлял. А теперь — свидетельство того хаоса, который он так легко сеял. Резким, внезапным движением Сайфер резко развернул её. Спина ударилась о массивную деревянную столешницу, край впился ей в бёдра. Из губ Мэй вырвался тихий вздох, звук удивления и чего-то ещё, что она отказывалась назвать. Его руки обхватили ее талию, он держал ее, не причиняя боли, но с неоспоримой силой, которая говорила о контроле. Его тело прижалось к ее телу, и жар демона проникал сквозь тонкую ткань рубашки девушки. — Билл, — начала она, слабый протест замер у нее в горле, когда его губы коснулись нежной кожи чуть ниже уха. Владыка не поцеловал её. Пока нет. Он просто задержался там, вдыхая её аромат, его руки скользнули вниз, чтобы обхватить её бёдра. Это давление было для неё опорой, центром в буре эмоций. — Ты это чувствуешь? — спросил он, его голос тихонько гудел на её коже. — Это реально. Страх, гнев… всё это просто шум. Важно вот что. Одна из его рук скользнула вниз по изгибу спины девушки, затем обратно вверх, под край ее рубашки. Его пальцы были теплыми на обнаженной коже ее талии, и Мэй задрожала, все тело содрогнулось от ужаса и желания. — Скажи, что хочешь, чтобы я остановился, — бросил он вызов, и его губы наконец коснулись ее подбородка легким, едва заметным прикосновением. — Скажи, и я остановлюсь. Она не смогла, слова никак не складывались. Потому что израненная, сломленная часть ее души не хотела, чтобы он останавливался. Эта часть хотела, чтобы ее взяли, хотела, чтобы ее признали, хотела раствориться в опасном комфорте, который он предлагал. Молчание Мэй было ее ответом. Затем Билл наградил её настоящим поцелуем, страстным и собственническим, его язык проник в её рот с уверенностью, которая одновременно раздражала и опьяняла. От него пахло властью и чем-то древним, чем-то, от чего у неё закружилась голова. Его другая рука запуталась в ее волосах, он наклонил ее голову, чтобы углубить поцелуй, и Мэй уже потеряла контроль над собой. Ее руки, которые до этого упирались в стол, скользнули вверх, чтобы обхватить его плечи, пальцы впились в ткань его рубашки. Она отвечала ему поцелуем, отвечая на его страсть, ее душа заглушала последние рациональные мысли. Поцелуй прервался, оставив их обоих бездыханными. Огонь потрескивал, отбрасывая длинные, танцующие тени по комнате. На мгновение они просто смотрели друг на друга, воздух между ними был пропитан невысказанными словами и необузданной потребностью. Его взгляд теперь потемнел, золото слилось с чёрным, единственная точка света в бездне чистой жажды. Билл легко поднял её, посадил на стол, и бумаги и светящиеся артефакты разлетелись по полу. Они сейчас не имели значения. Юбка девушки задралась, обнажив часть бедра. Взгляд демона опустился, и первобытная собственническая решимость в его выражении лица вызвала у Пайнс дрожь. Билл шагнул между ее ног, положив руки на ее колени и медленно раздвигая их. У нее перехватило дыхание. Прохладный воздух комнаты, обжигающий ее и так разгоряченную кожу, был шоком, но это ничто по сравнению с ощущением его рук, грубых и уверенных, которые скользнули выше, поднимая юбку до бедер. — Ты моя, Звездочка, — прорычал Сайфер, и эти слова, казалось, глубоко проникли ей в кости. — Каждый твой испуганный, прекрасный сантиметр. Его пальцы зацепились за пояс ее трусиков, и одним решительным движением он стянул их вниз. Ткань скомкалась у лодыжек девушки, образовав отброшенную преграду. Блондин наклонился, прижавшись лбом к ее лбу, их дыхание смешивалось в пространстве между ними. Это была близость, более сокрушительная, чем любой поцелуй. Он давал ей мгновение, последний шанс отстраниться. Мэй этого не сделала. Девушка обхватила его талию ногами, притягивая к себе, она не могла отказаться от этого приглашения. Он застонал, низкий, гортанный стон победы и облегчения. Звук расстегивающейся молнии показался в тихой комнате невероятно громким. Затем он прижался к ней, сильно и настойчиво, и мир сузился до этой единственной точки соприкосновения. Сайфер вошёл в неё одним медленным, глубоким движением, от которого у неё перехватило дыхание. В его словах не было нежности, но присутствовал глубокий, целенаправленный контроль. Он заполнил её полностью, растянув, доведя до идеального, мучительного состояния, которое было одновременно и надругательством, и возвращением домой. На мгновение он просто замер там, погруженный в нее, позволяя ей привыкнуть к его размерам, позволяя осознанию происходящего дойти до девушки. Его руки лежали на ее бедрах, крепко удерживая, его хватка была нерушимой. Разум Мэй был чистым холстом, закрашенным ощущениями. Грубая древесина стола, его тепло внутри нее, размеренное биение Билла сердца у нее на груди. Страх все еще был, тихий гул под поверхностью, но его затмило нечто другое. Темная, отчаянная потребность. Затем он начал двигаться в медленном, мучительном ритме, который был именно тем, чего Мэй, сама того не осознавая, жаждала. Каждый толчок был глубоким и целенаправленным, словно запечатленный в самой ее душе. Его бедра двигались навстречу ее, в танце доминирования и подчинения, и она отвечала ему движением на движение, выгибая тело, чтобы принять его глубже. Его имя было с ее губ молитвой, проклятием, мольбой. Девушка цеплялась за Короля своих кошмаров, впиваясь пальцами в твердые мышцы его спины, обхватив его ногами, удерживая его в плену так же крепко, как он держал ее. Речь шла не об удовольствии, хотя оно и присутствовало, как острый, изысканное противопоставление к эмоциональной буре. Речь шла об уничтожении. Он трахал её, чтобы подчинить себе, заставить принять, погрузить в новую реальность, где грань между любовью и страхом, между комфортом и ужасом, была безвозвратно размыта. Стол под ними скрипел, ритмичный протест смешивался с их прерывистым дыханием и потрескиванием огня. Разбросанные документы, космические карты, светящиеся артефакты — все они были свидетелями. Свидетельствами власти, которой он обладал над мирами, а теперь и над ней. Он менял угол своих толчков, попадая в точку внутри нее, от которой она вскрикнула, издав хриплый, надломленный звук. Демон делал это снова и снова, неустанная атака, которая посылала искры ослепительного наслаждения, пронизывающие ее насквозь. Она поднималась все выше и выше, напряжение внутри нее нарастало, словно пружина, готовая лопнуть. — Посмотри на меня, — снова потребовал он, голос его был хриплым от напряжения. Она с трудом открыла глаза, зрение было затуманенным, расфокусированным. Мэйбл увидела его над собой, его лицо было напряжено смесью свирепости и чего-то, что пугающе напоминало благоговение. — Кому ты принадлежишь? — прорычал он, подчеркнув вопрос особенно резким выпадом. Внутри неё всё оборвалось. Её мир рухнул в ослепительной волне наслаждения, от которой она дрожала и рыдала, её тело содрогалось вокруг него. Она потерялась, затерялась в море ощущений, и Билл был единственным якорем. — Тебе... Сайфер почувствовал, как она сжимается вокруг него, ритмичное напряжение ее внутренних мышц стало мощным, первобытным триггером. В его груди раздался рык, звук чистого, ничем не омраченного триумфа. Демон замедлил темп, растягивая остаточные толчки ее оргазма, каждый размеренный, сильный толчок заставлял ее тело содрогаться от повышенной чувствительности. Его пальцы запутались в волосах на затылке, крепко и сдержанно сжимая их. Билл откинул ее голову назад, заставляя встретиться с ним взглядом, удерживая девушку в плену не только своим телом, но и силой своей воли. Ее глаза были широко раскрыты, зрачки расширены от смеси затянувшегося удовольствия и надвигающегося, ужасающего осознания. Он видел все — шок, уязвимость, капитуляцию. Он сломил ее, и в этом сломе Владыка создал ее по своему образу и подобию. — Скажи это, — приказал он низким, опасным мурлыканьем. Ему не нужно было уточнять, что именно он хотел, чтобы она сказала. — Твоя, — прошептала она, и это слово сорвалось с её губ. Это был не выбор. Это была правда, выкованная в огне её собственной сдачи в плен. — Я твоя, Билл. Медленная, хищная улыбка расплылась по его лицу. Он отстранился, почти отступая, а затем снова рванулся вперед, глубокий, сокрушительный толчок, который перехватил ей дыхание и заставил выгнуться над столом. Этого Билл и хотел. Не просто ее тело, но и ее душу, обнаженную и предложенную ему. Он снова начал двигаться, в неумолимом, мучительном ритме, созданном с одной целью: так глубоко запечатлеть себя в ней, чтобы она никогда не смогла освободиться от него. Каждый толчок был преднамеренным актом овладения, медленным, тяжелым скольжением, полностью заполняющим ее, за которым следовал мощный прилив, вызывающий сотрясения по всему ее существу. Мейбл никогда не знала подобного наслаждения. Оно было всепоглощающим, силой природы, которая смела все, что она знала о своем теле, о своих желаниях. Не оставалось места для мыслей, не было места для сопротивления. Был только его жесткий, размеренный ритм, всепоглощающая полнота, изысканное трение, которое создавало еще одну волну напряжения глубоко внутри нее, более тесную и интенсивную, чем прежде. Девушка была полностью в его власти, её астрал — податливый инструмент в его руках, и в этом подчинении она обрела тёмный, освобождающий покой. Конфликт исчез. Страх всё ещё оставался, но он трансформировался, слившись с удовольствием, пока эти два чувства не стали неразличимы. Она боялась его и жаждала его с отчаянием, граничащим с безумием. — Хорошая девочка, — прошептал он, его похвала была похожа на темную ласку, от которой у нее по спине пробежали мурашки. Билл отпустил ее волосы, его рука скользнула вниз по позвоночнику, затем к передней части тела, между их тел. Его пальцы нашли ее клитор, обводя чувствительный пучок нервов с целенаправленным, умелым прикосновением. Дополнительное возбуждение оказалось чрезмерным. Из ее губ вырвался сдавленный всхлип, руки метнулись к его бицепсам, ногти впились в кожу. Он, похоже, не возражал. Наоборот, ее отчаянная реакция, казалось, только подстегнула его. — Ещё раз для меня, Звездочка, — уговаривал он, его голос звучал гипнотически, словно шёпот у её уха. — Покажи мне, как сильно ты любишь принадлежать мне. Его слова в сочетании с неустанной двойной стимуляцией снова довели её до предела. Этот оргазм был ещё интенсивнее первого, ослепляющая, оглушительная волна чистых ощущений, которая оставила её без сил и задыхающейся, с полным опустошением разума. Она ничего не чувствовала, ничего не реагировала. Он двигался вместе с ней, его толчки становились немного сильнее, немного глубже, по мере того как он приближался к разрядке. Сайфер был близок, она чувствовала это по напряжению в его мышцах, по тому, как прерывалось его дыхание. С последним мощным рывком он погрузился в нее, из его горла вырвался гортанный стон, когда он испытал собственное наслаждение. Мэй почувствовала его пульсацию, горячий, собственнический поток, который стал последним, необратимым завершением их темного союза. Долгое время они оставались прижатыми друг к другу, переплетаясь конечностями и тяжело дыша в тихой комнате. Огонь в камине потрескивал, успокаивая и контрастируя с бешено бьющимся сердцем. Медленно, осторожно он вытащил свой член из нее, и потеря его мгновенно вызвала острую, гнетущую боль. Он не отстранился. Вместо этого он наклонился и нежно, на удивление ласково поцеловал ее в лоб. Билл чуть отодвинулся и привёл себя в порядок с той безупречной небрежностью, которая, казалось, давалась ему без малейших усилий — как всё остальное, что он делал. Затем он помог привстать Мэй, поддерживая ее за талию, его прикосновение было на удивление нежным. Она дрожала, конечности ослабли, а тело сотрясалось от глубокого, остаточного удовлетворения. демон поправил ее растрепанную юбку — простой, домашний жест, который каким-то образом оказался более интимным, чем то, что только что произошло. Мейбл посмотрела на него, ее разум все еще был затуманен удовольствием и смятением. Вопрос повис на ее губах, отчаянная потребность в ясности в мире, который перевернулся с ног на голову. — Билл? — спросила она тихим, нерешительным голосом. —Значит ли это... что мы теперь... Он замер, положив руки ей на бедра. Он посмотрел на нее сверху вниз, и на мгновение выражение его лица стало непроницаемым. Затем Сайфер медленно поднял руку и обхватил ее лицо обеими ладонями. Его прикосновение было теплым, большие пальцы поглаживали ее щеки с собственническим, почти благоговейным почтением. Его взгляд, вновь обретший свой привычный золотистый оттенок, встретился с её взглядом. Бездна всё ещё существовала, но это была уже не просто пустота желания. Она была наполнена чем-то другим, чем-то пугающе похожим на преданность. — Самому интересно, — ответил он, произнеся эти слова мягким, задумчивым шепотом. Билл Сайфер позволил повиснуть словам в воздухе между ними, проверяя форму, значение. Затем медленная, обдуманная улыбка коснулась его губ, хищная, кривая, в которой не было тепла, а лишь глубокое, тревожное удовлетворение. Он наклонился, его нос почти коснулся её носа, его золотистый глаз завораживал её. — Но что ты думаешь, Звезда? — возразил он, его голос был низким, гипнотическим рокотом, который пронизывал её до костей. — Ты та, кто всё ещё здесь. Та, кто не убежала. Та, кто умоляет дать ей определение после того, как я показал тебе, кто я есть на самом деле. Его слова были намеренным, жестоким ударом ножом, но они не произвели того эффекта, на который он, возможно, рассчитывал. Не было никакой боли. Вместо этого они вонзились в трещины ее истерзанной психики, горькая правда, которую она не могла отрицать. Она не убежала. Она осталась. Она приняла участие. У Мэйбл перехватило дыхание. Ее разум, бурлящий в водовороте противоречивых эмоций, изо всех сил пытался удержаться на плаву. Страх был призраком, далеким эхом. Гнев сгорел сам собой, оставив после себя пустую боль. Осталась лишь ужасающая, всепоглощающая зависимость. Он был ее ураганом, твердым, пугающим центром ее новой хаотичной реальности. Воспоминание о синем огне, о казни слуги все еще было, но теперь оно ощущалось как сцена из чужой жизни, далекий, абстрактный ужас, не имеющий никакого отношения к теплой, твердой реальности его рук на ее лице. — Я... — начала она, но слова не шли. Пайнс не могла сформулировать извращенную логику, которая пустила корни в ее душе. Как объяснить, что человек, который ее пугал, был также единственным, кто давал ей чувство безопасности? Что источник ее ужаса был одновременно и тем якорем, в котором она отчаянно нуждалась? Ей это было необязательно. Он видел всё. Он видел капитуляцию, зарождающееся принятие, запутанный клубок травмы и желания, которые теперь определяли её. — Ты думаешь, — добавил он, нежно и собственнически коснувшись большим пальцем ее нижней губы, — что именно для этого ты и создана. Что каждый выбор, каждый путь привели тебя к этому столу, к этому моменту. Ко мне. Он разрушил её мир по кусочкам, а затем отстроил его заново, поставив себя в центр. Он был архитектором её тюрьмы и единственным источником света в ней.***
Ночь в Хижине Чудес была особенно тихой. Та тишина, которая никогда прежде здесь не задерживалась надолго. Обычно дом жил своей собственной хаотичной жизнью: скрипел половицами, постанывал старыми трубами, где-то на чердаке что-то обязательно падало, а ветер, гуляющий между стенами, превращал весь этот странный деревянный лабиринт в живое существо со своим характером. Но теперь даже Хижина словно притихла. Будто чувствовала отсутствие того единственного человека, который всегда наполнял её шумом, смехом и беспорядком. Диппер стоял у двери комнаты Мэйбл несколько долгих секунд, прежде чем толкнуть её. Петли тихо скрипнули. Внутри пахло знакомо — сладковатым ароматом её духов, шерстяной пряжей, старыми маркерами, тканью и чем-то неуловимо домашним, что невозможно было объяснить словами. Комната выглядела почти так же, как всегда. Яркие свитера, небрежно перекинутые через спинку кресла. Разноцветные мотки ниток, раскатившиеся по полу. Раскрытый альбом с набросками. На стенах — коллажи, фотографии, наклейки, всё тот же невозможный хаос, который когда-то ужасно раздражал его, а теперь вдруг казался чем-то болезненно правильным. Словно если всё это оставалось на месте, значит и сама Мэйбл всё ещё где-то рядом. Диппер медленно вошёл. Его взгляд скользил по знакомым мелочам, и каждая из них отзывалась внутри коротким, неприятным уколом. Вот недовязанный шарф, который она так и не закончила. Вот стопка журналов, которые она обещала разобрать. Вот плюшевый вомбат, нелепо завалившийся набок на подушке. Всё это выглядело слишком живым для комнаты человека, которого здесь больше не было. Он подошёл к кровати и тяжело опустился на край. Матрас едва заметно прогнулся. Пружины тихо скрипнули. На мгновение ему показалось, что сейчас дверь распахнётся, и Мэйбл влетит внутрь со своим вечным, невозможным потоком слов, обвиняя его в том, что он роется в её вещах без разрешения. От этой мысли внутри что-то болезненно сжалось. Диппер резко выдохнул и машинально потянулся к прикроватной тумбочке. Просто чтобы занять руки. Чтобы не думать. Ящик выдвинулся с мягким шорохом. Внутри царил привычный беспорядок: цветные браслеты, старые билеты, россыпь блестящих наклеек, резинки для волос, сложенные вчетверо записки, какие-то мелочи, смысл которых могла понимать только она. И среди всего этого — чужеродный холодный металл. Пальцы замерли. Диппер нахмурился. Осторожно раздвинул лежащие сверху вещи. И увидел его. Кулон. Тяжёлый, потемневший от времени, с вырезанным символом, который невозможно было забыть. Воздух будто резко стал гуще. Диппер медленно поднял находку. Холод металла обжёг ладонь. И в ту же секунду память вспыхнула так ясно, будто кто-то сорвал заслон. Гидеон. Его странная одержимость. То, как он пытался забрать их дом, то, как
