Позорище

      — Почему Вы позволяете себе такую фамильярность по отношению только к одному ученику? Неужели Вы думали, что это будет незаметно?       Ойкава со скучающим лицом смотрел в потолок, словно вернулся в свои школьные годы и весьма удачно пропускал слова завучей мимо ушей, думая о чём-то своём. В этот раз изменилось только то, что он сам стал учителем, но у завучей, похоже, был какой-то пунктик на то, чтобы отчитать Ойкаву. Ещё бы, ведь ученики даже спустя целую неделю судачили только о новом сенсее, поэтому лёгкая дымка зависти была практически видна в учительской.       — Вы не имеете никакого права сближаться с учениками настолько близко…       — Настолько… это насколько? — Ойкава скучающе засунул руки в карманы и окатил лёгким презрением учителя. Какой высокомерный взгляд-то, а. Завуч покраснел.       — Настолько — это настолько! Отстаньте от бедного Иваизуми-куна, у него скоро соревнования!       — На что Вы вообще намекаете, семпай? Вы говорите прямее, я намёки плохо понимаю, — Ойкава лениво перенёс вес на другую ногу и осмотрел помещение на наличие тех, кто слушал их разговор. Слушали, в общем-то, все, кому не лень закрыть уши.       В учительскую постучали и, не дожидаясь ответа, открыли дверь. Иваизуми недовольно смотрел на Ойкаву, хмуря брови — уж очень эта ситуация напоминала молодость Тоору, когда он из-за флирта с девушками был вызван к директору на ковёр и призван поумерить свой пыл. А выглядел Ойкава так, словно у него отбирали права на жизнь и свободу слова. Хаджиме хотел спросить, уж не уличили ли его друга с какой-нибудь старшеклассницей посреди коридора (только ради стёба, в конце концов, Тоору не настолько идиот), но прикусил язык, думая, что мог сделать хуже.       — Ива-чан мне просто помогает вспомнить былое в этой школе, — Ойкава помахал Ива-чану рукой, хотя виделись они совсем недавно (как только встали с кровати, хах). — У вас есть ко мне какие-то претензии?       — Вы эксплуатируете ученика! У него скоро экзамены, а про вас такие ужасные слухи ходят!       Старый завуч, которому давно пора было уйти на пенсию, всё ещё стоял спиной к предмету своего возмущения. Брови Ойкавы и Иваизуми синхронно поползли вверх, выражая явное удивление наличием слухов. Всего-то неделя прошла!       — И что же это за слухи? — Ойкава приторно улыбнулся и подозвал поближе Хаджиме рукой как можно незаметнее. Все учителя попрятались по своим местам, как можно ближе придвигая стулья к столам, словно надеясь, что их действительно не заметят.       — Что наш капитан волейбольной команды крутит роман с новым учителем! Только представьте, как сильно это может повлиять на его психику. Вы должны немедленно перестать уделять столько внимания Иваизуми-куну…       Иваизуми-кун подавился воздухом. Он прикрыл рот рукой, чтобы совладать с собственной мимикой — улыбка так и норовила прилипнуть.       — Вот уж не знал про такие слухи. Не поделитесь, кто их распускает, сенсей? — Хаджиме произнёс это довольно тихо, но в большом помещении все одновременно вздрогнули.       — Иваизуми-кун? — неверяще переспросил старик, поворачиваясь на девяносто градусов. Иваизуми улыбнулся и отдал забывчивому Ойкаве их журнал.       Это было одновременно и радостно, и так хреново, словно клетку грудную пытались вдавить внутрь. Не объяснять же всем, что Ойкава ему менял подгузники, в конце концов.       Обидно. И нет, не за то, что Хаджиме тут единственный из двоих, чью голую задницу видели, а просто в целом.       — Слышал, Дурокава? Все считают, что я сверху.       — Естественно, мы с Ива-чаном встречаемся, да, Ива-чан?       — Конечно же, — безапелляционно произнёс Хаджиме. — А ещё я сплю с игрушкой Годзиллы и люблю сладкое, — серьёзно продолжил он.       Глаза Ойкавы радостно заблестели из-за подыгрывания друга, а губы растянулись в лёгкой счастливой улыбке. Иваизуми потянул за руку Ойкаву, чтобы поближе к себе; среди всех этих пристальных взглядов, впивающихся иголками под кожу, стоять одному было неудобно.       — Но на самом деле Ойкава мой брат, — Хаджиме прикрыл глаза и разочарованно покачал головой, выражая скорбь того, что родные родители его не признали.       — Зачем ты так очевидно врёшь? — всхлипнул Тоору, притягивая голову парня себе на плечо. — На самом деле Хаджиме мой сын, — Ойкава всхлипнул ещё раз, готовый высморкаться в жёсткие волосы.       Когда Тоору произнёс имя своими губами, по доброй воле, с придыханием и словно особым смыслом, сердце Хаджиме пропустило удар.       — А Ойкава…       — Твой отец? — предположил завуч.       — Нет, моя мать, — лицо Иваизуми наполнилось отвращением от осознания этого факта; его родило такое презренное существо, кошмар.       Отрывать голову от плеча совершенно не хотелось, но надо было, да вообще смотрелось уже неприлично — неприлично долго, неприлично близко, неприлично правильно, — поэтому Иваизуми скривил губы и насильно оторвал свою голову от плеча Ойкавы и его поглаживания рукой.       Завуч рассмеялся, что-то уяснив для себя, и произнёс:       — Просто держите себя в руках, если вас это не трогает. Личная жизнь должна оставаться личной жизнью.       Какое, однако, верное замечание. Если бы эта личная жизнь была бы ещё, ага.       Ойкава растерянно думал, идя вслед за Иваизуми, что Ива-чан всё ещё иногда спал со своей игрушкой, а от сладкого никогда не отказывался. Да и смотрел как побитая собака, словно наступили на больное место. У Тоору есть качество такое — бить по тому, к чему прикасаться нельзя, поэтому…       — Ива-чан, а у тебя хоть девушка была? — Тоору весело улыбнулся, притянул к себе за шею парня и попытался потрепать по волосам, но Хаджиме проявил удивительную настойчивость, так и не поддавшись. — Ну поделись с сенсеем, мне же интересно.       — Попахивает каким-то извращением, — пробормотал Иваизуми, пытаясь отойти от Ойкавы подальше. Что за маниакальная аура! — Тебе-то какое дело?       — Мне интересно-о-о, — потянул Тоору, хитренько улыбаясь. — Неужели мой Ива-чан до сих пор девственник? Ай-я-яй, уже последний год старшей школы же.       — Не девственник, — Иваизуми попытался изобразить Акааши лицом; наверное, вышло достаточно правдоподобно. — Девушки не было. Это всё, что тебя интересует?       Маска треснула. Улыбка по швам разошлась, открепляясь от лица, а губы стремительно поползли вниз вместе с уголками глаз — веки всегда выдавали Ойкаву точно так же, как стеклянные глаза.       — Неужели Ива-чан из тех, кто трахается с теми, с кем не встречается?       Чёрт, Ойкава не хотел признаваться ровно настолько же, насколько не хотел услышать ответ. Иваизуми просто безразлично пожал плечами, как будто ещё не определился со своей позицией по жизни, и пошёл дальше по пустому коридору. Вообще, гулять во время уроков — это плохо. Поэтому он сейчас зайдёт в класс, сядет за последнюю парту и забудется беспокойным сном.       — Это не те вопросы, которые ты мне можешь задавать в школе, — Иваизуми произнёс перед самыми дверьми. Ойкава улавливал в его голосе разочарование, разочарование в ситуации и разочарование словно во всей жизни (будто маска Акааши так плотно приклеилась, уже влияя на чувства).       Для Хаджиме не было ничего такого запредельного в том, чтобы обнять Тоору у всех на виду, чтобы идти с ним близко, при этом находясь в зоне комфорта, чтобы помочь донести учебники, чтобы дать подзатыльник для профилактики, чтобы открыто говорить, что он восхищался им. Это было действительно так, и если Хаджиме это не говорил, то Тоору сомневался в возможности всего этого, поэтому Иваизуми был всегда предельно честным, откровенным и прямым. Но Ойкава зашёл слишком далеко, туда, где уже лет семь болело — раны насквозь прогноились и каждое осторожное касание причиняло неимоверную боль. Нельзя было прощупывать почву там, где почвы уже нет.       Английский стал странным предметом в школе. На нём Иваизуми либо спал, либо показательно что-то читал или говорил околесицу в назидание всем, ставя себя во всё более неловкое и позорное положение. Ойкава так открыто говорил всем, что с Иваизуми надо брать пример, что все остальные просто тупые бараны, раз не осознавали важность иностранного языка, поэтому Хаджиме ощущал себя как на казни. Четвертование. Или что там ещё есть побольнее?       Если бы это не было так показушно, то он, возможно, даже порадовался бы.       А так это было каким-то дном под днищем.       — Итак, наша сегодняшняя тема… призраки! Все вы знаете семь чудес своей школы, в которую входят несколько призраков: в кабинете музыки и кабинете анатомии. А один из них, судя по легенде, появляется как раз через неделю. Ваша задача написать мне сочинение о призраке-легенде нашей любимой школы, желательно с юмором, на три сотни слов. На английском! — эмоции на лице Ойкавы быстро менялись, он предвкушающе улыбался; его речь не была сбивчивой, но она была быстрой, поэтому большая часть класса повернулась за пояснением к Хаджиме. Кое-кто уже наловчился и использовал голосовой переводчик (судя по лицам, в восторг они не пришли).       Иваизуми перевёл всё в одном предложении и остался валяться на парте. Учёба на самом деле выматывала, к тому же с ним иногда дополнительно занимался их биолог — да, это помогало, но материала, с которым надо разобраться, становилось только больше и больше, приводя в уныние и усталость. А экзамены на самом деле уже скоро, полгода — это совсем не срок.       — У Сейджо есть семь чудес? Правда? — шепотки слышались со всех сторон, заставляя гудеть голову.       Хаджиме сам об этом слышал-то при поступлении от Ойкавы, когда тот в честь столь знаменательного события решил навестить родителей (на самом деле, Ива-чана). Ученик ни разу не слышал, чтобы это обсуждали его одноклассники или даже учителя, поэтому легенды позабылись, внимание сосредоточилось на волейбольном клубе, а не на школьной жизни.       — Ива-чан, подойди ко мне, — Ойкава подозвал к себе с самым серьёзным лицом, на которое был способен, и Иваизуми сразу понял, что пойдёт что-то не так. — Хочешь не писать сочинение?       Иваизуми лишь подозрительно сощурился, понимая, что ни к чему хорошему такие предложения не вели никогда.       — Не будь такой букой, да ладно тебе! Давай с волейбольным клубом останемся на ночь, чтобы проверить легенду? Здорово же будет! Ночёвка в школе, игры в правду или действие, испытание на смелость…       Сквозь Иваизуми прошла дрожь презрения, пробираясь до самого костного мозга, в каждый атом.       — Сколько тебе лет, чёрт возьми, что ты предлагаешь нечто подобное?       — Фу, убери эту мину! Я уверен, что ребята будут согласны!       — Да они никогда не захотят заниматься подобной хернёй! Они разумные люди!       Смотря на единогласно поднятые руки вверх, Иваизуми сам себя спрашивал, на чью, блять, вообще разумность он рассчитывал? Но, похоже, он не был человеком, которого не хотелось разочаровывать, да, ребят?       — Прости, капитан, но нам правда нужно всем выпустить пар, — Макки серьёзно покивал головой в такт ударов мяча о пол.       — Да-да, к тому же наверняка будет весело. У нас давно не было тренировочных лагерей... — Маттсун поддакнул, не заканчивая свою мысль и засмотревшись на мяч в руках лучшего друга. Бывало такое с ним.       — Когда мы можем делать что-то такое, то чувствуем себя настоящими школьниками, — Яхаба с улыбкой на губах посмотрел на свои загрубевшие ладони и синяки на предплечьях от жёстких приёмов.       Ойкава улыбался.       Иваизуми рычал.       Ойкава шептал на ухо, что будет готовить и мыть посуду в течение всей недели.       Иваизуми сдавался под натиском.       Как-то так получилось, что Иваизуми не вернулся в свой дом через дорогу ни на следующий день, как его забрал к себе Ойкава, ни через день, ни через два. Тренировки были тяжёлыми, подготовка к экзаменам давила психически, а заглядывающие в его комнату родители, даже просто спрашивающие, не надо ли чего принести их сыну, сбивали всю концентрацию. У Ойкавы в доме было тихо. Пока мужчина занимался своими делами, вроде планов урока, подготовки лекций и проверки тестов с домашними заданиями, Иваизуми учился — это была приятная тишина, в которой были лишь стук по клавиатуре, перелистывание страниц и дыхание. Они прерывались синхронно, ощущая кожей, когда кому-то из них нужны были слова или пища, затем вновь погружались в работу.       Сожительство с Ойкавой, несмотря на все опасения Хаджиме, было весьма плодотворным и приятным. Выматывающим хуже, чем все тренировки Тоору.       Иваизуми хотел. Хотел прикасаться, хотел больше тактильного контакта, гораздо больше, чем есть сейчас. Он всегда был доволен их духовной связью, она была прочнее каната, в этом плане его душа была даже пересытившейся, потому что Тоору казался идеальным лично для него. Пока не говорил очередную глупость, конечно же. Но Хаджиме было восемнадцать, нормального секса не было год, а у Тоору охренительные мышцы ног. И пресс. Ну, и всё, что между этими частями.       Сиди себе да дрочи.       Но Тоору всё ещё оставался внимательным монстром, а Хаджиме не был уверен, что не сдал бы себя, начни дрочить на задницу собственного друга в ванне этого самого друга.       То, что Ойкава стал учителем — пусть настолько фейковым, насколько возможно, пусть лишь на время, — лишь подогрело фантазию, и так подстёгнутую гормонами. Ойкава его выделял, Ойкава относился к Иваизуми как к Ива-чану, а не к какому-нибудь очередному ученику-ботанику, который мог связать пару слов. От непоменявшегося отношения к себе и от всей этой игры Иваизуми возбуждался. Это будоражило.       — Ива-чан, обещаю, будет весело! — в последний раз, когда Ойкава так клятвенно заверял, за ними гналась полиция несколько кварталов, решив, что дети угнали машину, а затем они врезались в столб. — Ты не пожалеешь!       — Да я уже, — Иваизуми отмахнулся от надоедливой мысли, как от мухи.       — Что уже? — Ойкава сунул ложку, которой что-то помешивал в кастрюле, в рот. Его чёлка была заколота какой-то завалявшейся розовой невидимкой на самой макушке, а вся эта домашняя одежда... это было уютно.       — Уже пожалел.       — Ну и хрен с тобой. Выпускайся из школы, ни разу не повеселившись, бурча себе под нос про отбившееся от рук нынешнее поколение, словно ты одного возраста с Ирихатой.       Иваизуми поморщился, опустившись лицом на кухонный стол; кольнуло по больному месту. Опять. У Ойкавы это отлично получалось.       Хаджиме рвало на две части.       А ночью могли выясниться многие тайны за семью печатями.       Иваизуми не хотел думать, как Ойкава смог уговорить тренера или просто нелегально достать ключи. Он не хотел думать, что, возможно, Тоору смог добыть их, соблазнив кого-нибудь из несчастных учительниц. Да он вообще ничего этого не хотел.       Честно, рядом с Ойкавой отключался инстинкт самосохранения (и Иваизуми не думал в принципе, почему такое случалось, потому что ответ слишком очевиден, стоило лишь задаться мыслью об этом).       — Вау, так вот, как выглядит ночью зал, — прошептал кто-то из первогодок, судя по ещё не до конца переломавшемуся голосу. Толпа парней сразу как-то прониклась всем происходящим, застыв на пороге спортивного зала, не смея пошевелиться или даже вздохнуть.       — Чего застыли? Заходим и включаем свет, парни, — голос Тоору прозвучал слишком оглушающе, но со всех спало липкое оцепенение и напряжённость. Все начали шептаться о том, взяли ли они спальные мешки, не забыли ли еду и кто-нибудь вообще смог пронести хоть каплю веселья?       — Как будто вы раньше не видели это место поздней ночью. Кое-кто тут тренируется слишком долго, да, Кьётани? — Иваизуми расслабился и размял плечи, чувствуя, насколько их с Тоору сумки были тяжелы.       — Я не понимаю, о чём вы говорите, капитан, — Кьётани подобрался под бочок к Яхабе, который уже скидывал куртку и собирался занять самое лучшее место на полу.       Все загалдели, зашумели, пытаясь отобрать себе место возле двери или хотя бы не между кем-то, что казалось реально глупым — зал огроменный, в конце-то концов. Но кто-то сосредоточился на маленьком участке возле двери на улицу и кранчиков с водой, вот и понеслось. Как дети малые; оставалось только глаза закатывать от раздражения.       — Итак, пока вы пытаетесь расположиться на ночь, я надеюсь, что все здесь понимают, что спать скорее всего мы тут не будем? — Тоору торжественно начал свою речь, уже распаковав спальник рядом с Хаджиме. Волейбольная команда вновь замерла. — Мы пришли проверить две легенды нашей Сейджо о призраках, и мы это сделаем! Кто-нибудь из вас их хоть знает?       Неловкое молчание являлось лучшим ответом. Иваизуми хмыкнул, закончив с обустройством своего уголка, и уселся прямо на спальник — всё же, если некому хранить легенды, то они исчезают.       Маттсун и Макки быстро перебрались поближе к капитану, полностью готовые оценить таланты рассказчика Ойкавы.       — Слушай, а ты уверен, что он старше нас? — Ханамаки с сомнением спросил Иваизуми, сумев усмотреть детский восторг в глазах мужчины.       — Ну, чисто умственно это же не обязательно должно быть так?       — Ах, прежде чем приступим к основной части: я предупреждаю, зал реально большой, а когда в нём никто не играет, то и эхо хорошее. Поэтому никто никого не пугает, не издаёт реально устрашающих звуков, не действует на нервы и не пытается трахнуться в публичном месте. Хорошо, наша матсухана?       Все первогодки и второгодки как-то разом отстранились от своих семпаев, явно испытывая отвращение (слегка напускное). Иваизуми засмеялся — чего только стоило ошалелое и действительно возмущённое выражение лица Матсукавы, — а затем похлопал в утешающем жесте друзей по плечу.       — Охереть, нам даже название дали.       — Подожди, но он как узнал-то?       Парни запричитали одновременно, пытаясь то ли не рассмеяться вслед за другом, то ли не заплакать от нервов.       — Да тут большого ума не надо, — Иваизуми смахнул надуманную слезу и ухмыльнулся, — особенно когда вы пришли на тренировку в форме друг друга, то да, это было совсем незаметно.       Хаджиме подумал про себя, что слишком близкое и долгое общение с Тоору заразно и губительно для собственного поведения.       — Итак, легенды. Знаете, я сам не очень помню... — Ойкава порылся в сумке и со счастливым вскриком достал фонарик. — В общем, в кабинете анатомии когда-то девушка, она лягушку препарировала, да, порезала себе руку. До самой вены. Кровь полилась, да так обильно, что натекло на пол лужей. Нет, девушка выжила. Но этого количества крови и убитой лягушки, всех душ животных в целом хватило для того, чтобы оживить руку скелета. И с тех пор в три часа ночи именно в этот день каждый год скелет, то есть рука скелета, оживает и... — Тоору напустил ещё больше ужаса и той-самой-атмосферы, понизив свой голос до невозможного хрипа, — что-то делает.       — Подождите, а почему именно в три часа?— Киндаичи поднял руку вверх, словно был на уроке, и спросил, совсем не напуганный всем представлением.       — Да мне почём знать? Возможно, именно столько литров крови вытекло из девчонки? — Ойкава отмахнулся от вопроса, явно недовольный, что шоу не произвело должного эффекта.       — У кого-то было плохо с биологией в школе? — тихо спросил в пустоту Ватари под смешки Яхабы.       — Ненужное быстро забывается, юный падаван, — Ойкава ответил тихо и таинственно; Иваизуми вздрогнул.       Конечно, Ойкава любил повеселиться, вот только демоны, призраки и прочая чепуха не были его коньком, зато космос, звёзды, Стар трек и пришельцы — это Ойкава любил, уважал и искренне верил, что сдохнет от луча бластера или лабораторной крысой в космосе.       — А почему только рука? И что она вообще делает? — Кьётани недовольно нахмурился, соображая, что могла натворить одна-единственная рука. Ойкава сделал выражение лица ещё более таинственным и с сожалением отвёл взгляд. Бешеный пёс рыкнул, но дёргаться не стал.       — Итак, вторая легенда... такая банальная, что я её даже рассказывать не хочу. Там в четыре часа и до первого прихода человека играет пианино само по себе. Там даже никто не вешался, никто не умирал и никто не ранился, — Ойкава практически начал ныть, но вовремя взял себя в руки, вздохнув и успокоившись, показывая всем своим видом, что ничего из этого обсуждать он не хотел.       — А чем мы будем заниматься всё это время? Ещё больше четырёх часов до... кхм, первой легенды, — в этот раз вопрос задал Куними, которого, скорее всего, притащил насильно вместе с собой Киндаичи.       — Ну а чем бы вы хотели заняться одни в закрытой школе? — Ойкава соблазняюще приподнял бровь, подзывая всех поближе.       Лицо Ханамаки ясно выражало мысли "Это было бы действительно интересно, но, кажется, нас только что запалили, поэтому самая крутая вещь, которую я мог бы сотворить с задницей, сидящей рядом со мной, мне недоступна; поэтому мне наплевать на всё остальное".       Ох, Иваизуми правда мог понять многое, но понять то, как они начали играть в правду или действие, он не мог. Тем более, почему это предложение было встречено с таким большим ажиотажем.       Кьётани должен был найти тайник Ирихаты-сенсея и принести им саке в течение двух часов. Куними поделился душещипательной историей об отсутствии эмоций на своём лице (как-то раз дантист переборщил с анестезией; физические последствия прошли, зато душевные остались). Киндаичи отдал все свои сладости Ойкаве, потому что именно этот взрослый крутил бутылку; кто-то счёл это самым ужасным, что вообще могло случиться. Ватари не должен был смотреть на Яхабу в течение всей игры, а Яхаба должен был заставить посмотреть на себя.       В наказание бедный Ватари, не удержавшись при звуке практически плачущего голоса и мягких прикосновений к уставшим плечам, должен был бежать двадцать кругов.       Чёрт, Иваизуми был готов признать, что это реально весело. Пока хренова пластмассовая бутылка не указала крышкой на него под рукой Макки.       — Правда или действие, капитан? — слова были донельзя предвещавшие беду и разгром собственного достоинства. Ойкава стал улыбаться ещё больше, пялясь на Ива-чана. Этого монстра устроил бы любой ответ.       — Правда, — Иваизуми решил, что не стерпел бы чего-то действительно позорного (о, а такие идеи наверняка просто табуном бегали в голове Макки), поэтому выбрал правду. На крайняк, если они наступят на что-то реально больное, то можно соврать. Но Макки — не Ойкава, у него так быстро не получится.       — Хм-м-м... Наш капитан скажет нам... должен сказать нам... — Ханамаки опешил, не ожидая выбора правды; достойные вопросы никак не шли.       — Ты девственник? — не выдержал Маттсун, отклоняя своего друга (парня?) в сторону и задавая самый типичный для этой игры вопрос. Брови Иваизуми взметнулись вверх. Похоже, на нём хотели отыграться, потому что бутылка упорно не хотела показывать на Ойкаву. Который, к слову, слишком затих.       — Какое разочарование, я ожидал нечто более достойное... — Иваизуми прошептал себе под нос. — Нет, — его ответ был чётким и твёрдым, а лицо невозмутимым. В конце концов, ему уже восемнадцать, он взрослый парень, у которого было достаточно времени хотя бы попробовать секс, а пояс верности в честь Ойкавы он не надевал, что выглядело бы с его стороны вообще глупо. Похоже, первая часть мыслей слишком ясно отобразилась в его ауре настолько, что ответ сочли все естественным.       Ойкава подтянул колени поближе и уложил подбородок на них, будто лишь слегка выглядывая из-за укрытия.       В этот раз, словно услышав молитвы всех, бутылка указала на Ойкаву, который на такое только удивлённо приоткрыл глаза. Затем поднял взгляд на Ива-чана, решил, что действительно что-то позорное ему не грозило.       — Действие, Ива-чан.       Иваизуми задумался. Он не хотел особого позора для Ойкавы (нет, ну, минутные-часовые-полудневные желания не в счёт), поэтому ничего путного в голову не шло. Зато он хотел бы расспросить о некоторых вещах своего друга.       — Сегодня говори только правду, — Иваизуми искренне надеялся, что успеет спросить хоть что-то. Ойкава с ещё большим недоверием посмотрел на часы. — Или можешь начинать бежать прямо сейчас, поддержишь Ватари на последнем круге.       — Что за грязные намёки, Ива-чан! — Ойкава недовольно воскликнул, поморщился и остался на месте.       Ну уж полчаса он выдержит.       Под грозной рукой Ойкавы бутылка указала на Матсукаву, которому было велено не прикасаться к Ханамаки. Только дослушав требование, парень сразу встал и сменил на посту либеро. Ханамаки заржал под общий гогот. Кьётани сдался и вернулся без добычи, с радостью начав бегать с сокомандником (поиск не пойми где и не пойми чего утомлял); зал наполнился усталым дыханием и даже пыхтением. Кто-то опять попал на Ойкаву, который в этот раз выбрал действие. Старая бутылка элегантно была поднята из-под пола (вот почему Ирихата отказывался даже от покрытия досок лаком), изъята Иваизуми, потому что Ойкава не умел пить, и доставлена обратно. Ещё несколько кругов действия крутились вокруг одной единственной бутылки алкоголя, пока Киндаичи — нанюхался, что ли, паров спирта? — не спросил Ойкаву по поводу ориентации, явно склоняясь в сторону гомосексуальной в вопросе.       — Нет, — Ойкава пожал плечами, будто вопрос был донельзя предсказуемым. — Я не гей.       Иваизуми безразлично жевал батончик. Игра интересна, пока она тебя не затрагивает.       Затем действия сосредоточились на Ойкаве, а тот, словно специально подогревая интерес, выбрал очередную правду и сказал, что девушки его не особо интересовали и ни с одной он толком не встречался. Мозги всех напряжённо скрипели.       У Иваизуми осталось десять минут до начала нового дня и множество вопросов. У Ойкавы приподнятое настроение и желание выпить ту бутылку в тайнике в одиночку.       Затем, когда тема надоела совершенно (для этого понадобилось желание, чтобы Кьётани пытал Ойкаву, пока тот не сознается во всех смертных грехах), Иваизуми решил помочь своим подопечным:       — Да демисексуал он, чёрт возьми, неужели вы всего три ориентации знаете, — Иваизуми ощутил себя экой нянькой в яслях, на которую пялились неразумные дети, ожидая объяснений, почему небо голубое. — Это когда не встаёт на первого встречного, короче говоря.       — Вы подозрительно много знаете о личной жизни Ойкавы, капитан... — среди первогодок поднялся точно такой же осуждающий гул, как во время обсуждения личной жизни Макки и Маттсуна.       — Просто этот говнюк наслаждается вашим вниманием, а затем от завышенного чувства собственного достоинства страдать будут мои нервные клетки. Ойкава, вставай, пошли наберём воды.       Ойкава недовольно засопел как нашкодивший ребёнок, шалость которого прервали на самом интересном, а некоторые из команды Сейджо достали телефоны и стали гуглить новое слово, дабы узнать точное определение.       Вода шумела успокаивающе, на улице стрекот цикад убаюкивал. Ночная свежесть — о, то что надо, чтобы взбодриться и прийти в себя.       — Тебе правда нужен предлог, чтобы говорить мне правду? — Иваизуми проговорил это спокойным голосом, уперевшись взглядом в льющуюся питьевую воду и бутылку в руке, но буквально услышал выстраданную улыбку Ойкавы. — Ну и ублюдок же ты.       — Тренер сказал, что мне нужно отдохнуть. Морально.       — Продолжай.       — Что я выгляжу действительно замученным и несчастным, не так, когда я якобы издеваюсь над командой, а реально уставшим от всего дерьма, которое вокруг меня, хотя такого не наблюдалось. Он посоветовал мне расслабиться, вспомнить молодость, старых друзей и как следует повеселиться. Будто я какой-то офисный планктон, ушедший в рутину.       — Ты устал от волейбола? Ты, который травмировался из-за своих усилий?       — Я, знаешь ли, не состою из одного волейбола, — Ойкава устало вздохнул, по-настоящему; ему нужна была передышка. — Для счастливой жизни недостаточно только любимой профессии.       Иваизуми закрыл кран с резким и противным скрипом.       — Ну и чего же тебе не хватает?       Ойкава смотрел так неприкрыто и явно, выворачивая наизнанку со всей грязью и секретами, что Иваизуми подумал, что даст по башке Ойкаве, если тот скажет "Тебя". Слишком слащаво и ненатурально. Нереально.       — Личной жизни? — предположил Ойкава, пожав плечами и принимая последнюю холодную бутылку, прикладывая её ко лбу. — В любом случае, это стало слишком сильно сказываться на моей форме, поэтому я всё же здесь.       — Ностальгируешь?       — Пытаюсь прогрессировать.       — Знаешь, если бы у тебя была совесть, — после небольшой паузы и пару вздохов полной грудью продолжил Иваизуми, — я бы посоветовал тебе бежать двадцать кругов, но у тебя же её нет.       — Это, чёрт возьми, даже не намёк.        — Я всегда прямой и честный с тобой.       — Шутки про рельсу принимаются? — Ойкава прикусил губу, глядя на веселящихся подростков.       — Нет.       Это странно, но игра в правду или действие не смогла наскучить даже спустя два часа. И глядя на тонущего в одежде Кьётани Ватари, на говорящего только на английском Ойкаву, на Яхабу с девчачьей причёской, на зашивающего чужой спальник Матсукаву, Иваизуми мог сказать, что ему весело. Со стыдом, с блеском в глазах и нервным смешком, но это было весело. Веселье было в воздухе, в этой атмосфере.       — Иваизуми-сан? — Яхаба вопросительно посмотрел на капитана.       — Правда, — Иваизуми был утомлён и не думал, что смог бы выполнить какое-нибудь реально сложное задание, даже просто встать с насиженного места.       — Почему Ойкава называет вас Ива-чан?       Кому-то из парней оставалось только хихикнуть, чтобы это притаившееся в тишине нетерпеливое ожидание ощутилось в гиперболе.       — Кличка с детства, прицепилась просто и приелась уже, — Иваизуми потянулся к бутылке, посчитав, что сказал достаточно, но его остановили лишь одним взглядом, заставляя продолжить. — Да я не помню уже, давно было, — после такой действенной отмазки вопрос перешёл к Ойкаве.       Иваизуми вспомнил, как девочки из его класса пытались выведать у Ойкавы то же самое. Какая ирония.       — Да я тоже не особо помню. Просто это так давно уже было... Пожалуй, зову его так с самого детства. Могу по имени, если это всех так смущает. Хочешь буду, Хаджиме? — после этих приторных слов по всему телу Хаджиме прошла дрожь; он правда не понимал, что из этого всего было хуже.       — Обойдусь, Тоору.       — Боги, из твоих уст моё имя звучит как оскорбление.       — Подождите... — Киндаичи сегодня косплеил прилежного ученика, — так сколько вы уже знаете друг друга?       — Ну, с моего рождения? Наши дома стоят напротив, а наши матери подруги, так что... я даже не мог избавиться от этого, — Иваизуми с сожалением показал рукой на Ойкаву.       — Сочувствуем, друг, — Маттсун и Макки в утешительном жесте похлопали по спине своего капитана.       — Эй, я всё ещё тут!       Когда все признали, что у них закончилась фантазия, было всего лишь два часа ночи. Кто-то предложил сыграть в "Я никогда не", а кто-то другой предложил достать волейбольный мяч и сыграть, натянув сетку. В два часа ночи был поддержан первый вариант.       — Мы правда этим занимаемся... я никогда не переходил дорогу в неположенном месте, — Иваизуми смотрел, как все в большом круге загнули по пальцу и довольно улыбнулся. Ойкава прошипел под нос, что эта гордость подобна той, которую испытываешь, ни разу не поменяв аватар в инстаграмме за несколько лет.       — Я никогда не целовался с парнем, — Ватари почувствовал золотую жилу и смело это произнёс, глядя, насколько много пальцев загнулось, неверяще прошептал: — Неужели это и меня ждёт на последнем году старшей школы...       Так все узнали, что Ойкава играл принцессу в одном из спектаклей, поэтому носил колготки, а над Киндаичи в детстве издевались двоюродные сёстры; что Маттсун прыгал с парашютом, а Макки вместе с ним; что Яхаба никогда не пробовал алкоголь, а Кьётани пару раз упивался до нужды опохмелиться; что Ватари менял каждый день трусы, а Куними мог носить школьную форму нестираной две недели подряд, не видя в этом нечто ужасное, раз от рубашки не воняло потом; что Иваизуми посмотрел все фильмы Годзиллы, а Ойкава знал всю вселенную Стар трека вдоль и поперёк.       Затем пальцы остались только у Иваизуми, видимо, как у самого порядочного человека из всех присутствующих.       Было практически три, и когда Ойкава спросил, хотел бы кто-нибудь пойти и проверить всё же эту легенду о руке-скелета-призраке, на него посмотрели как на сумасшедшего. Кто-то достал приставку, а кто-то действительно лёг спать, перед этим как следует перекусив всякой всячиной. Ойкава надулся, Иваизуми не хотел двигаться.       Кто-то из их первогодок или второгодок всё же пошёл проверить, прихватив ещё одного человека насильно, но в целом все были измотаны эмоционально, поэтому единственное, что они могли делать — сидеть и ждать тех людей, кто ради них отправился в этот долгий путь до другого крыла (а если учесть, что кабинет всё же закрыт, то и ключи воровать придётся бедняжкам).       Затем начались тихие разговоры о всяких жизненных проблемах, вроде выбора профессии и общения с родителями, хотя первое интересовало больше.       Им не хватало костра в качестве последнего штриха и, возможно, гитары, но душевные разговоры могли вполне и без этого проходить.       — Спорт — это, простите, охуеть как тяжело, и никакие ругательства не могут выразить полноту всей тяжести, которая на тебя сваливается, если ты хочешь быть профессиональным игроком. Это ужасно. Это выматывающе. Это вытягивает из вас все до нитки, и если вы не больны спортом, даже пытаться не стоит. К тому же изучение общих предметов, вроде математики или анатомии, а также английский в обязательном порядке... забирает все ваши силы, понимаете? Это не мечты, где ты будешь играть от рассвета до заката со своими друзьями. Хотя я практически ни разу не пожалел о своём выборе, — Ойкава делился своим опытом как старший из всех, но Иваизуми понимал, что этот вроде бы мужчина не был хорошим примером жизненного выбора.       — Почему практически?       — Времени нет даже на перекус, к тому же с травмой тяжелее вдвойне.       — Не перетрудись, — Иваизуми нахмурился, вспоминая не такое уж далёкое детство и проведённые часы в хирургическом отделении. — В этот раз хрен я буду тебя останавливать.       Ойкава неловко отсмеялся и замолчал, уставившись в экран чьего-то телефона, который замещал фонарик.       Ойкава был болен спортом, поэтому он был не лучшим примером.       Когда Иваизуми очнулся от чьего-то крика, то понял, что на нём буквально валялся во сне Тоору — плечо затекло, позвоночник и шея болели, а рука занемела. Ойкавы, кстати, уже не было. Он спал довольно чутко, чтобы встать до того, как завуч обнаружит своего подчинённого спящим в объятьях ученика.       Потом был выговор, попытки сразу нескольких учителей устыдить своих учеников и ленивые зевки. Зато в школу не опоздали, ага. Ирихата-сенсей только понимающе улыбался под возмущение и бубнёж Мизогучи. На будущее тренер попросил не попадаться так позорно учителям и отпустил своих подопечных.       В самой школе на волейбольный клуб смотрели с восхищением и как на источник информации (благодаря Ойкаве первогодки и второгодки стали нарасхват, так что парни могли только поблагодарить), да и Иваизуми казался одноклассникам уже более человечным, поэтому и к нему не побрезговали пристать. Материал-то для сочинения нужен!       Иваизуми посеял где-то в суматохе галстук, потом оказалось, что галстук был на шее Ойкавы, кто-то на уроке это заметил — новая волна шепотков.       Единственное, что хотел Иваизуми — сон.       В итоге все выходные они с Ойкавой проспали у него дома, один раз поели у Иваизуми, затем снова заснули. Хаджиме, видя кипы непонятных бумаг и отчаяние во всём Ойкаве, зарёкся, что ни при каких обстоятельствах учителем не станет и даже думать о таком не будет, потому что ничто не стоило настолько огромных нервов.       Уже позже, когда они пришли в себя после всей усталости, в один из нормальных вечеров, где чтение медицинских справочников и проверка сочинений дарили удовольствие, после всевозможных шуток на предположение учеников в сочинениях, что же скелет мог делать одной единственной рукой, Ойкава с серьёзным лицом начал наинелепейший разговор:       — У тебя был секс, — он сел наоборот на стуле, оперевшись сложенными руками на спинку. Подождав кивка, продолжил: — И ты мне ничего не сказал. Серьёзно? Я думал, друзья делятся такими вещами.       Иваизуми вздохнул, загнул уголок книги и закрыл её; запрокинул руки за голову, продолжая лежать.       — Это, наверное, не то, чем стоит гордиться? С чего это я должен обсуждать с тобой это?       — Мы не в школе, я не твой учитель, а ты ещё мой самый дорогой человек. И я хочу знать о тебе всё.       Иваизуми снова хотел рухнуть под землю. Исчезнуть из поля зрения Тоору хотя бы.       Потому что Хаджиме отчётливо ощущал жар на своих скулах. Возможно, ещё на шее.       — Не заставляй меня краснеть, Дерьмокава! — Иваизуми кинул в Ойкаву подушку, которую тот легко поймал, затем помял в руках.       — О-о-о-о, как это мило... — Тоору улыбнулся искренне и отправил подушку в обратный полёт. — Но не переводи тему.       — Я не хочу делиться своей каждой ошибкой с тобой, понял? — Иваизуми прошипел, комкая подушку.       — Но в этом прелесть ошибок, да? Они снова направляют на нужный путь, открывают настоящую истину, — в Ойкаве говорил разумный человек, имевший за плечами уже какой-никакой, но опыт. Его глаза были полуприкрыты, а осанка пряма. Он напоминал настоящего наставника, которому нравилась наука, которой он делился с другими.       Иваизуми вспомнил фотографию, которую ему прислал тогда Ойкава. Девушка была милой и даже симпатичной, с карими глазами и короткими каштановыми волосами. Ойкава сказал, что даже мог бы заняться с ней сексом. Это была ошибка — одна большая, общая. У Тоору помутился рассудок от чужой красоты, у Иваизуми от злости и первой пробы коньяка.       Чёрт, если Ойкава был правильным путём для Иваизуми, то последний знать не хотел, насколько сам неправильный, раз видел красную нить, такую прочную, похожую на целый канат, между ними.       — Это было действительно опрометчиво с моей стороны, — Иваизуми помотал головой, выгоняя ненужные мысли, и взъерошил свои волосы, встал, чтобы спуститься на кухню и выпить стакан воды. — Но спасибо за заботу? Я очень рад, что тебя волнует, не подхватил ли я СПИД или что-то ещё, — парень фыркнул от неловкости и своих мыслей.       — Идиот, — Ойкава простонал то ли про себя, то ли про Иваизуми, ударяясь лбом о ладонь. Затем расслабился, улыбнулся тепло-тепло и посмотрел слишком нежным взглядом, испугаться хотелось. Взъерошил волосы на затылке (жест дичайшей неловкости и открытости одновременно, но точно скопированный). — Ошибки нужны всем, потому что ты не знаешь, когда решаешь, что именно для тебя ошибка. Ведь всё же зависит от собственного восприятия своей жизни.       Хаджиме заглянул в глаза Тоору.       У них разница где-то семь лет примерно, они оба парни и видятся в лучшем случае раз в полгода. Они не могут выйти из жизни друг друга, потому что их ладони сшиты одной красной ниткой — отдирать не то что больно, просто невозможно. У них дома родителей друг напротив друга стоят, они спят в одной комнате. Хаджиме не знает жизни без Тоору, а этот уже и не помнит без первого. Они знают привычки друг друга и угадывают любое желание лишь по взгляду, в котором могут утонуть на несколько секунд абсолютно добровольно. А кто становится утопленником добровольно? Только какой-нибудь влюблённый идиот. Тонули они тоже на пару, кстати.       Хаджиме ощутил невероятный позор, что не понимал раньше.       Фейерверк чувств.