Сага о Походе на Север

Сольвейг была жива, только она в эту минуту стояла в окружении полуйотунов, весело скалящих зубы при виде объявившейся в их логове жертвы. Они плавно описывали круги, точно акулы вокруг терпящего бедствие корабля. Девушка судорожно сглотнула и почувствовала, как пересохло в горле, будто она три дня не видела воды. Зачем, ну зачем ее занесло в эту часть жилых подземелий, какие тролли дернули ее заглянуть в приоткрытую дверь, за которой послышался шум драки?.. До сих пор девушка старалась не терять времени даром, и изучала расположение Ледяного Дворца, когда удавалось ускользнуть незаметно из своей комнаты. Аста, приставленная охранять пленницу, была обычно вялой и безучастной, как и большинство женщин, проживших в плену слишком долго. Их дух был сломлен пережитыми несчастьями, как у птиц в клетке, и не им было уследить за девушкой. Эдгар и другие йотуны в последнее время, к счастью, реже заглядывали к своим пленницам, занятые другими делами. А охранники не беспокоились о местонахождении женщин, убежденные в их покорности, а главное - в том, что ни один человек, находясь в своем уме, не решится бежать, находясь в Стране Без Человека. В том, что почти невозможно покинуть Ледяной Дворец, Сольвейг и сама убедилась во время своих вылазок на разведку. Но все же еще продолжала надеяться, хоть за все время до нее не долетало ни одной весточки из мира людей. Только однажды она видела во сне брата: Альрик пытался плыть в бурной холодной воде, он глядел на сестру, погружаясь все глубже, и Сольвейг проснулась от того, что трудно стало дышать; в груди жгло, как будто она сама только что тонула. Этот сон был, конечно, ужасен, но девушка, прислушавшись к себе, не смогла поверить, что Альрик мертв. Быть может, с ним что-то случилось, но, если бы он погиб, она почувствовала бы это гораздо сильнее, если бы ее сердце не остановилось сразу вместе с его. Они всегда чувствовали друг друга: когда Сольвейг в детстве сильно обожглась, у Альрика появилось точно такое же пятно, как от ожога, а ей и прежде случалось узнавать, когда он получал раны. Итак, ее брат жив, в этом она почти не сомневалась, а если он, то, верно, и Вермунд, и ее отец, и дяди Эрик и Рунн, и многие, многие другие, что не могли оставить ее в плену. И девушка стремилась облегчить им задачу разыскать ее, если им придется пробиваться с боем сквозь запутанное сплетение рукотворных пещер. Она продолжала надеяться, что где-то есть выход безопаснее Ледника, и продолжала его искать, ускользнув из-под надзора Асты. Но увы - до сих пор поиски приносили ей лишь разочарование. Один выход вывел ее к помещению с широкими глиняными трубами, внутри которых что-то плескалось и бурлило. Сольвейг потрогала трубу и отдернула руку: труба была страшно горячей! Змеясь и извиваясь, трубы опускались в зияющий в полу колодец. Не сразу, но девушка догадалась, что это и есть горячие источники, обращенные йотунами себе на службу. Воистину, это было настоящее колдовство! Но Сольвейг оно не могло ничем помочь. Прыгнув в колодец с неизвестной высоты, она только обварилась бы или разбилась, но вряд ли нашла выход на поверхность. В остальных же ходах, что она исследовала, ведущих наверх, чем дальше, становилось холоднее - видимо, там уже не согревали горячие источники, и вскоре становилось так холодно, что девушка вынуждена была повернуть назад. Должно быть, там жили сами йотуны, которым холод был нипочем, и пленнице не стоило появляться в той части дворца. И вот, очередная неудача завела ее в комнату, где жили создания Эдгара, ужасные и несчастные дети человеческих женщин, не узнающие своих матерей! Поменьше тех, что следовали за Эдгаром, но достаточно сильные и развитые телом, чтобы сделать, что вздумается, с любым, кто окажется в их руках. Когда Сольвейг заглянула в щелку приоткрытой двери, полукровки дрались и катались по каменному полу, устланному лишь звериными шкурами, за полным отсутствием в этом грубом жилище хоть какой-то мебели. Нельзя было понять, кто начал драку и что послужило поводом, но лупили друг друга кулаками они с яростью берсерков; у многих можно было заметить кровавые ссадины и настоящие раны. Вопль кого-то из пострадавших и привлек внимание девушки, на ее беду. Не успела она опомниться, как чьи-то руки втолкнули ее в комнату, и вот уже вся орава полуйотунов окружила ее плотным кольцом. Лишенные человеческого разума, они зато обладали звериной быстротой и ловкостью, унаследованной от оборотней-йотунов! Они подходили все ближе, наслаждаясь смятением своей жертвы. Не зная человеческих чувств, полукровки зато сильнее воспринимали простые эмоции, присущие всему живому, и чувствовали ее страх, как хищник безошибочно чувствует добычу, слабеющую от ужаса. Сольвейг видела на чистых детских лицах, от природы различных, совершенно одинаковое выражение удовольствия от ее беспомощности. Как у кошки, играющей с мышью. Они тянули к ней руки и отдергивали их раньше, чем девушка успевала как-то отреагировать. И скалили зубы, переговариваясь короткими обрывками фраз, которые Сольвейг едва понимала, и от этого становилось еще более жутко. - Поиграй с нами! - донеслось до нее сквозь оглушающий звон собственной крови в ушах. - Ты новая игрушка? Тебя прислал отец, да? С тобой будет весело играть! Дрожащими, будто тряпичными, руками девушка нащупала на груди нож... Бесполезно, против такой оравы он не защита! Она почти обрадовалась, услышав за дверью чьи-то быстрые, твердые шаги, хоть в Ледяном Дворце они могли принадлежать только врагу. И действительно, в помещение вошел сам Эдгар вместе со старшим надзирателем Хрингом, Ингой и еще несколькими йотунами. Но Сольвейг, только что едва не обезумевшая от страха, рада была и таким избавителям. Даже ужасный Эдгар, по крайней мере, был разумным существом, он не скалился на нее, как кошка на мышь! Войдя в комнату, вождь йотунов сузил глаза, заметив девушку. Перед ним расступились полукровки. Позади йотун-охранник грубо тащил за локоть рыдающую Асту. - Вот как, девушка! - Эдгар усмехнулся, взглянув на нее. - Жаль, что ты так неосторожна! Тебе повезло, что я пришел вовремя, не то мои детишки заиграли бы тебя до смерти, как тряпичную куклу... Ладно, мне сейчас не до тебя. Уведите ее! - приказал он охраннику. - А ты, Аста, сейчас же дашь ей двадцать пять плетей. Да-да, именно ты! Бели, присмотри, чтобы это было выполнено немедленно! Пожилая женщина отчаянно взвыла, упала ему в ноги. - Пощади, господин! Накажи лучше меня, но не Сольвейг! Она не виновата, это я не доглядела! - Потому ты и накажешь ее своими руками, чтобы впредь было неповадно баловать новеньких, - холодно кивнул Эдгар и знаком велел охраннику увести обеих женщин. Оставшись со своими помощниками, он одобрительным взором окинул полукровок, сразу притихших и оробевших в присутствии старших йотунов, как дети перед строгими родителями. Многозначительно кивнул. - Они быстро выросли и очень окрепли. Думаю, они готовы выполнить мое поручение, а, Хринг? На жестком лице йотуна появилась хищная усмешка. - Вполне готовы, мой вождь! Выбери любых троих, соедини в Боевую Триаду, и они из шкуры вылезут, а принесут тебе голову сына Стирбьерна. - И его топор, что сразил мою мать, Золотую Змею. Это будет символизировать нашу победу над людьми, - добавил Эдгар. Он еще раз внимательно оглядел полукровок и прошелся вдоль выстроившегося ряда. Наконец, выбрал подходящих. - Девятый, Сорок Седьмая, Сто Шестнадцатый - ко мне! Остальные - отдыхать! - приказал вождь йотунов, видя, что остальные уже готовы затеять новую свару с его избранниками. - Уведи их, Хринг, и дай двойную порцию эликсира. Я позже приду соединить Триаду. А вы готовьтесь их отнести к подножию гор, - это уже относилось к воинам-йотунам из его собственного Клана Орла. Те покинули комнату, и Эдгар остался наедине с Ингой. Не считая, само собой, полукровок, но их ничуть не учитывал ни тот, ни другая, не опасались, что те их услышат. - Ну, так что ты хотела мне сказать? - спросил вождь йотунов. Инга прошлась по комнате, не глядя на него. Наконец, резко вскинула голову. - Ты знаешь, что! Клянусь костями Имира, Эдгар, еще никогда ты не падал в моих глазах так низко! Тот, кто стремится вернуть Старшему Народу былую силу, мог бы сам встретиться со своим врагом в честном бою, а не убирать его руками своих слуг-недоумков. Как сражались с великими героями людей и самими Асами наши древние прародители! Как мой отец и та, кого ты зовешь матерью! Но Эдгар лишь пожал плечами в ответ на эту горячую речь. - Верно, до сих пор все предводители йотунов сражались открыто - и где они теперь? В царстве Хель, и каждая новая смерть все больше ослабляла наше племя. Я один выучился на их ошибках и готов переиграть судьбу. Хотя бы Вермунд вправду был послан остановить меня, как Стирбьерн - Золотую Змею, я все равно постараюсь покончить с ним. Кроме того, своих посланцев создал я, и они живут моим разумом; значит, и их руки будут, по существу, моими руками. - Ты как некоторые трусливые человеческие женщины, что не хотят детей, потому что боятся рожать, - воскликнула Инга, изменив своему обычному хладнокровию. - Закон один для всех Девяти Миров: с честью взглянуть в лицо своей судьбе - сокровище, доступное и для Владыки Асгарда, и для последнего нищего. Суждено ли тебе одолеть Вермунда или ему тебя, ты не узнаешь до боя. И не верю, чтобы ты, Эдгар из Клана Орла, мог довольствоваться такой победой! Где твоя гордость?! - Увидишь, когда я одержу победу; а победителей не судят, - надменно бросил ей названый брат. - В конце концов, Инга, это мое дело, и только я отвечаю за все. Я же не спрашиваю, как ты собираешься разделаться с убийцей своего отца, когда найдешь его. Кстати, могу тебе сказать: он со своим сыном тоже идет с отрядом Вермунда. Так что на твоем месте я бы трижды подумал, стоит ли защищать этих людей. При упоминании убийцы ее отца глаза Инги зажглись гневом и скорбью, она признательно кивнула Эдгару. - Вот, значит, как! Ну, тем лучше. Я-то не стану избегать встречи или доверять месть другому. Но ты, Эдгар, подумай: достойно ли вождя йотунов то, что ты собираешься сделать? - Я все решил, - твердо ответил он. - А вот тебя я не узнаю сегодня, сестрица. Откуда такое мягкосердечие? Клянусь костями Имира, можно подумать, что тебе жаль этого Вермунда... Тяжелый вздох вырвался из груди Инги. - Тебя мне жаль, только тебя, Эдгар, и тех, кто следует за тобой! А этого юношу - лишь потому что такой доблестный противник, хоть он и потомок Рагнхильд Отступницы, заслуживает лучшей участи, чем гибель от рук безмозглых полукровок. Но я вижу, ты не послушаешь меня, так что я уйду. Когда Инга выходила из логова полукровок, лицо ее было бледно, глаза горели холодно и ясно, как звезды северного неба. Но Эдгар этого не видел, а если бы и заметил, приписал бы жажде мести, которую сам успешно разжигал в ней. А тем временем Сольвейг, удерживаемая за руки и за ноги сутулым длинноруким йотуном, корчилась от боли под неумелыми ударами Асты. У женщины дрожали руки, и она не умела владеть плетью, поэтому несколько ударов пришлось мимо обнаженного тела девушки или слишком слабо, оставляя на белой коже лишь розовые припухшие рубцы. Но непреклонный надсмотрщик не засчитывал таких ударов, и называл вслух лишь те, что оставляли все новые красные полосы на спине и плечах девушки. При этом та хрипло стонала, а Аста рыдала с каждым ударом, будто сама получала их. Наконец, когда ее руки уже едва поднимали кожаную плеть, надсмотрщик сказал: "Двадцать пять", и вышел из комнаты. В тот же миг Аста упала на пол и распласталась со стоном и плачем, сорвав покрывало и терзая поседевшие волосы. - Что я наделала, госпожа! Убей меня, если хочешь, как паршивую собаку, за то, что я подняла на тебя руку! Сольвейг лежала, распластанная, как рыба на берегу, не в силах пошевелиться, и чувствуя лишь, как по спине ее пробегают горячие волны, пронизывая до самых костей. Когда становилось совсем невыносимо, с ее искусанных губ срывались стоны. Никогда в жизни ей не было так больно, тем более - никто не стремился причинять ей боль намеренно, даже в детстве родители не наказывали их с Альриком. Невыносимо было для дочери ярла Лесной Земли вынести не только боль - унижение той, кто и помыслить не могла, что ее станут сечь плетью. Но услышав вопли Асты, она с огромным трудом вытянула руку и коснулась ее волос. - Встань, добрая Аста... Ты не виновата, и я на тебя не злюсь... Я вижу, что тебе еще тяжелее... Это он, Эдгар, стравливает людей друг с другом... ему еще мало, что мы и так в его власти! Ну, поднимись же! Помоги лучше мне перевязать раны. Аста поднялась, такая же бледная, бескровная, как и страдающая от боли Сольвейг, и вдруг снова разрыдалась, не веря, что получит прощение. И из глаз девушки тоже покатились слезы - только слезы от боли и от унижения, текущие, как вода, не останавливаясь. Тем временем снежный буран, загнавший викингов в горную пещеру, все продолжался. Казалось, ему не будет конца. Люди засыпали и просыпались под завывания вьюги, словно злившейся, что не может прямо сейчас сокрушить дерзких смертных, забившихся в расщелину на теле горы, и похоронить их под снежным саваном. И это время, хоть и помогло усталым путникам восстановить силы, скоро сделалось для них мучительнее всех испытаний в пути. Вынужденное бездействие угнетало всех, люди сделались мрачны и неразговорчивы. Вермунд особенно тяжело переживал остановку в пути. И вот, как-то, когда дни и ночи, проведенные в пещере, окончательно слились для викингов воедино, он долго точил наконечник копья и пары дротиков до бритвенной остроты, а потом объявил, что пойдет на охоту. Его спутники переглянулись, и по раскрытым от удивления ртам некоторых из них можно было решить, что они думают: их вождь сошел с ума. - И куда ты пойдешь в такой буран? Одумайся, Вермунд! Мы ведь еще не умираем с голоду, мяса заготовлено довольно. - Но и идти нам еще долго, а в горах, верно, будет не до охоты. В буран как раз легче найти добычу. Для животных это тоже бедствие; они не могут ни идти, ни пастись, и быстро слабеют. Я найду какого-нибудь оленя или мохнатого быка, увидите. Свен с Кари, лучше всех знавшие своего воспитанника, поняли, что его не остановить, и шагнули вперед. - Возьми и нас с собой на охоту! - Нет, я пойду один! Вы мне нужны здесь, я только вам доверю свою Сольвейг, если что случится со мной или с Альриком... И я не собираюсь уходить далеко, лишь немного поднимусь в гору, поищу звериные лежки. Услышав, что собирается делать его брат, Сигвальд украдкой подтолкнул своего пса, тот подошел к Вермунду и зубами потянул его за полу куртки. - Вермунд, возьми хотя бы Варди с собой, он поможет найти и догнать любую дичь. Но рыжеволосый викинг мигом разгадал его хитрость, и отстранил ластившегося к нему волкодава - тот во время пути отморозил уши, и они теперь свисали тряпочками. - А вместе с Варди и тебя, братец? Нет уж, вы с ним довольно набегались по горам. Я пойду один, поищу удобный перевал наверх, а вы останетесь здесь. Присмотрите, чтобы за мной никто не ходил, - эти слова Вермунд обратил уже к своим телохранителям и других старшим викингам: Уле, Эрику, Олафу, Вефу и еще нескольким, что были старше большинства хирдманов Вермунда и пользовались у них уважением. И вот, Вермунд упорно двигался вперед по заснеженному горному склону, пробиваясь сквозь крутящиеся снежные вихри. Они то и дело пытались сбить его с ног, но сын Стирбьерна сейчас чувствовал себя лучше, напрягая все силы в отчаянной борьбе со стихией, чем в постыдном бездействии, точно узник в горной пещере. Он то и дело вытирал рукавицей залепленное снегом лицо и шел дальше, опираясь на копье. И он не сразу заметил впереди приближающиеся темные фигуры. Поначалу они показались просто обманом зрения, утомленного постоянным мельтешением снежных хлопьев, в котором трудно было что-то разглядеть. Но вот они приблизились, уплотнились, и юноша понял, что это настоящие живые существа, и не животные, на встречу с которыми он надеялся. Сквозь снежную бурю ему навстречу двигались три высоких фигуры - три воина в доспехах странной формы, открывающих лица, молодые и безбородые. На их ногах не было лыж, однако все трое двигались легко, как рыси, ничуть не проваливаясь в снег. Это так поразило Вермунда, что он не сразу решился обратиться к ним. - Доброй встречи в пути вам, странники, - учтиво пожелал он, хоть встреченные все больше вызывали в нем подозрение. - Кто вы такие? Йотуны? Вместо ответа все разом издали жуткий вопль и бросились навстречу Вермунду, выхватив мечи. Они действовали удивительно слаженно, напав на него спереди и с боков, так, чтобы прикрывать друг друга щитами, и при этом не мешать колоть и рубить. У Вермунда же не было щита, да и доспехов он не надел, не ожидая встретить врага в такой буран. Но это ничего не меняло. С быстротой молнии выхватив рунную секиру, сын Стирбьерна приготовился защищать свою жизнь. В Йотунхейме ни к чему было спрашивать, за что его хотят убить. Первым же ударом он рассек пополам щит переднего из нападавших и отрубил два пальца на руке, державшей щит. Даже сыпавшийся, как из мешка, снег не мог скрыть волну алой крови, хлынувшей из раны. Но в следующий миг раненый убийца бросился на него, словно не ощущал боли, и двое других вместе перешли в атаку. Они втроем действовали как один человек, и Вермунду приходилось вертеться волчком, избегая ударов со всех сторон разом. Конечно, он и сам не оставался в долгу, однако каждый из противников, как он быстро убедился, не уступал ему силой, а двигались в глубоком снегу легче, чем он на лыжах. Кроме того, эти трое, казалось, не чувствовали ни боли, ни страха; даже рана, полученная одним из них, не заставила никого дрогнуть. Они налетели на него с громким хохотом, словно происходившее было веселой шуткой. - Давай, пляши еще! Играй с нами долго-долго! - кричали они по очереди и вместе высокими, пронзительными голосами. - У нас еще не было такой игрушки! Ты не из изнеженного племени боящихся холода... Вермунд, с которого слетела шапка, и рыжие волосы слиплись от пота, вновь взмахнул секирой справа налево, очерчивая круг. Увы, он рассек только снежный вихрь - противники снова успели уклониться. Как ни бессмысленно было то, что они кричали, но драться умели, следовало отдать должное. Что-то странное виделось в них Вермунду, хоть и не было времени о том думать в разгар боя. Могучие воины, начисто лишенные бороды, кидались в бой, как дети в самую веселую игру. Это даже не кровавое упоение берсерка, это нечто иное, не присущее, ни людям, ни йотунам... Вермунду почудилось: сумей он разгадать загадку - смог бы и победить их. Но думать, с чем он столкнулся, было некогда, оставалось только рубиться. Наконец, он сделал вид, что готовит удар по правому нападавшему, нарочито медленно занес топор. Двое других тут же, не задумываясь, подняли мечи и загородились щитами. При этом ни на миг не смолкал их беззаботный смех, каким бы не мог смеяться ни один воин в своем уме. - Эй, детишки! Ну как, нравится вам игра? Не хватит вам еще? Ну, сейчас будет еще веселее! - крикнул рыжеволосый викинг, отвлекая их. С этими словами он ударил топором прямо в хохочущий рот перед собой. Смех оборвался хриплым бульканьем, совсем рядом широко раскрылись младенчески-светлые глаза убийцы, который едва ли успел осознать собственную смерть. Но двое других тут же обрушились на Вермунда, крича и вереща, как птицы, так что он почти ничего не понял. Он на мгновение попятился под их натиском, и тут одна его лыжа глухо хрустнула, наткнувшись на занесенный снегом камень. Двигаться в плотно наметенных снежных заслонах сразу стало труднее. Вермунд понял, что теперь у него осталось мало шансов. - Могучий Тор, во имя моего отца, не дай мне такой жалкой гибели, точно лосю, загнанному охотниками! - взмолился он, поднявшись из сугроба, куда провалился по пояс. В это время один из нападавших - тот, что не был ранен, - вонзил меч ему в грудь. Вермунд захлебнулся холодным горным воздухом, почувствовал, как рот наполнился кровью. Преодолев жгучую боль, он не глядя ударил топором, и ранивший его сам распластался у его ног в предсмертных судорогах. Сын Стирбьерна еще вытащил топор из развороченной груди врага - удар был столь силен, что панцирь на нем был разрублен почти пополам, и теперь не выдержал, развалился, оставив мертвеца голым. Молочно-белое тело на белом снегу. Вермунд еще некоторое время постоял перед ним, пытаясь отдышаться, и сквозь плывущие перед глазами черные круги с удивлением понял, что перед ним, пожалуй, девушка. Это было странно, хоть и не больше, чем многое другое в этом бою. Впрочем, теперь уже ничто не имело значения. Боль в груди усиливалась с каждым мгновением, голова кружилась все сильнее. Склон горы над его головой наклонился, повисая, как небо, с него взглянул зеленый глаз Ледника. Юноша покачнулся и упал на колени, заходясь в приступе кашля, рвущего грудь; из горла хлынула кровь. Гаснущим зрением он еще успел заметить, как последний из убийц, тот, которому он отсек два пальца, осторожно приближается к нему. Вермунд еще успел последним усилием спрятать секиру за спину и рухнул в снег, пряча ее под собой. Последняя искра сознания покинула его, и кровь уже замерзала на его лице прозрачной маской. Последний из полукровок-убийц некоторое время стоял перед ним, забыв даже хоть как-то перевязать собственную рану. С гибелью двух его напарников Боевая Триада, в которую их объединил Эдгар, перестала действовать, и Сто Шестнадцатый больше не понимал, что за задание было им поручено. Что, собственно, им делать еще с этим человеком? Они и так славно поиграли с ним, и вот он лежит, как сломанная игрушка, а заодно и Девятый с Сорок Седьмой. Что же спрашивать с него? Он сделал, что мог. Большой блестящей острой штуки нет, человек ее спрятал, а руке становится больно. Он, Сто Шестнадцатый, заслуживает, чтобы отец и другие воспитатели его вылечили и дали вкусного эликсира. Скорее, на место, откуда старшие заберут его домой! Последний из троих полукровок направился обратно в горы, роняя на снег крупные капли крови из раненой руки. А снег все продолжал падать крупными хлопьями, заметая недавнее место битвы, и северный ветер пел заунывные песни о павших. Огромная птица, промчавшись сквозь снежный вихрь, разглядела своими зоркими глазами еще не до конца занесенные тела, и, сложив крылья, упала вниз.