Век Новых Героев

Несколькими часами ранее, поутру, в роскошных покоях Розенгардена, загородной императорской резиденции, принцесса Аврора примеряла свое новое платье. Собственно, утром это время можно было назвать только для нее, так как все вокруг поднялись с постелей намного раньше. Но дочь императора Аврелия никогда не вставала слишком рано, ведь долгий сон помогал сохранять красоту. Пока она почивала, фрейлины и расторопные прислужницы успевали приготовить для принцессы ванну с ароматическими маслами, разложить все ее наряды и драгоценности, которые она любила раскладывать и любоваться, выбирая подходящие, в то время как женщины одевали и обували ее, укладывали волосы с помощью нагретых щипцов, разнообразных шпилек и заколок. Таким образом, ничего удивительного, что покои принцессы, хоть и обширные, были во всякое время заставлены множеством шкафов и шкафчиков красного дерева, коробок и драгоценных шкатулок, столиков, где располагались все необходимые для "мира красоты" мелочи, хрустальных флаконов с благовониями, и многих других предметов, к которым постоянно добавлялись новые. Со стороны можно было принять покои принцессы за лавку очень богатого ювелира или портного; но только, разумеется, никакой мастер не смог бы собрать у себя такой огромной коллекции драгоценных вещей. Среди такого множества их почти терялась изначальная отделка стен, белая с золотом, - это были цвета Лагардской Империи. Центральным предметом покоев было зеркало - огромной, шириной в половину стены и высотой от пола до потолка, изумительной чистоты, в витой драгоценной раме, оно отражало половину комнаты. Но самым прекрасным украшением покоев, напоминавших жилище сказочной феи, была, бесспорно, сама хозяйка - Аврора Маннелиг, принцесса крови, очаровательная настолько, насколько может быть очаровательна девушка шестнадцати лет, тем более, если она - дочь императора, и имеет все возможности еще больше усиливать свою природную красоту всеми средствами, что изобрели люди для этой цели. Невысокого роста, тонкая и хрупкая, как молодой побег ивы, с белокурыми локонами, кокетливо рассыпавшимися по плечам, со светло-голубыми прозрачными глазами, она умела подбирала наряды и украшения, показывающие ее наиболее выгодно, что в сочетании с естественной свежестью юности никого не оставило бы равнодушным. Красота еще более, чем высокое происхождение, делала ее первой невестой Лагарда. Впрочем, с ее замужеством пока что не торопились. В окрестных королевствах не так уж много было семейств, достойных породниться с потомками Принца Звезд, а в самой Империи найти подходящего по знатности жениха было еще труднее. Однако Аврора ничуть не беспокоилась об этом, настолько сильно была с самого детства убеждена в собственной неотразимости. Вот и в это утро она выбрала нежно-розовое платье из виранского шелка, такое легкое, что южане, привозя подобные ткани за тысячи миль, называли их "сотканным воздухом". И вправду, казалось, что невесомое полупрозрачное облако окутало принцессу, скрывая от нескромных глаз. На полуоткрытой груди таинственно мерцали крупные розовые жемчужины с Южного Моря. Взглянув на себя в зеркало, Аврора чуть заметно улыбнулась, ожидая реакции своей свиты. В комнате, кроме принцессы, были еще человек десять девушек и молодых женщин, составлявших ее постоянное окружение. В настоящее время две из них прилежно вышивали, одна напевала старинную балладу под аккомпанемент другой, играющей на лютне, все остальные хлопотали вокруг принцессы. Все они происходили из дворянских семей, и даже из высшей аристократии, потому что императорской семье не могли прислуживать простолюдины. - Вы очаровательны, Ваше Высочество! С каждым днем - все более и более! - первой проговорила высокая черноволосая девушка в зеленом - баронесса Галарт, дочь Стража Юга - наместника границы с Виранским царством. - Я знаю, Зара, что ты не найдешь во мне изъяна, - усмехнулась принцесса. - А кто скажет, идет ли мне новое платье? - Ваше Высочество! Разве в этом возможны сомнения? - проговорила одна из фрейлин почти укоризненно. - Прекраснейший наряд для прекраснейшей на свете девы! - Сама Принцесса Радуга не могла быть прекраснее Вас! Аврора слушала их славословия с удовольствием, ловя в зеркале отражения их лиц. Затем бросила взгляд в сторону девушки, играющей на лютне: - А вот ты, Иеронима, как думаешь: хороша ли я в этом наряде? Та, к кому она обращалась, поднялась с тахты и почтительно склонила голову. Она была высокой, темноволосой и бледной, скорее худощавой, чем стройной, в скромном серебристом платье почти без выреза, вышитом черными цветами. - Вы хороши всегда и в любом наряде, Ваше Высочество. Никто этого не оспорит. - И меньше всех - ты, кузина Иеронима, - с расстановкой проговорила принцесса. Та, к кому она обращалась, была ее двоюродной сестрой, дочерью давно умершего "Серебряного Принца" Александра. Она молча кивнула, ни в чем не прекословя дочери императора. Но той, как видно, было еще мало. Взбрыкнув маленькой, как у ребенка, ножкой в кружевном чулке, она капризно воскликнула: - А где же туфли к новому платью? Иеронима, они лежат в шкафу, в коробке с моей монограммой. Принеси их! Еще сильнее побледнев, Иеронима молча поднялась с тахты. Давно привыкнув не прекословить, она не стала и пытаться урезонить кузину, хоть та сегодня зашла дальше обычного. Вместо нее вмешалась Зара Галарт, любимая прислужница Авроры. - Ваше Высочество, сейчас я принесу туфли! - воскликнула она, но принцесса ее удержала. - Нет, пусть принесет Иеронима! Пусть поглядит, пойдут ли мои туфли на ее ногу! Той молча пришлось выполнить приказ, и, лишь надевая розовые, вышитые жемчугом туфли на ноги кузине, Иеронима проговорила тихо, без всякого выражения, возясь с золотыми застежками: - Ваши туфли впору Вам одной, кузина Аврора. Мне они слишком малы, и я на них не смотрю иначе, как на Ваших ногах. При этих словах Аврора, как детстве, надавила на спину склонившейся перед ней Иерониме. - Правильно, потому что ты уступаешь мне и титулом, и красотой, но зато превосходишь возрастом на целых два года! Скажи мне спасибо, кузина, если я смогу убедить отца оставить тебя навсегда при мне! Скажи, ведь ты хотела бы никогда не выходить замуж? - Да, Ваше Высочество. Я до самого гроба буду благодарна, если Вы сможете этого добиться, - таким же безжизненным голосом отвечала та. - Я попытаюсь, но это будет не так просто. Мое влияние на отца против влияния Феликса. Он сделает все, чтобы отдать тебя замуж... Она еще не договорила, как Иеронима выпрямилась, будто ее ударили, и замерла, едва дыша. С ее полуоткрытых губ уже готов был сорваться вопрос, но в это самое время послышался стук в дверь, и гвардеец в вышитом золотом мундире громко объявил: - Его Высочество кронпринц Феликс с визитом к своей сестре, принцессе Авроре! В покои вошел высокий молодой человек, очень похожий чертами лица и мягкими белокурыми волосами на свою сестру, хоть и был на шесть лет старше нее. Правда, вопреки исконной лагардской моде, кронпринц не так давно отрастил бороду, хоть и не очень длинную, и окрасил виранской краской в огненно-рыжий цвет. Впрочем, то, что было в Лагарде непредставимо во времена дедов, воевавших с Вираной, ныне считалось в порядке вещей, тем более, если новый обычай поддерживался самим императором или его семьей. Вот и теперь никто из присутствующих женщин не ахнул от удивления, увидев принца Феликса в длинном препоясанном кафтане цвета шафрана, вышитом алыми языками пламени. Это было торжественное облачение виранских жрецов Предвечного Огня. Наследник Лагардского престола уже ни от кого не скрывал своей приверженности вере южных соседей, немало не тревожась, что Государственный Совет, не говоря уж о народе, могут в будущем не принять императора-иноверца. Он - Маннелиг, сын императора Аврелия, и может делать что захочет, раз корона должна достаться ему по праву. Вслед за принцем в покои вошел второй человек, с виду на несколько лет старше него, тоже в жреческом одеянии и с красной бородой; его черные волосы были завиты и умащены, тоже на виранский манер. Это был Беренгар Керк, конюший кронпринца Феликса, который выпросил для него у отца баронский титул и продолжал осыпать милостями. Говорили, что именно новоиспеченный барон вовлек принца в новую веру, а также был его постоянным наперсником и в иных, не менее сомнительных увлечениях. Все более крепнущую привязанность к нему Феликса, вообще-то отнюдь не отличавшегося постоянством в отношениях, объясняли именно наличием тайн, важных для обоих, лучше всякого колдовства соединявших наследника престола с ловким авантюристом. Теперь Беренгар Керк вошел в покои едва закончившей одеваться принцессы без всякого смущения лениво скользя взглядом по разложенным повсюду принадлежностям "мира красоты", и по собравшимся дамам. Только на принцессе Иерониме взгляд его зеленых глаз сделался цепким, и та вздрогнула, как при виде змеи. Это был тот человек, за которого двоюродный брат мечтал выдать ее замуж. Беренгар знал о ненависти девушки к нему, человеку низкого происхождения и поведения, и его только забавляло такое отношение. Феликс же ни о чем не подозревал, и не задумывался, что его желание может прийтись кому-то не по душе. И теперь он, с беззаботной улыбкой похвалив новое платье сестры, сразу перешел к делу: - Я надеюсь, на сегодняшнем параде уговорить отца на обручение нашей недотроги... Кстати, кузина Иеронима, ты ведь поедешь сегодня на парад в честь приезда аризийцев? Так вот, барон Керк просит позволения быть твоим рыцарем на этот вечер. Сгустилась тишина. Женщины с тревогой поглядывали на Иерониму, которая совсем помертвела, встретив насмешливую улыбку претендента на свою руку. Она еле слышно проговорила: - Навряд ли я смогу поехать на парад, любезный кузен Феликс. У меня болит голова, и меня пугает блеск и звон оружия. Кроме того, я считаю неуместным устраивать парад, когда один из наших родственников болен, быть может, умирает... Однако принц Феликс, как и многие лагардцы, не беспокоился о судьбе Великого Бастарда. - Ба! Ведь отец для того и вызвал аризийских барсов, чтобы в случае чего Адлерштайн был защищен, пока дед еще болен. Это государственное дело, а ты смотришь на него, как обычная женщина. Потому-то тебя и надо отдать замуж, и я этим займусь, если отец в кои-то веки будет слушать не только Старого Лиса Ренарда. А тебе, кузина, нечего опасаться смотреть на аризийцев. И самый лучший из них рядом с бароном Керком - все равно что грубый медведь в сравнении с изящной ланью. До этого момента Иеронима выглядела подавленной если не сломленной, едва говорила. Но, услышав, с каким хладнокровным бесстыдством двоюродный брат рассуждает о ее предпочтениях, неожиданно дерзко взглянула ему в глаза: - Твое сравнение не очень-то лестно для твоего эна Керка - ибо какой же из него барон? Большинство женщин предпочтет могучего медведя мужского рода лани, которая, как тебе известно, женского пола! Сказав так, Иеронима быстро вышла из покоев двоюродной сестры, оттолкнув руку Беренгара Керка, пытавшегося остановить ее. Сейчас был один из немногих моментов, когда в ней, принцессе-сироте, с детства привыкшей к угнетенному положению при дворе дяди, вскипала кровь древнего рода Маннелигов. Но в следующее же мгновение собственная дерзость испугала ее, словно она совершила проступок, на какой не имела права, хотя в Золотом Дворце и негде было научиться излишней скромности. Теперь Иеронима бросилась по коридору в свои покои, не помня себя от ужаса. А вбежав, закрыла изнутри дверь ключом и рухнула на постель, не вызывая прислугу. И зарыдала, уткнувшись лицом в подушку, как самая обычная девушка, совершенно одинокая на свете. Принцесса Иеронима Маннелиг не помнила ни матери, умершей, пытаясь родить второго ребенка, ни отца, ненамного пережившего ее. Правда, о Серебряном Принце Александре до сих пор вспоминали и придворные, и особенно народ. По рассказам, его все любили; он всегда держался очень просто, и не гнушался общаться с обычными горожанами. При этом Серебряный Принц был отважным рыцарем и в свое время несколько лет был Стражем Юга, с честью охранял вечно беспокойную границу с Вираной. Жителям Адлерштайна же он запомнился открытием школ не только для магически одаренных детей, но и для обычных. А, встретив однажды на улице оборванную нищенку с ребенком, принц Александр потребовал от городского магистрата построить корчмы-ночлежки для бедных, и сам сделал для этого щедрый взнос. Неудивительно, что его все любили. Правда, чуть понижая голос, Иерониме рассказывали об ее отце и другие: что на него якобы пало древнее проклятье их рода, и потому им часто владела странная тоска, черная меланхолия. Тогда Серебряный Принц закрывался в своих покоях один, подолгу сидел в темноте, разговаривая с самим собой, и никого не допускал, кроме старого слуги-арфиста, игравшего ему грустные песни. И вот однажды в таком состоянии после смерти жены он принял яд, - вполголоса вспоминали придворные. Но были в Лагарде и другие люди (хотя их Иеронима не знала), шептавшиеся, что смерть Серебряного Принца была выгодна прежде всего императору Аврелию и его советникам, опасавшимся его растущей популярности... Так или иначе, но Иеронима совсем еще маленькой девочкой осталась сиротой, и, хоть, как племянница императора, получала все необходимое ее высокому положению, еще в детстве поняла, что ее никто не считает равной родным детям дяди - Феликсу и Авроре. Она никогда не жаловалась в детстве, если они избирали ее мишенью для своих злых шуток, но и не пыталась защищаться, казалось, смирившись раз и навсегда со своим положением. Ее редко видели как в Золотом Дворце, так и в Малом - в Розенгардене, где дни и ночи напролет веселились дети императора со своим окружением. Сумрачная, молчаливая и вечно настороженная Иеронима казалась здесь бледным призраком, бегущим от людского веселья. Неудивительно, что люди говорили между собой, будто она унаследовала от своего отца ту же роковую склонность к меланхолии, и это было одной из причин, почему ее до сих пор не выдали замуж, хотя главным образом опасались, чтобы Иеронима не перехватила возможного жениха у Авроры. Но теперь она по-настоящему была близка к отчаянию, и все, кто казалось ей неприятным прежде, вроде утренней выходки Авроры, показалось девушке чем-то вроде детской игры. Она убедилась, что принц Феликс всерьез собрался выдать ее замуж за своего любимца, в то время как прежде не могла поверить его обещаниям на этот счет, считая их шуткой. Но теперь Феликс не шутит. Она видела у него такое выражение еще в детстве - абсолютная уверенность избалованного ребенка, привыкшего легко добиваться желаемого. Сегодня же, если так, он уговорит императора. Принцесса знала, что дядя не защитит ее на сей раз - Аврелий легко поддавался чужому влиянию, как, в сущности, и его сын, и когда тот заведет с ним разговор, навряд ли даст себе труд задуматься, что это значит для его племянницы. Кроме того, он ведь не знал Беренгара Керка так, как знала она, Иеронима. Здесь, в Розенгардене, друг кронпринца почти не скрывал своей сущности, и об их с Феликсом совместных оргиях не знал только ленивый. Говорили также, что Феликс хочет выдать кузину замуж за своего фаворита лишь потому, что не может жениться на нем сам - и Иеронима, не любившая злословия, тем не менее, несколько раз встречала их вместе так, что можно было поверить в самые грязные слухи. Кроме того, одного лишь отступничества от Богов Лагарда в пользу веры давнего противника, было достаточно, чтобы внушить отвращение принцессе из дома Маннелигов. "О, Отец-Солнце, и Принц Звезд, наш прародитель, и непоколебимая твердь, Мать-Земля, и небесная красавица Принцесса Радуга, и быстротекущая Илиара, и все Боги и благие существа, сколько вас есть на земле и на небе, - не отдавайте меня подлецу, вероотступнику, извращенцу! На Вас уповаю, раз на земле не на кого надеяться. Если не будет другого выхода, я приму яд, как мой отец, но его женой не стану!" Долго принцесса Иеронима лежала в своих покоях, не зажигая свечей, но без сна, вся разбитая, глядя воспаленными глазами в потолок... Вокруг ристалища на Эглайском поле, что под Адлерштайном, были заново воздвигнуты зрительские трибуны, украшенные роскошными драпировками, с устроенными на возвышении удобными ложами, застеленными коврами. В каждой из лож были поставлены мягкие кресла, обтянутые бархатом тех цветов, что соответствовали каждому из аристократических семейств Лагарда. Там же устроено было по маленькому столику, где обычно ставились закуски и бокалы с прохладительными напитками, но нашлось бы место для множества мелких, но необходимых собравшимся людям вещиц. Рядом с каждой ложей возвышался флаг с гербом того рода, которому она принадлежала. И вот, когда эти разноцветные флаги развевались по ветру, в ложах занимали свои места дамы в своих лучших нарядах, да и кавалеры, не уступавшие им в роскоши и в блеске, - Эглайское поле превращалось в сад с разноцветными яркими птицами. На сей раз зрители собрались здесь не на рыцарский турнир, но ради встречи гостей и союзников - аризийцев, которых пригласил император Аврелий. Но и это событие, хоть и не носило волнующего оттенка вооруженной стычки, все же слегка разнообразило жизнь пресыщенных столичных жителей, и потому на ристалище съехались заранее не только почти все адлерштайнские дворяне, но и изрядная часть простонародья, не менее жадного до развлечений. Самая большая ложа, в центре огибающих ристалище полукругом трибун, была отделана белоснежным, сверкающим на солнце атласом. Столбики, на которых крепился прикрывающий ложу сверху балдахин, были золотыми, а на реющем по ветру флаге расправлял могучие крылья золотой коронованный орел, и эта же эмблема повторялась сотни раз во всевозможных украшениях белой с золотом ложи. И не удивительно: ведь то была ложа императора Лагарда, Сияющего, Золотого Властелина, Избранника Судьбы, Сына Неба и Земли, - одним словом, Аврелия Маннелига Второго, в самом имени которого звучал отблеск золота, посвященного Отцу-Солнце. В эту весну, 7694 по лагардскому летоисчислению, императору Аврелию было менее пятидесяти лет. Однако он никогда не отличался крепким здоровьем, а в последние годы сильно растолстел, лицо его обрюзгло, под глазами пролегли черные круги, белокурые волосы сильно поредели. Но ничто на свете не могло отучить его потакать себе во всевозможных удовольствиях. Вот и теперь возле императорского кресла на всякий случай стояло на столе блюдо с жареными цыплятами, фаршированными черносливом и фисташками, а рядом - виранские персики в хрустальной вазе и бокал сладкого вина. Сам император, раскрасневшийся на совсем не весенней жаре, любезно беседовал с красивой баронессой Арзон, сидевшей в соседней ложе. Протянув руку поверх разделяющего их борта, он похлопывал по обнаженной до локтя, по новейшей моде, руке женщины, а та мелодично смеялась, пользуясь отсутствием своего мужа, одного из устроителей готовящегося парада, объезжавшего сейчас на коне поле. Император, занятый всецело присутствием дамы, не смущался даже, что за ними наблюдали отсюда же, из ложи, его собственные дети, принц Феликс и принцесса Аврора. Впрочем, их вряд ли могло что-то удивить, они хорошо знали своего отца и им в голову не могло придти ждать от него большей скромности. Аврелий рано овдовел, и после смерти жены ни от кого не скрывал множества своих любовных увлечений. Впрочем, детям, когда они выросли, не было до него особого дела, как и ему до них. Сейчас принцесса Аврора в своем новом платье улыбалась сверху всем проезжающим мимо дворянам, но так, чтобы каждый думал, что ее мимолетное внимание адресовано ему одному. Время от времени она поднималась на ноги, позволяя себя рассмотреть, как портрет в белой с золотом раме. Не меньше десятка рыцарей носили в ее честь сегодня розовые ленты на груди или повязанными на руку, так как сегодня им не полагалось лат и копий. Ее брат же и здесь не расстался с Беренгаром Керком, равно как и с облачением виранского жреца-огнепоклонника. При виде сына император недовольно нахмурился, но не решился возразить. Зато сидевший за его спиной человек, пожилой, весь седой, с бледным острым лицом, на шее которого висела золотая цепь поверх его черного кафтана, уловил едва заметный знак императора и укоризненно обратился к кронпринцу: - Ваше Высочество, Вам не следовало являться на парад в таком... костюме. Здесь не Розенгарден, и даже не Золотой Дворец, так что Ваши предпочтения вряд ли поймут. Не нужно напоминать, что чернь всегда ненавидела виранцев. Да и аризийцы, наши будущие гости - тоже. Это был барон Ренард, первый советник императора, тот самый, которого ненавидящий его принц Феликс назвал в это утро Старым Лисом. Будучи не слишком знатного происхождения, Ренард, тем не менее, сумел сделаться необходимым императору, и тот охотно слушал его советы, особенно там, где сам не мог или не хотел принять важное решение, угрожавшее ему ненужным беспокойством. Императору, больше всего дорожившему собственным покоем и согласием с собой, было необходимо, чтобы кто-то брал на себя трудные или просто неприятные ему лично дела, и Ренард понимал это лучше всех. Естественного, у первого советника было множество врагов, но еще никому из них не удавалось всерьез переиграть его. Вот и теперь император незаметно поднял большой палец, одобряя выговор, сделанный Лисом его сыну. Понятно, что Феликса разъярило его вмешательство. - Вот уж чье мнение меня никогда не волновало - так это черни, а тем более - грубых варваров, полускотов с гор, да и некоторых чересчур назойливых советников! - надменно произнес он. - А Вы, барон, лучше позаботьтесь: как будете держать ответ перед Вальтари, почему за столько лет не нашли, кто приказал убить его отца? В самом деле, прошло много лет после трагической гибели графа Маркуса Вальтари от рук наемного убийцы. Это преступление потрясло весь Лагард, но виновных найти не удалось, хотя подозревали изгнанных за пределы Империи гебиров, которых граф жестоко притеснял по никому не известным причинам. Много лет прошло с тех пор - единственный сын убитого был тогда юношей-подростком, но уже проявлявшим ту же нечеловеческую гордость, что составляла основную черту Барсов: он увел своих людей домой в Аризию и обещал, что вернется не раньше, чем будет отомщено за гибель его отца. И действительно, все эти годы граф Адриан ни разу не покидал своих горных владений, нимало не интересуясь близлежащей Империей. И чтобы пригласить аризийцев теперь, когда они стали нужны императору, понадобились все дипломатические ухищрения лагардских послов. Тем не менее, никто не знал, с чем придет Адриан Вальтари, так что Старому Лису было о чем беспокоиться. Но, прежде чем Ренард успел ответить, вдали показалась туча пыли, под копытами лошадей загрохотала земля, а вслед за тем герольды, посланные вперед, повернули коней, крича: - Едут! Едут! Рыцари под алым знаменем - серебряный барс на кровавом поле! Сквозь тучу пыли сверкнул металл, потом блеск стал сильнее и ярче - и вот на ристалище, точно на поле боя, ворвался огромный отряд рыцарей в полных латных доспехах, сияющих, как начищенные зеркала, на огромных и очень мощных лошадях. Вес всадника в полном вооружении - тяжелая ноша для любого коня, так что, вероятнее всего, аризийцы надели доспехи и пересели на боевых коней уже на последнем переходе, а весь предыдущий путь проделали на верховых лошадях, которых вели за ними под уздцы оруженосцы. Зато теперь аризийские рыцари поистине были великолепны, надвигаясь на зрительские трибуны сверкающим строем, точно сказочные исполины, ожившие железные статуи. У каждого из них за плечами развевался алый плащ, а на шлеме - плюмаж из алых перьев, делавший всадников еще выше. Солнце в это время светило прямо за спиной приближающегося отряда, так что лучи бросали на них огненные отблески, и с трибун на них больно было смотреть. Какая-то молодая девушка, отведя глаза, неосторожно воскликнула: - Огненные всадники! Посланцы Отца-Солнце - Пылающий Легион! - Когда-нибудь они будут гореть в огне в худшем из Загробных Миров, где карают за гордыню! - сурово одернула ее старшая женщина рядом. - Погляди, как надменно ведут себя эти вассалы нашего императора, только недавно принятые в число имперских граждан! Не смотрят ни на кого, точно мы все для них не стоим и медной монетки! В это время первый из приехавших рыцарей поравнялся с ложей императора и спешился, склонив голову. Одновременно он снял шлем, и присутствующие ясно разглядели смуглое мужественное лицо с большими темными глазами, с орлиным носом и выдающимся вперед подбородком, начисто выбритым. По плечам рассыпались густые волны черных как смоль волос. - Здоровья и долгих лет жизни Вам, Ваше Величество, император Лагарда! - произнес он низким и звучным голосом, так что его отлично услышали на возвышении, где располагалась императорская ложа. - Я привел по Вашему пожеланию три тысячи лучших рыцарей Аризии, цвет нашего племени! В словах "нашему племени" послышался присутствующим особый смысл. Если Адриан Вальтари и не имел намерения выразить вполне понятную гордость своим народом, это все равно получалось само собой. Он стоял перед императором, ожидая ответа, и люди, с интересом разглядывая Горного Барса, восхищались про себя его могучей фигурой, горделивой осанкой рыцаря, словно бы совершенно не замечавшего тяжести своих доспехов, ничуть не утомленного долгой дорогой. Кое-кто из щеголей в камзолах оттенка цветущей сирени да некоторые гвардейцы в узких негнущихся мундирах на мгновение представили, что было бы, выйди они на турнире против графа Аризийского... Нет, вряд ли он подарил бы им почетную победу! Был ли Адриан Вальтари потомком Брата Зверя или нет, но он был воином, привыкшим биться по-настоящему, не останавливаться, выбив противника из седла. Даже самые храбрые лагардские рыцари, не раз уносившие все призы, чувствовали, что приезжие непохожи на их обычных соперников. В диких по сравнению с жителями Империи аризийцах чувствовалось нечто древнее, архаичное, хоть они и были снаряжены по последнему слову оружейного мастерства. Эти люди были старше цивилизованных лагардцев и несли пережитки того времени, когда людям приходилось всерьез бороться за свою жизнь и свободу. Это чувствовалось в осанке и в движениях, в независимом приветствии их предводителя, в том, как правили лошадьми его люди, как они остановили их одновременно, единым быстрым движением, и горячие боевые лошади замерли, послушные, как щенки. Поистине, только Великий Бастард мог в свое время покорить аризийцев, сделать из них союзников! Об этом думал и император Аврелий, некоторое время изучая приезжего взглядом, даже забыл о занимавшей его еще недавно даме в соседней ложе. - Я тоже приветствую тебя, наш доблестный союзник, граф Аризийский. Если тебе понравится Адлерштайн, располагайся здесь и живи сколько хочешь. У тебя ведь есть дворец на Площади Орла, построенный для твоего деда. - Да. Благодарю Вас за приглашение, Ваше Величество. Я постараюсь оправдать Ваше доверие, - пообещал Вальтари. Тут император нерешительно взглянул на своего советника, и тот, кивнув в знак согласия, проговорил, обращаясь к аризийцу: - Любезный союзник, не желаете ли Вы и Ваши храбрые рыцари отдохнуть и поглядеть на парад рыцарей Лагарда? Мы уже видели, на что способны Ваши люди; позвольте и принимающей стороне показать себя не хуже. Тем временем как Адриан Вальтари со своими рыцарями расположился в той части зрительских трибун, что была предназначена специально для них, в императорской ложе принц Феликс, наконец, обратился к своему отцу с просьбой, волновавшей его сильнее всего: - Отец, когда же ты дашь окончательный ответ по поводу замужества кузины Иеронимы? Я прошу от имени барона Керка, потому что сам он слишком скромен, чтобы обратиться к тебе лично, хоть и сгорает от любви. На умном лице Старого Лиса появилась тонкая усмешка, однако на сей раз он не подал Аврелию никакого знака. А тот замешкался, не решаясь сразу принять решение о замужестве племянницы, единственной дочери умершего брата, сироты, вверенной его попечению. Но, прежде чем император успел что-то сказать, на дороге, ведущей из Адлерштайна, показался мчащийся галопом всадник. Он соскочил с тяжело дышащей лошади и протянул бросившимся к нему герольдам письмо с печатью из императорского дворца. Прочитав письмо, Аврелий сильно побледнел и вытер лоб кружевным платком, приглаживая редеющие волосы. Все заметили, что у него сильно дрожат руки, когда он протянул послание сыну. - Великий Бастард умер, - глухо проговорил он, взглянув в небо. - Отец-Солнце, это все-таки произошло, а ведь я думал, что он будет стоять за нас вечно, как Аризийские горы! Ладно, раз уж это случилось, Барсы нам будут как раз кстати... А ты, Феликс, запомни: пока будет идти траур, в ближайший год не может идти и речи ни о каких свадьбах! - добавил император, довольный, что может теперь ничего не решать немедленно. Феликс вздохнул и обменялся разочарованными взглядами с бароном Керком.