Век Новых Героев

На берегу широкой тихой реки Илиары, возле ивовой рощи, где некогда встречался принц Рихард с влюбленной в него Богиней, ныне собралось погребальное шествие. Согласно последней воле Великого Бастарда, его надлежало отдать матери. Теперь тело Максимилиана Унт-Маннелига, набальзамированное и заговоренное усилиями придворных магов, так что умерший казался спящим, покоилось в огромном гробу, доставленном на катафалке, запряженном четверкой вороных лошадей. Гроб из лакированного черного дерева, инкрустированный золотом, был до половины накрыт большим знаменем Лагардской Империи, белым с золотым орлом. Руки мертвеца покоились на рукояти огромной булавы-моргенштерна, которым он некогда дробил вражеские доспехи и проламывал крепостные стены; этим оружием не смог бы владеть никто, и его тоже решено было навсегда скрыть под водой. Да, именно под водой: строители отвели в сторону часть реки, изменив ее течение, а после того, как гроб с телом Великого Бастарда поместят в его речную могилу, воду вернут обратно, и материнская река навсегда скроет его, как он сам завещал. Среди одетых молодым листом ив на речном берегу белел храм Богини Реки, и сквозь открытые двери виднелась ее статуя со скорбно опущенной головой, в венке из живых лилий, с чашей в руках. Казалось, мать сегодня оплакивает своего сына. Хоть большинство собравшихся и бывали в храме Илиары не раз, в этот день даже самым циничным нет-нет да приходило в голову, что статуя ожила. И тихо колышущиеся на ветру ивы были уместны здесь, и белые ленточки на их гибких ветвях - их привязывали девушки, загадывая: если до наступления лета ветер не сорвет ленточку, девушка выйдет замуж в этом году. Возле храма Илиары обыкновенно назначали свидания влюбленные пары, и это тоже было правильно. Любовь и горечь сочетались в святилище Богини, познавшей то и другое. А вот весь императорский двор, собравшийся здесь, заполонив берег и священный сад, - смотрелся неуместно. Даже в трауре многие из собравшихся мужчин и дам умудрялись выглядеть ярко и вести себя чересчур оживленно. Что и говорить, мало кому идет коричневый цвет траура; но придворные позволили себе разнообразить платье яркими красными, оранжевыми, золотыми, светло-зелеными, васильковыми и даже лиловыми вставками, кружевными воротниками и манжетами, золотым шитьем. Казалось, они всячески старались показать себе и другим, что их-то, благодарение всем Богам, не коснулся могильный холод, они по-прежнему полны жизни. Пользуясь тем, что большинство глаз устремлены были на огромный сверкающий гроб, некоторые перешептывались между собой, и темы их разговоров, как и выражение лиц, плохо подходили для торжественного погребального обряда. Впереди, у самого гроба, стоял император Аврелий со своим семейством. Они простились с умершим еще во дворце, и теперь хранили молчание, до тех пор, пока, по обычаю, на погребение соберется весь Адлерштайн с окрестностями. Теперь, на речном берегу, император кутался в плащ от пронизывающего ветра, сожалея, что не оделся теплее. Должно быть, старик нарочно подстроил свои похороны, чтобы уморить и его, зная, как легко он простужается. Теперь, прежде чем пройдет церемония, он успеет покрыться льдом! Император с тоской поглядел на берег, все больше заполняющийся народом. С ним пришла вся столичная знать, городской магистрат, старейшины ремесленных цехов и весь Магический Университет - эти не изменили положенным цветам в одежде: магистры в фиолетовых мантиях, простые маги - в черных. Простонародье собиралось самостоятельно: люди съезжались целыми семьями в повозках и верхом, приплывали на лодках и баркасах, валили толпой по обеим берегам Илиары и массово переправлялись на пароме, чтобы хоть издалека поглядеть на золотой гроб Великого Бастарда. Жрицы Богини Реки, в струящихся полупрозрачных бирюзовых платьях, возложили только что срезанные лилии, и их сладковато-влажный аромат смешивался с запахом бальзамических средств, какими пропитано было тело мертвого. От этого запаха у стоявших ближе начала болеть голова, и кое-кто воспользовался этим предлогом, чтобы выйти прочь. Так отошла прочь принцесса Аврора под руку с одним молодым рыцарем; тот выглядел немного ошалевшим от чести сопровождать ее. Немного позже отошел прочь и принц Феликс; но Иеронима осталась, хоть и побледнела, точно полотно. Она стояла неподвижно, не отрывая глаз от воскового лица покойника; голова кружилась, и девушка не была уверена, что, попытавшись пошевелиться, не упадет в обмороке на серебристый речной песок. Потом она почувствовала, как кто-то берет ее под руку, и вздрогнула, увидев склонившегося к ней барона Керка. Оказывается, тот не последовал за своим принцем, и теперь, ухмыляясь, предложил свои услуги его кузине. - Вы нездоровы, Ваше Высочество? Позвольте, я провожу Вас к скамейке. Подышите свежим воздухом. Тут действительно немного душно, - вкрадчиво говорил тот, ведя ее под руку. Иеронима была сейчас не в состоянии выразить ему свое презрение, как обычно. Она молча позволила себя усадить, и лишь тогда промолвила, не ему в ответ, а себе самой: - Здесь веет смертью... В это время со стороны храма донесся голос кронпринца Феликса, зовущего своего доверенного друга: - Беренгар, где ты? Почему не идешь, когда я зову? Пробормотав сквозь зубы проклятье, барон устремился на зов. Полулежавшая с закрытыми глазами Иеронима даже не заметила его исчезновения. Очнулась она, лишь когда рядом проговорил другой голос: - Нас собрала здесь смерть; увы, это так, Ваше Высочество. Но Вам, во всяком случае, опасность не грозит. Этот голос, полный участия, был так непохож на вкрадчивые интонации ненавистного Керка, что принцесса сразу пришла в себя. Перед ней почтительно склонился молодой дворянин в гвардейском мундире. Кажется, она раз или два видела его при дворе своего дяди, но не успела узнать его имени, о чем сейчас и сообщила с извиняющейся улыбкой. - Счастлив представиться Вашему Высочеству! Я Рейфорд Зорн, и всего полгода служу в гвардии Его Императорского Величества. Для меня большая честь быть Вам хоть чем-нибудь полезным! Если Вы достаточно пришли в себя, я могу проводить Вас обратно, или пришлю кого-нибудь, если Вы нездоровы... - Проводите, если Вас не затруднит. Провожая принцессу к гробу Великого Бастарда, молодой гвардеец порывался рассказать, что именно ему довелось последним говорить с умершим, и о его загадочных пророчествах. Но так и не решился. Не хотел показаться хвастуном, а главное - боялся еще сильнее расстроить и без того печальную девушку. "Быть принцессой, как видно, тоже несладко", - подумал про себя Рей. А кронпринц Феликс тем временем заскучал и искал себе приключений; ему показался слишком долгим погребальный обряд. Потому-то он и позвал Беренгара Керка, надеясь на его ловкость в изобретении различных дерзких проделок, возмущавших большинство занудных, по их общему мнению, добропорядочных людей. Сейчас они оба присутствовали на похоронах не в виранских одеяниях, а в траурных одеждах, отделанных золотом и лиловым; но окрашенные в рыжий цвет бороды говорили сами за себя, притом что традиционно в Лагарде отпускали бороду лишь старики. И вот теперь Беренгар шепнул на ухо принцу нечто такое, отчего тот вдруг широко ухмыльнулся, точно мальчишка, подсунувший своему учителю живую крысу. Не откладывая надолго, кронпринц Феликс вошел в храм и шагнул к статуе Богини с чашей в руках, что она держала в знак своей сути - божества величайшей реки Лагарда, кормилицы и поилицы Империи. И, взяв у слуги кувшин с вином, вылил в каменную чашу. Вино успело нагреться за день, так что все почувствовали его запах. Кроваво-красные капли стали просачиваться сквозь еле заметные трещины в камне, пятная белоснежный мрамор. - Немудрено, что Богиня выглядит печальной: ведь ей испокон веков приходится пить одну речную воду! Надеюсь, она развеселится, попробовав вина. Люди, видевшие поступок Феликса, казалось, не могли поверить своим глазам. Жрицы, стоявшие в дверях храма, выглядели готовыми выцарапать глаза принцу, который как ни в чем не бывало улыбался им в лицо, со своей неразлучной тенью - Беренгаром Керком. Чуть подальше раздался подавленный шепот: "Святотатство!" Толпа колыхнулась было, напирая вперед, да тут же замерла, не смея ни на что решиться. Даже маги и служители Богов замерли, глядя, как вино пачкает статую Илиары, стекает лужицей к мраморному пьедесталу. Ведь преступник был сыном императора, потомком Принца Звезд, сам от крови Богов! Можно ли требовать перед императором наказания для его наследника? Люди растерянно молчали, а Феликс улыбался, не чувствуя в них опасности себе. В этот момент граф Аризийский, тоже приглашенный на похороны вместе со своими рыцарями, расставленными теперь по берегу в качестве стражи, зачерпнул опустевшим кувшином речной воды и выплеснул в чашу, смывая вино. - Я думаю, Ваше Высочество, и Вы не захотите, чтобы лагардские реки текли багровым. Кроме того, Вы неудачно выбрали день, желая развеселить Богиню, когда Она оплакивает сына; и, наконец, зря истратили вино. По мере этой резкой отповеди улыбка медленно сползала с лица Феликса. Еще никто и никогда не смел говорить с ним так, как этот грубый, надменный горец! - Вам следовало бы почаще вылезать из своей пещеры, чтобы усвоить обычаи людей, живущих в домах! - прошипел он со сразу родившейся в его сердце ненавистью, делая знак, что отсылает его прочь. Адриан Вальтари склонил голову с видимым почтением и произнес, обращаясь к наблюдавшему за ними императору: - Простите мою дерзость, Ваше Величество; дело в том, что в моем родном краю и впрямь не принято легкомысленно относиться к почитанию Богов. Сказано это было тоном, свидетельствующим, что Горный Барс отнюдь не раскаивается в своих словах. Но император сейчас, после смерти Великого Бастарда, как никогда нуждавшийся в союзниках, и не думал ни в чем его упрекать. Напротив, дружески положил руку на плечо аризийцу - выше ему трудно было дотянуться. - Вы правы, граф. Я поговорю с сыном, чтобы усвоил долг наследника престола. Совсем распустился... Но давайте поглядим на погребение! В это время гроб с телом Максимилиана Унт-Маннелига заколотили крышкой, такой же тяжелой, массивной и роскошной, как и нижняя часть. Вот четверка вороных коней подтащила его ближе к устроенной отмели, которую предполагалось затем затопить вновь... Но в это самое время со стороны реки послышался ровный сильный гул, и все увидели, как с самой ее середины поднимается огромный вал с белой пеной на гребне. Набирая силу и высоту, он двинулся к заполненному народом берегу. - Назад! - крикнул граф Аризийский. Но в его приказе никто не нуждался, все и так бросились прочь - огромная испуганная толпа, император со своими рыцарями вместе с последними нищими, с рабочими, что копошились, как муравьи, на берегу возле гроба. Лишь отбежав подальше от речного берега, люди остановились, переведя дух, и оглянулись назад. Мимо них промчались, оборвав постромки, вороные лошади, что везли катафалк. Какой-то волшебник в черной мантии, наставив палочку, безуспешно пытался усмирить воды Илиары, а неизвестная женщина вопила не своим голосом: "Гнев Богини! Это гнев Богини!" Водяной вал легко прорвал устроенную людьми перемычку и устремился на берег. Жрицы, хоть и убежавшие вместе со всеми, остановились ближе других, не в состоянии вовсе покинуть храм. Они видели, как вода лизнула предел храма, на мгновение поднялась вровень с вершинами самых древних ив и отхлынула, оставив стоять на пьедестале недавно оскверненную статую. С неистовой силой вода закружила огромный, тяжелый гроб, точно щепку, взметала его и подбрасывала на внезапно появившихся перекатах. Затем отхлынула назад и снова превратилась в привычную всем лагардцам широкую и спокойную Илиару, точно ничего не произошло. Омытые живительной водой, блестели, как после дождя, травы и листья на ивах. Снова запели в кустах птицы. Над водой поднялась, перекидывая мост в небо, яркая радуга - семицветный покров Той, что была прекрасней всех под Солнцем. Когда люди решились подойти ближе, увидели прибившийся к берегу гроб. Он лежал боком, как самый обычный ящик, и большая часть золотых украшений с него оторвалась. На их месте темнели дыры от выпавших креплений. Прочное черное дерево не могло покоробиться, а лак не боялся воды, однако крышка гроба и его борта были все испещрены глубокими царапинами, местами пестрели отбившиеся щепки, и эта пестрота казалась почти непристойной после былой торжественности. Белое знамя Империи, насквозь промокшее и измаранное, валялось в грязи, похожее на тряпку, которой давным-давно мыли пол. Но тело Великого Бастарда исчезло навсегда! Река похоронила своего сына, как он того хотел. А люди еще долго стояли возле опустевшего гроба, не зная, как им понимать явленное знамение. Все шире расходился слух, что это связано с выходкой кронпринца Феликса. "Это гнев Богини!" - повторялось на разные лады. - А ну тихо! - Верховный Маг Бальтазар вышел к собравшимся, сам все еще бледный, хоть и старался, как обычно, говорить твердо. - С какой целью Великая Богиня унесла тело своего сына - известно Ей одной, простым людям не постичь замыслов бессмертных. Быть может, Она вознесет его к престолу Отца-Солнце, и Боги воскресят его, подарят вечную жизнь и примут в свой сонм. Мы должны радоваться, что сделались свидетелями чуда, хоть эта радость и смешана со священным трепетом, как бывает у всех, кто сталкивается с деяниями Высших! Но люди, слушавшие его, еще не оправившись от страха, качали головами с заметным сомнением. Сразу же после похорон Великого Бастарда граф Аризийский вернулся домой, в свой особняк на Площади Орла. Это было большое и просторное жилище из дикого камня , нарочно оставленного необработанным, чтобы и в столице напоминать горским вождям о скалах своей родины. Адлерштайнские дворяне, что соседствовали с ним в одном из самых престижных кварталов столицы. По их мнению, дом Вальтари выглядел недостаточно изящно по сравнению с их особняками, с их расписными фасадами, украшенными лепкой. А, если учесть, что владельцы редко бывали в столице, так что дом годами стоял пустым и мрачным, не удивительно, что люди обходили его стороной, как некий черный призрак. Да и изнутри особняк тоже поражал скорее просторностью больших комнат с широкими окнами, нежели роскошью, хоть по немногим ценным вещам и было очевидно богатство владельца. Три поколения рода Вальтари, владея этим домом, не считали нужным украшать его сверх необходимого. Нынешний их глава, Адриан, и вовсе много лет не бывал в столице Империи, благо, до сих пор его служба не требовалась императору. Но и теперь, собравшись приехать, он послал людей привести особняк в порядок, но даже не подумал его украсить. Для аризийских рыцарей, расселившихся в пустовавших до сих пор помещениях, убранство жилища - не главное. Кроме того, они собрались здесь не для развлечений. Будет война. Горный Барс был в этом уверен, узнавая новости не только из придворных кругов. А после того, что произошло сегодня, можно ожидать, что и в самом Лагарде возможны непредвиденные события. Династия Маннелигов выродилась, впала в детство. "Кого Боги хотят погубить, прежде лишают разума..." Адриан Вальтари прошелся по комнате, вновь взглянув на зажатую в его руке записку. На простом куске пергамента, без всяких гербов и печатей, без подписи, было нацарапано: "Император ошибся: Вы приглашены на пир в Золотой Дворец к двум часам после полудня". Когда после похорон гости собрались разъезжаться, эту записку сунул в руки графу мальчишка-посыльный, одетый как обычный горожанин, и исчез, прежде чем тот успел сказать ему хоть слово. Мальчишку он так и не видел больше, зато похожие записки разглядел еще у нескольких дворян. Теперь Адриан на все лады изучал записку, пытаясь понять, что она значит. Ведь только перед тем император Аврелий, отослав своих детей под надзором в Розенгарден, демонстрируя провинившемуся сыну свою немилость. А после того император, посоветовавшись с бароном Ренардом, объявил оставшимся придворным, как сильно дорожит их дружбой, и пригласил всех на другой день на пир - к часу после полудня. А теперь: "Император ошибся..." Нет, Адриан ни на минуту не подумал, будто час приглашения велел уточнить сам император. Будь так, тот, вероятно, послал бы к нему с сообщением целую делегацию своих раззолоченных лакеев, подвывающих от торжественности момента, а письмо передал бы ему в золотой шкатулке, перевязанным белой атласной лентой. В Золотом Дворце просто обожали различные церемонии. Осмелился поправить императора кто-то другой. Но была это чья-то глупая шутка или за ней крылось нечто более серьезное? На этот вопрос Адриан и искал ответ, в который раз изучая злополучную записку. Но из той невозможно было выжать ничего нового. По тонкому, мелкому почерку нельзя было даже определить, принадлежал ли он мужчине или женщине. Ясно было лишь, что это писал образованный человек. Сам податель письма вряд ли мог бы так посмеяться над аризийцем и другими адресатами. Зато кто-нибудь из придворных шутников - вполне. Еще третьего дня Вальтари и не подумал бы обращать внимания на подобные письма без подписи. Но после того, как кронпринц Феликс оскорбил Богиню Реки, после того, как Она забрала тело Великого Бастарда, явив всему городу свое могущество, - было бы глупо предаваться благодушному веселью, как обитатели Золотого Дворца. В словах "Император ошибся" графу Аризийскому увиделся второй, зловещий смысл. И он, убедившись сегодня окончательно, как мало императорский двор заботится о будущем и как мало почитает Богов, не мог не согласиться с ними. Сев в кресло, он поднес письмо к стоявшему на столе подсвечнику - большой бронзовый барс, стоя на задних лапах, держал передними свечу. Сжег дотла пергамент и всмотрелся в пламя свечи, как будто надеялся, что оно откроет ему тайну, которой не пожелала сообщить записка. Но пламя ничего не открыло. Только ровный и яркий свет высокой толстой свечи с золотым ободком вдруг мигнул, раздвоился и сквозь него сделался виден другой огонь, гораздо больше - от горящего в лесу костра, возле которого устроились усталые охотники. А сам он - снова мальчик тринадцати лет, не отрывающий глаз от покалеченной кабаном собаки, которую только что добил его отец. "Твой Верный ошибся, бросаясь на кабана. Ему надо было двигаться проворнее и не зевать, - сурово произнес Маркус Вальтари. - Жаль его, но так бывает всегда. Зверь, ошибившись, попадет в зубы более сильному зверю или останется голодать. Воин, что ошибется в сражении, будет убит. Так всегда было и всегда будет..." Костер затрещал и исчез, вновь превратившись в пламя свечи. Вместе с ним смолк и голос отца, но тот разговор припомнился Адриану так четко, будто состоялся вчера. Это была их последняя совместная охота. На другой день отец взял его с собой в новый поход против гебиров, и спустя два месяца в пограничном городке Эгре его заколол ножом кем-то подосланный убийца. Какую ошибку совершил Маркус Вальтари, если и ему пришлось в итоге заплатить жизнью? Может быть, напрасно доверял лагардцам? Надо было подумать, что император Аврелий и его советники, никогда не водившие армий в бой, согласятся на все, чтобы сохранить мир с Вираной, взявшей кочевников под крыло. Он, Адриан, хоть и был в то время подростком, успел-таки узнать от схваченного убийцы несколько больше, чем открыл другим. Гибель отца многому научила его. В частности - тому, что нет врагов мелких и безопасных, и нет событий, от которых можно отмахнуться, не придавая значения. Вроде этой записки. Итак, кому-то нужно, чтобы он завтра приехал во дворец на час позже назначенного срока. Иногда за час успевает произойти многое... Медленно текло время. За тяжелыми бархатными вишневыми шторами обрисовался большой бледный круг луны. Единственная свеча озаряла лишь часть просторной комнаты, вокруг стола, за которым сидел, размышляя, хозяин дома. Дальше смыкалась чернота, и, как обычно бывает в темной комнате, тянуло представить неких загадочных существ, созданий ночи, прячущихся в темноте. Да еще в стеклянных глазах кабаньих голов, висящих на стене напротив, вспыхивали и гасли блики свечей. Возьми он с собой детей, они бы, верно, с удовольствием играли здесь. Энрике, его старший, с удовольствием лазил бы днем по виноградным лозам, оплетающим западную стену, как он сам в детстве. Шестилетняя Адриана сейчас играла бы с "черными тенями ночи", бегала бы и рычала в углу, стараясь испугать маленького Маркуса, а тот тянулся бы к сестре с колен матери и смеялся. Но в Адлерштайн он свою семью не привезет. Нечего им здесь делать, и не только из-за ползущей с востока войны. Он достаточно много успел увидеть, чтобы не желать своим детям вырасти похожими на младших Маннелигов и молодых дворян придворного круга. Им нет дела ни до Богов, ни до людей. И как можно поверить, что хоть кто-то из этих высокородных юнцов будет готов защищать Империю? Почему ни принц Феликс, ни его друзья не носят мечей? Вальтари видел, как испуганно вытянулись их лица при известии о смерти Великого Бастарда. Казалось, будто они, внезапно потеряв опору под ногами, повисли в воздухе. Однако он сам со своими аризийцами рассеял их беспокойство, и вот уже и двор, и горожане успокоились, веря, что пребывают в безопасности. Даже сам император после похорон в своей семье устраивает пир. Рассчитывает на пиру договориться с нужными людьми или заливает вином растерянность и страх перед будущим? Император тоже спрашивал у него, почему не взял с собой графиню Беатрису с семейством. Адриан сослался на угрозу войны и на природную скромность своей супруги, но про себя поклялся, что, пока в Адлерштайне все остается, как при Аврелии Маннелиге, ноги его семьи не будет в этом городе. Пусть его сыновья растут сильными и ловкими, как подобает детям аризийского охотника, а не изнеженными щеголями, как лагардские юноши. И дочери совсем ни к чему становиться похожей на эту жеманную куклу, принцессу Аврору. Если им придется столкнуться с обманчивой легкостью, с какой устроили свою жизнь люди с равнин, то лишь когда достаточно закалятся телом и душой, чтобы устоять перед любым искушением. К тому времени, скорее всего, в Лагарде будет другой император. И им не должен стать кронпринц Феликс. Если бы в Аризийских горах кто-то, будь то даже сам вождь или его сын, оскорбил Богов, его немедленно забили бы камнями. Что там, даже дикари тхары понимают такие вещи: они почитают предков, веря, что каждый человек живет не однажды, а множество раз, а потому оскорбить предков словом или поступком, позорящим их память, - у них все равно что оскорбить самого себя. Но лагардцы забыли о своих корнях и сделались так легковесны, что скоро полетят по воздуху. И все же, тех, кто не совершенно глуп, должна чему-то научить явленная сегодня воля Богини Реки. Если бы не придворный этикет, Вальтари с удовольствием рассмеялся бы в лицо правителям Лагарда. Не ожидали такого ответа потомки переживших Потоп! Заметив, что прошло уже много времени, граф позвал оставшегося в приемной оруженосца: - Сильвий! Вошел смуглый черноволосый юноша, оруженосец и дальний родственник Вальтари. По его сонным глазам, по тому, как юноша потягивался, будто кот, граф понял, что тому хочется спать. Но Сильвий боролся с сонливостью, желая показать себя как можно лучше перед своим вождем. - Да, эн Адриан, - приободрившись, юноша лукаво подмигнул. - Я сегодня весь день бродил по городу, переодевшись слугой, и кое-что разузнал в домах тех господ, которыми вы интересовались... - И что же? Собираются ли другие получатели анонимных писем последовать совету и прибыть часом позже? - спросил граф. - Я узнал насчет четверых. И те ведут себя по-разному. Маркиз Каро, получив это известие, немедленно послал к императору гонца с извинением, что не может прибыть по болезни, а сам немедленно уехал в свой замок. - Так. Первый уже сбежал, - произнес граф, нахмурив черные брови. - А что остальные? - Третий советник Мозур поехал к императору, чтобы рассказать ему о подозрительном послании. А бароны Грейт и Фалор, хоть тоже его получили, но, по словам их слуг, ничего пока не предпринимают. - Ясно. Значит, всего два человека дали себе труд как следует подумать, - названных Сильвием людей граф, и не живя постоянно в столице, знал как богатых и сильных людей, глав не последних родов в Империи, и при этом не связанных ни с какими придворными группировками. Таким образом, выбор адресатов, которым советовали опоздать на час, выглядел странным. Адриан понимал, что, выяснив, с какой целью посланий удостоились именно они, раскрыл бы и автора загадочных предупреждений. Но насчет себя он уж точно был уверен, что никак не связан с другими из этого списка. Но у Горного Барса было хорошее чутье, и он насторожился. - Еще одно, и можешь идти отдыхать, - обратился он к Сильвию. - Нашел ли ты дом барона Ренарда и говорил ли там с кем-нибудь? - С большим трудом нашел, эн Адриан, - ответил юноша, подавляя зевоту. - Его домик на Гончарной улице так мал и скромен, что я с трудом нашел его среди окружающих точно таких же. Да и слуги его не слишком разговорчивы. К счастью, золотые монеты действуют и на них. Я узнал, что барон сегодня не возвращался домой. Он вместе с императором уехал в Золотой Дворец, а оттуда сегодня ночью собирался в свое загородное поместье. - Вот как? Значит, на завтрашнем пиру Старого Лиса не будет? - хмыкнул Адриан. - Тогда дело и впрямь подозрительно... Ладно, Сильвий, иди отдохни. Оставшись один, он вновь прошелся быстрым шагом по узорному дубовому полу, размышляя. "Если император умнее последней мыши, он, выслушав предупреждение Мозура, вовсе отменит завтра пир, на какое бы то ни было время. Тогда вот-вот должен прибыть гонец с оповещением. Ну а если Аврелий не изменит своих планов, то неизвестный доброжелатель трижды прав. Император ошибся, и это, увы, неизлечимо для него и для Лагарда. Жаль, что кронпринца Феликса не будет завтра заодно с отцом... Что ж, шанс у него есть, благодаря глупому законопослушному ослу. Предупреди я его еще раз, это уже ничего не изменит. И, я думаю, мой меч, как и мечи моих рыцарей, еще пригодятся Аризии и Лагарду, но не Аврелию Маннелигу". Теплая весенняя ночь, наполненная пением соловьев, шелестом листвы, запахом цветущей сирени, плеском вошедшей в берега Илиары и шепотом влюбленных, тем временем прошла, пока граф Аризийский определялся с выбором. Вот уже побледнела и постепенно растаяла в светлеющем небе полная луна, вот и свет солнца проник сквозь бархатные шторы в комнату, где он сидел за столом, так и не сомкнув глаз за всю ночь. А никакого посланца из Золотого Дворца по-прежнему не было. Предупреждение, исходящее от смертных людей, насторожило императора ничуть не больше, чем накануне - гнев Богини Реки. Но Адриан Вальтари, утром проводивший сотню своих воинов, которых послал на разведку вражеских войск, был уверен, что Боги ничего не забыли. Их гнев похож на очистительную грозу, что крушит одряхлевшие, сгнившие изнутри деревья, а здоровая зелень после нее лучше растет, да и дышать становится легче. Хоть граф Аризийский не очень-то любил Лагард, но, раз уж ему достались от отца и деда союзнические обязательства, полагал, что Империя заслуживает лучшего.