Век Новых Героев

Так началась осада Адлерштайна; и вскоре виранцы и их союзники, окружившие город плотным кольцом, убедились, что даже с разрушенной южной стеной столицу Лагарда захватить не так-то легко. Как бы ни старались нападающие прорваться в зияющую брешь - днем, большой силой, или под покровом ночи, в тишине, - им ни разу не удавалось застать стражу врасплох. На голод и жажду тоже рассчитывать не приходилось: в городе были большие запасы, а с протекающей через город рекой и самые могущественные виранские маги не осмелились бы пытаться что-то сделать. Гидарну и другим виранским полководцам была известна история последней войны, когда осажденный Адлерштайн продержался без малого два года, и таки дождался прихода Великого Бастарда, приведшего подкрепление. Правда, никто не ожидал такого упорства и присутствия духа от нынешних лагардцев, которых южане полагали куда слабее. Должно быть, общая опасность всколыхнула в них боевой дух, который все, и сами горожане, почитали навсегда умершим. Теперь "внутренние союзники" виранцев затаились, лишь изредка присылали им донесения, а сами притихли, не решаясь лишний раз рисковать. К этому времени виранцы знали уже, что принцесса Иеронима спаслась при взятии Розенгардена. Да и как было не узнать, если принцесса лично каждый день в сопровождении группы воинов объезжала город и поднималась на стены, ободряя их защитников. Грустно улыбаясь, разговаривала с воинами и горожанами, как будто давно всех знала. Как-то само собой получалось, что она, вроде бы, никому не приказывала и даже не решалась призывать держаться, не произносила речей, но горожане, занятые на страже или в строительстве, приветствовали ее куда почтительнее, чем, бывало, ее царственного дядю. А когда принцесса велела вне очереди восстановить разрушенные огненными червями дома нескольких бедным семьям, послала магов-целителей в госпиталь для раненых, горожане стали встречать ее на улицах, выражая свою благодарность. Когда Иеронима в сопровождении своих рыцарей проезжала по городу, полному замерзшей грязи, навстречу ей выходили женщины и дети, бросали под копыта ее серой лошади ленты и даже цветы, неведомо откуда взявшиеся накануне зимы. Мужчины старались протолкнуться как можно ближе к принцессе, которая не позволяла страже отгонять их, и кричали: "Да здравствует принцесса Иеронима!", и даже: "Императрица!" Сама она не верила, что когда-нибудь так будет, но не мешала народу надеяться. По-видимому, ее удел - дарить людям надежду, даже если она сама ее лишена, как слепец с факелом, освещающий путь другим. Бывали, конечно, и другие "знаки внимания", по законам военного времени. Однажды, когда принцесса осматривала со стены город, со стороны виранского лагеря прилетела стрела, мелькнула белым оперением и вонзилась в щит, которым успел прикрыть ее барон Зорн. Иеронима пошатнулась и вцепилась пальцами в каменный зубец, чтобы не сорваться вниз. После этого случая она всю ночь проплакала, уткнувшись лицом в подушку, в своих покоях, и больше всего на свете хотела бы до скончания дней остаться одной, никому не нужной. Но настало утро, а с ним - приход служанок, явившихся одеть ее. И голос графа Аризийского за дверью: "Ваше Высочество, город ждет свою принцессу!" После покушения для Иеронимы изготовили кольчугу в точности по ее мерке, тоньше и легче обычных доспехов, но достаточно прочную, чтобы сдержать стрелу и даже удар меча. Заодно выковали изящный легкий шлем, увенчанный серебряными орлиными крыльями в честь символа Лагардской Империи. В таком виде, поглядевшись в зеркало, девушка показалась себе выше и суровее, словно совсем и не она. Рейфорд, правда, увидев ее, вспыхнул как маков цвет и упал перед ней на колени, отчего принцессе сделалось стыдно. - Что Вы, барон! Ведь это Вам я уже дважды обязана жизнью и свободой, так что Вы не должны кланяться мне. Напротив, я буду крайне признательна, если Вы и дальше будете сопровождать меня, - проговорила она, ласково взглянув на молодого барона. Тот почтительно, но и страстно поцеловал ее руки. Но Иеронима слишком мало встречала настоящего внимания мужчин, чтобы догадаться об иных чувствах с его стороны, кроме рыцарского служения даме, к тому же императорской крови. Так или иначе, Рей постоянно охранял принцессу, где бы она ни появлялась, как если бы по-прежнему оставался императорским гвардейцем, а она нерушимо доверяла своему спасителю, как никому другому. Но в тот день, когда Иерониме довелось убедиться лично, что не все в Адлерштайне готовы защищать город и себя, она ускользнула из-под надзора, ставшего ее тяготить излишней бдительностью. Ей хотелось побыть одной и подумать, а это невозможно было в отведенных для нее покоях, где она ни на миг не оставалась одна, среди слуг, предоставленных графом Аризийским. В самой же ратуше было шагу не ступить среди военных и чиновников городского магистрата, и у всех непременно находились важные дела и поручения к принцессе, просьбы, указы, что требовалось подписать... Никогда прежде не участвовавшая в государственных делах, девушка пыталась разобраться во всем, считая это своим посильным долгом, пока мужчины держат оборону. Но в тот день усталость навалилась с такой силой, что ей хотелось перестать быть принцессой. Хоть ненадолго остаться одной, там, где ее не знают!.. К счастью, Иерониме в первый же день показали потайной выход из ратуши, на всякий случай. А ее траурное коричневое платье и зимний плащ мало отличались от одежды горожанок. И вот, на всякий случай закутавшись в покрывало, она брела куда глаза глядят по пустынным и малолюдным сейчас улицам. Кто мог - работал в мастерских или на строительстве, или охраняли стены, другие не решались появляться на улице без важных дел. Иеронима любила зиму. По крайней мере, ей нравился снег, что, покрывая землю и все предметы, при этом смягчал, облагораживал их очертания, и делал унылую серость городской осени почти праздничной. Она не боялась даже мороза, хотя в детстве ей с двоюродными братом и сестрой не позволяли играть в саду многочисленные няньки, боясь простудить императорских детей. Особенно же девушке нравилось, когда густая городская грязь замерзала на морозе и становилась звонкой, как лед, и каждый шаг по ней отдавался звонко, как такт неизвестного танца. И теперь она прислушивалась к веселому перестуку подошв своих туфель с серебряными пряжками. Вдыхая свежий морозный воздух, пахнущий дымом из труб, Иеронима чувствовала, как постепенно отступает головная боль... Незаметно она ушла довольно далеко. Тусклое зимнее солнце перевалило зенит и стало медленно клониться к закату, когда девушка вышла на Карнавальную Площадь - ту самую, где менее года назад веселился почти весь Адлерштайн, справляя праздник в честь Великого Бастарда. Впрочем, на площади было людно и теперь. Ветер издалека донес до девушки обрывок слов какого-то оратора: - Не дадим себя обмануть, братья, ибо все мы - братья в своей естественно, физиологической природе, которую привыкли сдерживать слишком долго! Каждый стремится выжить, такова наша сущность - почему же мы позволяем отправлять себя на смерть? - оратора поддержал гул восторженных голосов и рукоплесканий. От этих слов у Иеронимы замерло, а потом отчаянно забилось сердце. Еще не зная до конца, что происходит, она почувствовала, что это неправильно. Так не должно, не имеет права быть в ее городе, да еще окруженном врагами! Еще не зная, что будет делать, она стремительно бросилась на площадь. Там и вправду собралась целая толпа. В основном мужчины, в городской одежде, но было и много молодежи, юношей и подростков обоего пола. Среди городских одежд встречались и оливково-зеленые робы строителей, а всю восточную часть площади заполонили, к ужасу Иеронимы, синие мундиры лагардской армии. Да: воины ее родной страны, защитники осажденного Адлерштайна, вместе с горожанами слушали речь важного, осанистого господина с аккуратной седеющей бородкой, что вещал с дощатого помоста хорошо поставленным голосом: - Обратившись к самим себе, к тайнам нашего собственного тела, мои добрые господа, мы найдем в себе самое обыкновенное животное, только ходящее на двух ногах и почти лишенное шерсти. Внутри себя каждый из нас еще ближе к представителям животного мира, поверьте в то, что давно известно образованным людям - высшим жрецам, ученым и магам! Да, они знают испокон веков эту самую важную тайну людского бытия, но скрывают ее от непосвященных, а почему? Потому что подлинный, естественный человек не нуждается в системе искуственно навязанных сдержек, внушенных обществом нелепых обычаев, практически невыполнимых законов! Он прост и целен, как все живое. В сущности, человек, как всякое живое существо, руководствуется самыми простыми чувствами, а те порождаются внутренними веществами, содержащимися в нашей крови. В нужный момент определенное вещество выплескивается в большем количестве, и вот - человек испытывает то или иное чувство. Этими веществами вызываются наши радость и гнев, страх, любопытство. Даже любовь - всего лишь определенное вещество, и она проходит, как только снижается его количество. Мы тогда говорим: "разлюбил", злимся, негодуем, но на самом деле это не более чем естественный процесс. Не Боги, существование которых никем не доказано, вкладывают в нас чувства, и наука не находит у человека никакой души, способной, забыв о нуждах тела, воспарить к дальним высотам, - во всяком случае, не больше, чем у клопа или крысы. Что же из этого следует? Иеронима слушала оратора, каменея от ужаса. Ее поразили не столько его "откровения" - при императорском дворе и раньше говорили о новых скандальных философах и ученых, именующих себя материалистами, - сколько вид собравшейся толпы. Они-то, в большинстве своем необразованные, а то и неграмотные люди, принимали речь ученого мужа, касающуюся тем, в которых сами не могли разобраться, за чистую монету, тем более что тот выражал свое мнение таким важным тоном. Кое-где слышали отдельные протестующие возгласы, но большинство стояли, опустив головы, и, как видно, думали: "Уж наверное, такой человек знает больше нашего. Есть вещества, значит, есть, нам-то правды никак не проверить..."Те, что помоложе, слушали охотно: их привлекали смелые высказывания, запретные знания, какими обладал проповедник. А сердце и мозг Иеронимы уже горели от ярости, только она не сразу могла собраться с мыслями, чтобы найти слова, которые бы разрушили ложь оратора навсегда. А тот меж тем продолжал невозмутимо и вальяжно, словно перекатывал увесистые камни: - А следует из этого, господа, что в основе поведения человека, как и всего живого, лежит всего одна цель: жить, причем как можно дольше, и продолжать род. Все остальное - производные главной цели: так, чтобы жить, надо добывать пищу, а чтобы размножаться - добиться внимания самки. Это укладывается в естественное назначение человека. Но многие обычаи так называемых цивилизованных людей неестественны, и нет такой силы, чтобы преодолела в животном - и в человеке - стремление выжить. Потому-то для человека совершенно неправильно рисковать жизнью ради чего бы то ни было, ибо это противоречит желанию жить. Нет веществ, возбуждающих в крови желание рисковать, есть вполне естественный страх. И, когда вас, добрые горожане, погонят на убой - простите, я, конечно, хотел сказать: в бой против армии виранцев, - вам упрутся в спину копья своих же командующих и аризийских горцев, чтобы вы боялись их больше, чем врагов. Ибо естественный страх можно победить только еще большим страхом. Другого средства для человеческой природы не предусмотрено. Защита родины, месть, завоевание - не более чем призраки, порожденные условностями нашей цивилизации, они бессильно отметаются, как только дело коснется спасения жизни! В следующее мгновение Иеронима была рядом с ним. Не в состоянии больше сдерживаться, она промчалась сквозь толпу, которая удивленно расступалась, чувствуя охватившее ее исступление. Никогда раньше неизменно тихая, скромная Иеронима не испытывала подобных чувств. Ей казалось, что посреди площади разверзлась пропасть, и проповедник зовет собравшихся прыгать туда. Его нужно было остановить любой ценой, раскрыть людям глаза, пока еще можно удержаться на краю. Взлетев на сцену, будто у нее выросли крылья, принцесса увидела внизу лица горожан, полные недоумения. "Простые люди", - подумалось ей, - "совсем простые". И продолжало вертеться в голове, как будто именно за этих "простых людей" она должна сразиться сегодня, чтобы в них, по крайней мере, не погибало человеческое, не сводилось к подлому страху за свою жизнь, вопреки всем заверениям этого седобородого умника... И ударила "умника" по лицу с такой силой, что ладонь обожгло, как от огня, а на пухлой белой щеке оратора вспыхнуло красное пятно. Вслед за тем она воскликнула звенящим от ярости голосом: - Кто послал Вас смущать народ? Для чего Вы внушаете им страх, хотя бы трижды обоснованный наукой? Откуда эти глупости про войну? - она повернулась к людям и крикнула: - Народ лагардский! Не слушайте его! Я клянусь вам, что в бой пойдут лишь те, кто будет готов духом и сердцем! Не слушайте! Вы - люди, а не клопы и не крысы, и у вас есть разум, и душа, и сердце! Не позволяйте уничтожить их, люди! Я, Иеронима Маннелиг, призываю вас! Увы, голос Иеронимы был куда слабее, чем у ученого оратора, да и того было не так-то просто сбить с толку. Толпа заволновалась: многих поразило внезапное появление девушки, а кое-кто, видно, знал принцессу в лицо. Но тот, кого перебила она, снисходительно улыбнулся и произнес, обращаясь не к девушке, а к толпе: - Бедная малышка, она бредит, воображая себя принцессой! Где это видано, чтобы принцесса бродила по городу одна, без свиты и без охраны, в одежде простой горожанки? Хотя, впрочем, на лицо и вправду немного похожа, как будто... Но принцессы не мешают проведению на площади научных диспутов. Эта девушка безумна: сразу видно, ни рассудка, ни воспитания. Уведите ее кто-нибудь, и приютите на ночь, если найдется добрая душа. Несколько человек из переднего ряда, на вид более уверенные, чем обескураженная речами оратора толпа, протянули к принцессе руки. Та увидела, как они тянутся к ней, будто паучьи лапы, рванулась, но бежать было некуда. Но в следующий миг по мостовой звонко загрохотали копыта, и на площадь ворвался отряд всадников. Передний из них, далеко опередив остальных, пустил коня вскачь прямо через едва успевающую расступаться толпу и стремительным прыжком вскочил прямо на помост. Затрещали под копытами доски, и давно сколоченный помост стал оседать, но прежде всадник подхватил Иерониму, так что у нее все завертелось перед глазами, и усадил в седло. - Это Вы, барон! - воскликнула девушка, открыв глаза и узнав Рейфорда Зорна, который светло улыбнулся ей. - И мы! - прогремел, как боевая труба, голос графа Аризийского, что во главе отряда рыцарей-горцев ворвался на Карнавальную Площадь, точно в ворота захваченного города. В мгновение ока аризийцы оцепили площадь, сжимая кольцо вокруг испуганно заметавшейся толпы. Кое-кто при этом попал под копыта, другие, испуганные грозным видом горцев и недавними пророчествами оратора о копьях, которыми их погонят в бой, бросались из стороны в сторону, ища выход. Но всюду их встречали только оскаленные морды лошадей, бьющих копытами, да суровые фигуры всадников в латах. Горожане не находили выхода. О своем недавнем кумире, которому только что внимали, как пророку, все уже забыли. Сам же забытый оратор тем временем соскочил с рассевшейся трибуны и попытался затеряться в толпе, думая, что никто на него не глядит. Но Адриан Вальтари тут же обернулся к нему, наезжая конем. Враз растерявший всю самоуверенность оратор увидел, как на него напирает ожившая статуя, как совсем рядом ступают копыта могучего боевого коня, услышал мощное фырканье животного и злой смех всадника, отнюдь не спешившего сдержать Вихря. Побледнев, как труп, оратор рухнул на колени. - Помилуйте, Ваша Светлость! Не губите, я все Вам расскажу... Не двигаясь с места, Адриан остановил на нем пристальный хищный взгляд. - Конечно, расскажешь! Все расскажешь, в Замке Черного Грифа, где место предателям, - проговорил Горный Барс вкрадчиво и мягко. И вдруг, будто плетью хлестнул - прокричал яростно и грозно: - А ну отвечай, кто велел тебе смущать народ! На кого работаешь ты и тебе подобные гнилые философы? Кто руководит вами в Адлерштайне? Стремительно выхватив меч, он занес его над головой съежившегося в ужасе проповедника. Стальное лезвие со свистом рассекло воздух, и несчастный уже простился с жизнью, но меч ударил его плашмя по шее. - Так кто? - сурово повторил Адриан. - Б-ба-барон Ренард, - заикаясь, проговорил проповедник. Адриан встрепенулся при этом имени, тяжело вздохнул. Но тут же, овладев собой, указал своим воинам взять проповедника. - Кто смущает людей, воспитывает из них подлецов и трусов, виновен не меньше, чем тот, кто делает из полезной пищи смертельный яд! - произнес он так, чтобы слышали все. Потом обернулся к горожанам, окруженным аризийской конницей. - А вы что делаете? Кого слушаете, когда Лагард захвачен врагами? Или вам больше нечем заняться? Стражники не на стенах, строители уклоняются от работы... - Подождите, граф! - принцесса Иеронима, которой подвели ее собственную лошадь, подъехала к нему и решилась вмешаться, чувствуя себя совсем маленькой и слабой перед одетым в латы богатырем. - Не наказывайте горожан. Их обманули, они же виноваты только в том, что мало знают. Им говорили, что мы погоним их в бой силой. Если Вы накажете их, они, может быть, и подчинятся, но убедятся, что мы жестоки. Я, как принцесса, велю их отпустить. По глазам Горного Барса Иеронима увидела, насколько высоко он в действительности ставит молодую девушку, не разбирающуюся в войне и политике, но вздумавшую проявлять милосердие. Однако оспорить прилюдно приказ принцессы, хоть и произнесенный еще слабым с непривычки голосом, не мог. - Благодарите Ее Императорское Высочество кронпринцессу Иерониму: она заботится и о совести вашей, и о жизни, - усмехнулся он. - Ступайте работать! Но, если попадетесь впредь, будете наказаны по всей строгости. Аризийские рыцари расступились, пропуская горожан, и те спешили уйти, некоторые же просто убегал, бледные, с колотящимся сердцем. Им еще долго слышался за спиной грозный стук копыт. Лишь некоторые задержались, чтобы поблагодарить принцессу, совсем недавно едва не пострадавшую от их рук. Она слабо улыбнулась, чувствуя, что, по крайней мере, для них смогла сделать доброе дело. Вместе с другими рванулся было на свободу и захваченный проповедник, но горцы стерегли крепко. Тогда пленник отчаянно завопил вслед своим бывшим слушателям: - Куда же вы без меня?! Я вам желал добра, для вас старался! Помогите мне! Увы, такова участь борцов за свободу... Власть притесняет их, а народ платит неблагодарностью... На его вопли Адриан повернулся в седле и насмешливо бросил: - Что же Вас смущает? Не Вы ли здесь заверяли всех, что человек стремится выжить любой ценой, и ему не под силу преодолеть страх! А теперь хотите, чтобы Ваши ученики остались и рискнули жизнью ради Вас? Ну нет, тогда Вам не следовало воспитывать из них крыс! Они хорошо запомнили Ваши уроки. Сказав так, Горный Барс проехал вперед своего отряда, сопровождая Иерониму вместе с прикрывавшим ее Рейфордом. - Вы сильно испугали нас, Ваше Высочество. Прошу больше не предпринимать подобных одиноких прогулок, - даже просьба его была высказана непререкаемым тоном, как обязательный к исполнению приказ. На бледных щеках принцессы появился слабый румянец. - Я обещаю, Ваша Светлость, - снова оказавшись обязана жизнью аризийцу, она, тем не менее, теперь еще сильнее боялась его, посмотрев на его обращение с пленником. В ратуше, когда Рейфорд проводил ее в покои, она все-таки поделилась с ним своими мыслями. - Может быть, тот человек и виноват... Я сама, признаюсь, готова была убить его, когда услышала. Но оскорблять и бить безоружного человека, старика - зачем? Это слишком жестоко. Но Рей покачал головой, хоть и не хотел спорить с принцессой. - Вас тревожат злоба и жестокость, потому что Вы слишком хороши для этого мира, и не должны бы вовек сталкиваться с таким. Предоставьте возиться в грязи мужчинам, Ваше Высочество, а сами не беспокойтесь о подобных недостойных личностях. Граф Аризийский продемонстрировал горожанам, что их кумир на самом деле ничтожество. Впредь они подумают, кого слушать. - Но разве он в чем-то убедил их? Просто показал, что он сильнее, - горько проговорила Иеронима, которой с детства претила всякая грубость. Рей взял ее за руку, и принцесса не стала отдергивать ее. - Ваше Высочество, идет война! В такое время простительно действовать другим законам, более жестким. Иногда приходится убеждать силой, а там уж Боги решат, кто прав. Поверьте, не всегда за меч хватаются ради удовольствия от убийства. - И Вы такой же, барон, - с горечью ответила Иеронима. - Значит, если бы Вы правили Лагардом, тоже бросали бы в тюрьму философов, осмелившихся открыто выражать свои взгляды? Он церемонно поклонился. - Нет, Ваше Высочество! Если бы я - да простит мне Отец-Солнце! - правил Лагардом, я приказал бы вешать подобных философов, прежде чем они посеют свою заразу в душах людей. Сейчас Вам жаль его, но Вы же сами негодовали, слушая его поучения, и справедливо. Теории, что он высказывает, не оставляют человеку ни любви, ни дружбы, ни радости - ничего... - Да, - вспомнила и содрогнулась Иеронима. - Одно лишь случайное движение разных веществ в крови... - Даже молодые, веря в это, будут похожи на стариков, заботящихся только о своем здоровье. Мать сможет бросить ребенка, муж - смотреть, как убивают его семью, лишь бы спастись самому - ведь главной ценностью объявлена жизнь! Не важно, какая, ради чего, лишь бы жизнь. Похоть заменит любовь, совместные похождения - дружбу. Я знал нескольких материалистов по службе во Дворце, это было конченные, опустошенные люди... Даже трусость в бою не бесчестна для них, потому что честь тоже ничего не значит. Граф Аризийский прав: эти философы - отравители, и их надо казнить! Всегда светлое, чистое лицо молодого барона при этих словах исказилось яростью, карие глаза зажглись свирепым огнем. Иеронима отшатнулась бы от него, но вовремя вспомнила, что чувствовала сама, услышав откровения проповедника. - Быть может, Вы правы, - проговорила она, садясь в кресло и указывая собеседнику сесть напротив. - Мне трудно смириться, что людей стравливают между собой, как две собачьих своры. - Не мы начали войну, Ваше Высочество, - с достоинством поклонился Рейфорд. - Но неужели нет другого выхода, кроме как тысячам людей сталкиваться и убивать друг друга? Среди виранцев, тоже, наверное, не все злодеи... Почему нельзя проникнуть во дворец Огнеликого Царя и убить только его, может быть, еще его советников, которым нужна эта война? Разве это не справедливее, чем убивать простой народ? Рей грустно улыбнулся. - Если бы это возможно было осуществить, уж наверное, кто-нибудь попробовал бы. Как Вы себе представляете - один человек или несколько пройдут незамеченными через все Виранское царство, в котором жителей куда больше, чем в Лагарде, доберутся до самого дворца Владыки Огненнобородых, и убьют его, да так, что не надо будет ни с кем драться? Вы же принцесса, Вам ли не знать, сколько во дворцах охраны! Никто посторонний не сможет проникнуть и в царский зал. Помимо воинов, там наверняка есть и сильная магическая защита. А уж жертв вроде ни в чем не повинных людей - и наверное, не самых худших, верных и преданных своему царю! - точно будет не избежать в любом случае. Ваше Высочество, не думайте, что во все века люди воевали лишь по глупости и кровожадности. Дорога к тронам правителей все равно лежит через армии подданных, этого не изменить. Еще раз прошу: оставьте войну нам, мужчинам. Вы сегодня убедились, что и вражда может быть святой, а спасение жизни - бесчестьем. Слава всем Богам, у Вас пока еще достаточно рыцарей, готовых действовать! - И первым из них вовеки будете Вы, барон Зорн, - принцесса протянула ему руку, которую бывший гвардеец почтительно поцеловал. - Величайшая честь для меня - служить Вам... эна Иеронима, - на ее имени голос чуть дрогнул. - Сейчас отпустите меня. Вы уже слишком долго разговариваете со мной, это неприлично. И Вам необходимо отдохнуть. Оставшись одна, принцесса Иеронима прилегла на диван и закрыла глаза, но не смогла заснуть. Перед глазами проносились стремительным хороводом события последнего времени, будто сорвавшиеся с цепи. События, в которых она вряд ли могла бы участвовать, не оберегай ее постоянно барон Зорн. Его лицо и высокая, мужественная фигура часто мелькали в круговороте ее мыслей, и при этом на бледных губах девушки появлялась мечтательная улыбка. Сегодня ей впервые пришло в голову, что бывший гвардеец, быть может, любит ее. Прежде у нее не находилось ни времени, ни сил об этом думать, да и внимание мужчин было непривычно Иерониме. Но теперь, сопоставив все, что он для нее совершил, его постоянную беззаветную преданность, и все намеки, обмолвки, пристальные взгляды, которыми он провожал ее, когда думал, что никто его не видит, - все это теперь открывало принцессе его сердце со всей ясностью. И сразу ей сделалось жарко, горячая волна затопила ее сердце. Прежде она была бы обескуражена, да и не поверила бы ни в чьи чувства. Но теперь барон Зорн был ее спасителем, и стал ей ближе всех из тех, кого она видела вокруг себя, хоть и о своих чувствах она не задумывалась до этого дня. Она успела не раз убедиться в его храбрости, уме и рассудительности. Вот и сегодня никто иной, как он, сумел успокоить ее и рассеять сомнения. И люди уважают Рейфорда: городские магистраты, и даже воинственные аризийцы принимают его как равного, спрашивают совета. Если им удастся выиграть войну, разве не было бы справедливо возвысить его до высших степеней в Империи? Ведь собирался же покойный кузен выдать ее замуж за своего фаворита, полное ничтожество в сравнении с бароном Зорном. От таких мечтаний, слишком смелых, чтобы поверить всерьез в их осуществление, Иерониме становилось жарко, она сбрасывала с себя одеяло и лежала, чувствуя, как сильно бьется сердце, порой легонько замирая, будто его трогает пушистая кошачья лапа. Ой, кошачья лапа, лишь бы не пришлось тебе выпустить свирепых когтей и впиться в нежное девичье сердце, точа кровь и слезы!.. И, хоть замыслы, впервые родившиеся в сердце Иеронимы, были безрассудно дерзки, и их осуществление граничило бы с чудом, на губах девушки время от времени появлялась мечтательная улыбка.