Век Новых Героев

На следующий день в осажденном Адлерштайне началось движение. По улицам скакали рыцари в полном боевом облачении, сверкающие латами, маршировали вооруженные горожане. Все, кто способен был носить оружие, стекались к бывшей южной стене, которую отстраивали заново после нашествия огненных червей. Конечно, нынешней стене далеко было до прежней и высотой, и прочностью, ведь построили ее за короткий срок, да и строительство то и дело прерывалось стремительными нападениями виранцев. Но все же и такая временная стена помогала обороне, хоть отчасти. Подлинно исход войны должен был решить боевой дух горожан. У южных ворот за сбором войска наблюдал граф Аризийский, готовясь вести его в бой. В сверкающей сталью броне, в шлеме в виде головы барса, он выстраивал ряды, внимательно осматривал их, проверяя готовность и вооружение каждого воина. Полностью он доверял лишь своим аризийцам, рвавшимся в бой. Им порядком надоело отсиживаться за городскими стенами. Теперь рыцари-горцы горячили застоявшихся коней, твердо готовые сегодняшней битвой решить исход войны или, по меньшей мере, изменить его в свою пользу. Они были воинами до мозга костей, воспитанные в суровых традициях Аризии. Адриан улыбнулся, приветствуя их, и проехал дальше. Не требовалось и воодушевлять аризийцев; он без слов понимал их, а они - его. А вот лагардцы, равнявшие строй позади них, вызывали его опасения. Кроме не очень многочисленного рыцарского отряда, которому все равно не хватало опыта настоящих битв, горожане составляли пешее ополчение, что должно было усилить удар на врага, когда рыцари прорвут оборону. Редко кто из горожан владел мечом, меч - оружие рыцаря, ополченцы же в основном вооружились копьями, пиками, алебардами. Таким оружием было проще научиться владеть, оно не требовало столкновения с врагом вплотную и стоило гораздо дешевле мечей. Броня на ополченцах тоже имелась, хоть и не такая прочная, как у рыцарей, которым предстояло первыми прорубиться сквозь вражеские ряды. По мнению Адриана, горожанам предстояла куда меньшая опасность, чем они мнили сейчас. Однако, когда он медленно проехал вдоль их рядов, многие из ополченцев были бледны и понуро опускали головы, сутулились, опираясь на копья, и смущенно отводили глаза, когда он встречался с ними взглядом. - В чем дело, жители Адлерштайна? - с притворным удивлением проговорил Адриан, обводя войско пристальным взором. - Разве это я по своей прихоти собираюсь вести вас в бой? Нет, это не моя война, и враг пришел не на мою землю. Это ваша родина, столица вашей Империи, почему же вы мнетесь, как стадо баранов, когда враг стоит на пороге? Где ваше мужество, гордые лагардцы? Его насмешливое воодушевление подействовало на многих. Ополченцы вскинули головы и расправили плечи, кое-что даже пристыженно покраснел. Трубач звучно протрубил сигнал боевой готовности, над войском взмыло белоснежное с золотым орлом знамя Лагардской Империи. Только Адриану этого было еще мало. Он заметил среди ополченцев юношу, который никак не мог преодолеть страх, судя по его виду: был бледен как смерть, стучал зубами, и копье в его руке дрожало, как лист на ветру. Горный Барс задержался прямо перед ним. - Ты не готов сражаться? Думаешь, нам лучше сдаться, уступить без боя, лишь бы тебе спасти жизнь? - спросил он вкрадчиво, но с недобрыми огоньками в глазах и хищно раздувающимися ноздрями. Юноша задрожал еще больше и проговорил, запинаясь: - Я не знаю... Меня... учили всю жизнь, что я не должен... То есть, это только в дикие времена люди воевали, а сейчас стали добрее... Как я смогу поднять руку на другого человека? Адриан с досадой ударил Вихря шпорами, и тот завертелся волчком. "Вот они - плоды лагардской цивилизации! Проклятого Лиса нужно было прикончить гораздо раньше, когда он еще не был императорским советником..." Вслух же горячо проговорил, обращаясь к юноше: - Забудь все, чему тебя учили! Сейчас как раз вернулись дикие времена, а люди на самом деле в любое время примерно одинаковы. Ты думаешь, что ты слишком добр, чтобы убить. Но там, на поле боя, ждут враги, явившиеся разорить Лагард, и их, к сожалению, не остановишь добрым словом. И, если ты сейчас станешь корчить из себя добренького, проиграешь войну, а потом будешь стоять и глядеть, как враги перережут горло твоим родителям, разобьют головы братьям, а сестер угонят в виранские гаремы, и по своей доброте не вмешаешься и тут, - провались тогда в преисподнюю такая доброта! Будь проклята доброта, когда она - ничто иное, как трусость и слабость, играющая на руку врагу! Сейчас война, и любой мужчина - воин. Ты имеешь право на все, чтобы победить врага. Ты - зверь, демон, ты можешь грызть горло огненнобородым и пить их кровь, лишь бы они не сделали ни шага за эти стены! Ты можешь все! Он встряхнул юношу, едва не приподнимая его над землей, но обращался, конечно, не только к нему. Голос его гремел над собравшимися отрядами ополченцев, проникая в сердца людей, выросших под защитой Великого Бастарда. Им было от чего растеряться: уж очень не вязалась речь графа Аризийского с привычной им жизнью. Самые смелые из них попытались представить, как совсем скоро, когда откроются ворота, схватятся с врагами, не "корча из себя добреньких", и почти всем сделалось не по себе. Но и выйти из ряда и заявить Горному Барсу: "Я не такой, я неспособен. Я хочу жить здесь и сейчас, до остального мне нет дела", - никто не осмелился. Граф Аризийский еще раз проехал вдоль рядов, обращаясь то к одному выхваченному взглядом ополченцу, то к другому, многих узнавая в лицо, разговаривал с ними как с настоящими воинами, не делая скидки на недостаток опыта. Приехала в сопровождении отряда рыцарей принцесса Иеронима. Она выглядела бледной и усталой, тревожась не меньше ополченцев. Судя по кругам под глазами, которых не могли скрыть все ухищрения камеристок, она провела прошлую ночь без сна. Высокая царственная прическа и шуба из меха белых северных лисиц только подчеркивали ее изможденный вид. Спутники принцессы заняли место в строю рыцарей. Среди них был и барон Зорн, упросивший принцессу отпустить его в бой. И, хоть она тревожилась за своего спасителя и верного защитника, все же не могла помешать выполнять свой рыцарский долг. Сегодня Рей, согласно старинному обычаю, повязал поверх стального нарукавника голубой шелковый шарф, что подарила ему на прощание Иеронима. Многие рыцари шли в бой с подобными знаками благословения, но Рей никому не признавался, в чью честь надел этот шарф. А принцесса, проводив рыцарей взглядом, грустно улыбнулась ополченцам, проехав мимо них на белой, как сахар, кобылице. Время от времени она махала им рукой в знак приветствия. - Только от вас зависит, устоит ли Лагардская Империя, или мы все станем рабами у виранцев. Я надеюсь на вас и верю в вашу доблесть! Пусть будут с вами Боги, мои храбрые рыцари и горожане! И знайте: я останусь здесь, на стене, и буду смотреть на битву. Я никуда не уйду, чем бы все ни закончилось, и встречу вас - или врагов. Таким образом, моя судьба и судьба Империи - все в ваших руках! Иеронима спустилась с лошади и в сопровождении всего нескольких воинов поднялась на стену. Люди провожали глазами ее тонкую серебристую фигурку наверху. Наблюдать оттуда за битвой было ее решением, и никто не мог отговорить принцессу. Наскоро восстановленная южная стена была ниже прежней и вдвое уже той. По верху прежней стены могли бы разъехаться две повозки, этой было далеко до такой масссивности. Зато наверху стали самые меткие лучники, на случай, если враги прорвутся к стене, а у ворот оставался сильный сторожевой отряд. Но, конечно, все молились, чтобы до них дело не дошло, и врага удалось бы разбить в чистом поле. Медленно отворились створы ворот, сделанные из заговоренного самыми сильными заклинаниями железа. Трубач вновь трижды протрубил сигнал, теперь уже другой, бросая вызов врагу. Полуденное солнце почти растопило выпавший накануне снег и осветило два войска, сходящихся к бою. Принцессе Иерониме показалось со стены, что там, внизу, сближаются, упрямо склонив головы, два быка, а передовые отряды - аризийцы у своих, гебирская конница у других, - составляют бычьи лбы. Союзники Огненного Царства действительно встали "на челе войска", по старинному лагардскому выражению. Гидарн намекнул на совете, что лишь им, великим наездникам, под силу разбить рыцарскую конницу, а Карранх иль-Зафар ему не возражал. Не из тщеславия, отнюдь. Если он одержит победу, это упрочит его притязания на земли Империи. А кроме того, ведь он обещал графу Аризийскому встретиться в новом бою, и не мог его разочаровать. Было, правда, и другое обещание - данное им Заре, что ждала его сейчас в лагере. Но сейчас он отвлекся от нее, оставил позади, как подобало воину перед битвой. Позади яростно взревели трубы, принимая вызов. Виранцы, похоже, стремились оглушить противника и внушить ему ужас еще до начала сражения. Тут же зловеще зарокотали большие барабаны, будто возвещая каждому его судьбу. И в такт барабанному бою по замерзшей земле прогрохотали тысячи тысяч копыт разом - бросились друг на друга два конных войска. Столкнулись, подобные двум неистовым морским валам, ударились, с размаху сшиблись намертво, гремя железом оружия и доспехов, утопили ярость первого натиска в своей и вражеской крови. Врезавшись в строй врага, Рейфорд Зорн едва не опрокинул конем одного из гебиров, и тот лишь чудом успел увернуться, развернув лошадь на задних ногах. В следующий миг изогнутое лезвие гебирской сабли уже нависло над головой барона, и тот едва успел прикрыться щитом, и сам ударил мечом. Меч ему достался от деда, тот самый, с которым барон Пауль Зорн некогда отражал под началом Максимилиана Унт-Маннелига другое нашествие виранцев. Много лет меч не знал настоящей работы, но теперь вот словно ожил, рассекая воздух, а за ним - и плечо воина-кочевника у самой шеи. Удар был так силен, что у Рейфорда едва не вывихнуло руку, но тренированные мышцы выдержали. Он пришпорил золотисто-гнедого Ястреба, и тот перенес его вперед, туда, где уже рубились, тесня кочевников, лагардские и аризийские рыцари. Немедля вмешался в новую стычку, краем глаза успев еще заметить, что и повсюду на поле боя кипит множество поединков. Здесь гебир, ловко уйдя из-под удара, опрокидывал тяжело вооруженного рыцаря и топтал конем. Там лагардец, только что одолевший противника, гордо вздымал свой меч, собираясь сделать круг почета, как на турнире, и был атакован сразу двумя врагами, и ему приходил на помощь аризийский рыцарь. Рубясь со своим противником, Рей успел заметить, что на левой руке, которой он поднимал щит, все еще развевается шарф принцессы Иеронимы, и это сразу придало ему сил. Он обрушил меч на легкий шлем противника, и повернулся к новому всаднику, на мгновение успев подивиться, что пока даже не ранен. А принцесса Иеронима с волнением глядела со стены, ища там своего защитника. Раз или два ей казалось, что там мелькает ее шарф на светлой стали доспехов. Но он тут же ускользал, пропадал среди кровавой круговерти, и девушка бледнела еще сильнее. "Отец-Солнце, помоги ему... помоги им всем!" - шептала она одними губами, чтобы не услышал никто из городских магистратов и дам, составлявших ее свиту и вместе с ней наблюдавших сейчас битву. Трудно сказать, почувствовал ли Рейфорд тревогу своей принцессы, но воспоминание о ней вдохновило молодого рыцаря, и он быстро прикончил третьего противника и огляделся по сторонам, выбирая нового. Битва, требующая крайнего напряжения всех сил, физических и душевных, пробуждала азарт, горячила кровь. Ускользнуть от удара самому и уберечь коня, отбить летящую тебе навстречу саблю, вовремя вскинуть тяжелый щит, ударить самому, снова и снова, если противник силен и ловок, и победить его не так-то просто. И все это происходило за доли мгновения, когда, казалось, не было времени ни понять, что происходит, ни принять решение, как защищаться, - но он как-то успевал, и тут уже не оставалось времени ни на страх, ни на сомнения. Пока голубой шарф развевается поверх стального нарукавника, пока конь скачет под ним, а дедовский меч поет погребальную песнь по врагам, - он будет биться, насколько хватит сил. "Я обещаю, моя принцесса: мы отстоим Адлерштайн, и ты будешь царствовать в Лагардской Империи, во что бы то ни было!.." Стремительного прорыва аризийской конницы не получилось: встречный удар гебиров был силен, и две железных лавины сцепились в дикой свалке. Ржали от ярости и от боли озверевшие рыцарские кони; они топтали погибших, и их копыта были в крови. С грохотом чудовищной грозы, не смолкая, сталкивались мечи, звенели пробитые латы, гулко, как виранские барабаны, отзывались на удар шлемы рыцарей. Время от времени над битвой взлетал чей-то боевой клич, и тут же стихал, поглощенный бурей мечей. Стоны раненых угасали, не слышные никому. Кровь текла ручьем и, уже не впитываясь в мерзлую землю, смешивались с растаявшим снегом и стекала вниз, к Илиаре. Тем временем военачальник Гидарн, наблюдавший за сражением с холма, убедился, что первое наступление гебиров успешно, и двинул вперед другие вассальные племена. Прискакали на мохнатых лошадках мархи, натягивая луки, бросились врассыпную икрамы, с метательными копьями, отравленными змеиным ядом, прошагали молчаливые сумрачные сайи с дубинками, окованными железом. Вассальные отряды разделились надвое и атаковали лагардцев сразу с обоих флангов. Завязшие в кровавой сумятице рыцари вынуждены были обороняться еще и от нового противника. ...Ударив мечом и бросив под копыта Вихрю очередного воина-гебира с окрашенным синим конским хвостом на шлеме, граф Аризийский приподнялся на стременах, отыскивая взглядом их вождя. Он не забыл этого варвара, оказавшегося равным ему в бою. Сейчас было самое подходящее время, чтобы им продолжить поединок. Наконец, разглядел высокого всадника в памятных ему доспехах там, где яростнее всего кипела битва. Многим рыцарям, похоже, хотелось победить Льва Победы, и они окружили его, как псы - матерого волка, но не могли нанести решающего удара. Пользуясь большей подвижностью в сравнении с облаченными в тяжелые доспехи рыцарями, Карранх иль-Зафар вертелся волчком, рубил саблей наседающих "охотников" и топтал конем, который тоже сильно помогал хозяину, лягая и кусая врагов и их лошадей. Выругавшись, граф Аризийский тоже бросился к вождю гебиров. Ему совсем не хотелось, чтобы у него отняли достойного противника, сильнейшего, с каким доводилось сталкиваться. Но в это время сзади послышался новый боевой клич, пронзительный и заунывный, как звериный вой, а вместе с ним целая туча стрел обрушилась на аризийцев. Адриан едва успел закрыться щитом, и тот сразу потяжелел от впившихся в него стрел. Вокруг него упали несколько рыцарей, и на них сразу накинулись варвары, заросшие бородами, в кожаных доспехах и стеганых халатах мышиного цвета. Как ни прочны были доспехи рыцарей, все же из тучи выпущенных стрел и копий какое-нибудь да находило уязвимое место. Мимо графа конь пронес Сильвия, его оруженосца. В его шлеме торчала стрела, а сам юноша ошалело мотал головой, оглушенный ударом, лишь чудом не пронзившим ему голову. Адриан перехватил его коня за повод, иначе тот унес бы всадника куда глаза глядят. В следующий миг рядом с графом покачнулся в седле еще один рыцарь. Ему в горло вонзилась стрела с черным оперением. - Винсент! - крикнул граф, узнав падающего. Винсент Коррино был одним из ближайших ему людей, происходил из рода, испокон веков связанного с родом Вальтари. Развернув коня, Адриан стремительным прыжком перенесся в гущу лучников, уходя из-под обстрела и вынуждая тех хвататься за копья и мечи. Но тут же надвинулись новые разноплеменные отряды, и Горному Барсу пришлось на время забыть и о вожде гебиров, и о мести. Врезавшись в строй пеших варваров, он ожидал рассеять их быстро, но многочисленная орда и не думала отступать. Они лишь уступали дорогу, когда аризийские всадники скакали сквозь их ряды, а потом соединялись вновь и метали копья. И Адриану приходилось прилагать все силы и все внимание, сосредоточившись на бое. Позади него оставались бьющиеся в агонии тела, но он не оборачивался взглянуть на них. Тут как раз чья-то шипастая дубинка огрела Вихря по морде, там, где заканчивались стальные пластины конского наголовника. Только этого и не хватало коню и всаднику, чтобы окончательно придти в бешенство. Точно смерч, промчался по полю боя граф Аризийский, за которым едва успевали его рыцари. Первые ряды виранских вассалов были буквально втоптаны в грязь. Под слоем мертвых и умирающих тел было уже не разглядеть земли; люди и лошади ступали по трупам, не разбирая своих и чужих. Именно в это время принцесса Иеронима, неотрывно наблюдавшая со стены за сражением, совсем растерялась, не понимая, что происходит. Давно смешался строй, все перемешались, а пыль и кровь, покрывающая доспехи, всех сделали одинаковыми. Издалека трудно было разглядеть гербы и девизы на щитах рыцарей, да и многие щиты были давно разбиты в щепки, и их владельцы прикрывались первыми попавшимися или вовсе обходились без них. И принцесса не могла понять, кто побеждает. - Где же наши? - зазвенел ее голос, ставший вдруг неестественно высоким. - Где ополчение? Неужели они трусят? - Я не стану их осуждать, если и так, - проговорил важный седобородый господин, один из городских магистратов, трогая золотую цепь у себя на шее. - Битва - жуткое зрелище, даже если наблюдать за ней со стороны. Кровь, грязь, страшные раны... Отец-Солнце, я не представляю, как человек может выдержать все это и остаться в своем уме!.. Но Иеронима, напряженно всматривающаяся вниз, вцепившись побелевшими пальцами в холодный шероховатый камень поднимавшегося рядом зубца, тихо воскликнула: - Ах нет, нет, вот они уже пришли в себя, выступили навстречу! Слава тебе, Отец-Солнце, благодарю вас, Принц Звезд и Мать-Земля... Они идут! И наше знамя еще развевается над полем боя, взгляните!.. Действительно, налетевший порыв ветра развернул лагардское знамя, среди кровавой круговерти оставшееся незапятнанно чистым в руках знаменосца. Ярким солнечным золотом сверкнул лагардский орел, как раз в ту минуту, когда лагардское ополчение, ожидавшее своей очереди под стенами, позади рыцарей, двинулось вперед. Командовавший ополчением Франц Гринт, бывший старшина цеха ткачей, опытный и рассудительный сорокалетний мужчина, недаром пользовался уважением не только городского совета, но в последнее время также принцессы Иеронимы и графа Аризийского. Когда в Адлерштайне объявили обучение военному делу, Гринт хорошо показал себя на тренировках, к тому же собрал в своем цехе целый отряд и вооружил его за свой счет. И теперь он верно выбрал момент, когда ополченцы действительно будут полезны на поле боя, не путаясь под ногами у рыцарей. Велел трубачу протрубить сигнал к атаке, и поднял алебарду, целя в брюхо мышастой лошади, несущей первого из воинов, что повернулись навстречу ополченцам... Большинство жителей Адлерштайна в этот день впервые вышли навстречу наступающему врагу. Люди, выросшие в убеждении, что война - не их, горожан, дело, да и не случится на их веку никакой войны, теперь готовились защищать свою жизнь и свой город. Ворота Адлерштайна были заперты у них за спиной. Отступать было некуда: прямо на них мчались всадники в высоких шапках и шубах из овчин, шагали пешие, крутя над головами увесистые дубинки. И лагардцы, только что чувствовавшие абсолютно лишними копья и пики в своих руках, вскидывали их, как учили их много раз на тренировках, закрывались щитами, скорее с отчаяния, чем осознанно, - и вдруг с удивлением обнаруживали, что враг лежит перед ними мертвый. Впрочем, у ополченцев не было времени ни радоваться, ни ужасаться одержанной победе. Навстречу уже накатывались новые враги, норовя смять городское войско. И адлерштайнцы, осознавая, что никто больше не придет им на помощь, вступали в битву, пьянея от собственной дерзости. Пролитая кровь действовала на них сильнее, чем на опытных воинов; многие из горожан так уверены были, что погибнут, едва столкнувшись с врагом, что первая же удача казалась им подвигом. И многие горожане погибли в эти минуты, забыв по недостатку выдержки, чему их учили. Но в уцелевших постепенно прорастала воля к победе. Теперь, когда опасение за свою жизнь отступило в глухие тайники души, люди начинали понимать, о чем говорил граф Аризийский. Когда навстречу мчится враг, занося оружие над головой, человеку некогда думать, имеет ли он право убить его и не должен ли сам подставить грудь; тут вступают в действие иные чувства, куда древнее человеческой цивилизации. В бою все оказывалось гораздо проще: убивай или будешь убит... а, если уж, отвлекшись от заботы о собственной жизни, как о величайшей ценности, вспомнишь о тех, кто остался за стенами, станешь и впрямь готов на все, чтобы убит был все-таки враг. Не ожидая от себя, ополченцы совершили на этом поле боя гораздо больше, чем могли когда-нибудь представить в самых смелых мечтах. - Держать строй! Не рассыпаться! - крикнул своим воинам Франц Гринт, ловко орудуя своей алебардой. - Поднять копья! Бей сильней, олух! Бей первым, здесь не турнир! - распоряжались младшие командиры, как на тренировке. Среди ополченцев был и Альберт Верген, молодой барон с обожженным лицом. Он сам попросил поставить его к горожанам, так как, хоть и был дворянином, рыцарского звания не носил, да и не стремился к нему в прежней жизни, а теперь оно и подавно сделалось ему безразлично. Барон неплохо владел алебардой, и, в отличие от многих, не испытывал и тени сомнений, когда рубил и колол врагов, пытавшихся их окружить. Страха тоже не испытывал: сражение не могло его испугать после нашествия огненных червей, а раны и смерть не могли оказаться страшнее того, что довелось пережить тогда. Быть может, эта битва поможет ему хоть отчасти искупить свое безумное, разгульное, бесцельное прошлое? Быть может, и Лилия сможет тогда уважать его, а не только жалеть, как несчастного калеку? Обуреваемый такими мыслями, Альберт дрался, как бешеный, но оставался невредим, хотя многие из сражавшихся рядом ополченцев умылись кровью. Он нарочно открыл забрало шлема, и при виде его жуткого обожженного лица иные из врагов отступали в ужасе. А с холма, откуда наблюдал за сражением полководец Гидарн, прекрасно была видна кровавая карусель. Виранский главнокомандующий со своими помощниками точно знали, когда следует переломить ход битвы. Как раз в то время, кода враг пустит в ход все резервы, и они с войском союзников основательно ослабят друг друга, воинство Огнеликого Царя, свежее, нетронутое, наконец, вступит в бой, и разом выиграет все: победу, славу и богатую добычу. На то виранцы и великий народ, несущий отблеск Священного Огня, чтобы каждая их жизнь была ценнее целого бурдюка крови лагардцев или вассального сброда! Гидарн довольно усмехнулся в роскошную красную бороду. Когда он вернется с победой, да еще выигранной малой кровью, будет самым прославленны, могущественным и богатым вельможей Вираны, не говоря уж об еще одном преимуществе, которым тоже может гордиться по возвращении домой... Обернувшись ко второму военачальнику, Вардану, Гидарн произнес, взмахнув золотым жезлом с рубиновой звездой: - Поведешь конницу. Сейчас самое время смять аризийцев. А вы, - он обратился к другим командирам, - займетесь этой пешей швалью. Вперед, воины! Во имя Священного Огня! Сегодня мы будем ужинать в покоренном Адлерштайне. Отборные виранские войска, уже давно выстроившиеся в ожидании своей очереди, охотно двинулись вперед: им надоело бездеятельное ожидание. Словно ветер, промчалась конница, в которой у виранцев служили только воины знатного рода. Одно удовольствие было глядеть на гордых сыновей вельмож: в прочных и красиво сделанных доспехах, не таких тяжелых, как у лагардцев, но все же мощных и способных сдержать любой удар. Наплечники их лат украшены были львиными мордами, грудь поверх кирасы обтянута пятнистой шкурой леопарда, на шлемах красуются красные гривы, а за плечами у каждого развевался алый плащ со знаками огня. Великолепное зрелище представляли виранские всадники, каждая сотня у которых ездила на лошадях одной масти: рыжей, гнедой, саврасой, и так далее. Но и пеший строй был хорош: крепкие воины в полном облачении, уверенно ступавшие мускулистыми ногами по земле, которую уже считали своей, в совершенстве владевшие копьем и коротким мечом. По мнению Гидарна, этого было вполне достаточно, чтобы подавить остатки сопротивляющегося лагардского войска, и - открыть путь к победе! После взятия Адлерштайна достаточно будет оповестить северные провинции, куда не дошли его войска, о произошедшем, и вряд ли кто-то пожелает поддерживать свергнутую династию. А на городской стене принцесса Иеронима закрыла лицо руками, увидев виранскую армию, ударившую в тыл ее измученным сражением войскам.