Век Новых Героев

Уже некоторое время Карранх с Зарой прожили в городской ратуше Адлерштайна, не то в плену, не то в гостях - сложно было определить это положение. С одной стороны, с ними обращались исключительно вежливо, все, от стоявших у дверей охранников, до принцессы Иеронимы. Наследница престола прекрасно знала баронессу Галларт и теперь встретила ее, как подругу. С вождем гебиров, судя по всему, собирались договориться, пользуясь временным выходом из войны его соплеменников. За это время гебирские послы трижды бывали в Адлерштайне, и Лев Победы убедился лично в верности своих воинов, что греет душу любому вождю. Но с лагардцами он вел себя сдержанно, ничего не обещая и не спеша с принятием решения. Адлерштайн, даже тронутый разрушением, показался ему красивым городом, а кронпринцесса и ее советники, возглавившие сопротивление в осажденной столице, вызывали уважение. Судя по тому, что он слышал о Лагардской Империи прежде, они с виранцами своим нападением оказали ей большую услугу, хоть и оплаченную дорогой ценой. Но Карранх иль-Зафар не спешил доверять им, пока не убедится, что лагардцы могут быть для его племени союзниками лучше виранцев. Кроме того, для осторожности Карранха была и еще одна причина. Единственным человеком в стане врагов, которого он по-настоящему хотел бы узнать лучше, был граф Аризийский, но сам он, похоже, не горел желанием общаться со своим пленником. После того как Лев Победы заменил его, тяжело раненого, на поле боя, Адриан Вальтари поблагодарил гебира, но больше не приглашал к себе. А когда его рана зажила, оставив на лице косой шрам такой же, как у самого Карранха, выздоровевший граф принялся наводить порядок в войске и в городе. Все это было отлично понятно вождю гебиров; услышав о том или ином распоряжении Горного Барса, он думал, что на его месте поступил бы точно так же. Но все же ему было жаль, что между ними остается недоговоренность. Наверное, это давал о себе знать Долг Жизни. Стоило ночью закрыть глаза, как ему снова снилась битва, в которой граф Аризийский, раненый и окровавленный, падал с коня, а иногда вместо него Карранх видел себя, и окончательно переставал понимать, кто из них кто. Тогда встревоженная Зара будила его, и все обрывалось... до следующей ночи. Что чувствует граф Аризийский, для Карранха оставалось тайной, но он подозревал, что тот избегает его как раз потому что не разобрался еще в своем отношении к фамильному врагу, которому спас жизнь. Но в один прекрасный день, когда Карранх с Зарой, поужинав, сидели у камина, Адриан постучал в дверь с такой силой, что, казалось, его удерживает от желания немедленно выбить ее, не дожидаясь, пока откроют, разве что вынужденная вежливость. Когда дверь открылась, он не вошел в комнату, а ворвался, прошел мимо оторопевших Карранха и Зары, как слепой, чуть не опрокинув стол и не отвечая на расспросы. Распахнул окно и замер так, склонив голову и ссутулившись. Вождь гебиров и его жена настороженно переглядывались, не произнося ни слова. Им было ясно, что случилось нечто важное, иначе бы их поздний гость не был в таком смятении. Язык не поворачивался даже спросить, в чем дело. Наконец, Адриан сам обернулся к ним, тяжело вздохнув и выпрямившись с трудом, будто на плечи ему давила невидимая тяжесть. Лицо его, перечерченное багровым шрамом, было бледно, как мел, брови грозно сошлись одной линией. Увидев его, Карранх поспешно шагнул вперед, отстраняя прочь Зару. - Ваши виранцы убили мою семью зловредной магией. Наслали на Аризию ядовитый Черный Туман, задушивший все живое, - проскрежетал он сквозь зубы нечеловеческим голосом - словно ржавый меч пытались заточить о такую же ржавую пилу. Лев Победы замер, не веря своим ушам. Ему не хотелось думать, что союзники его племени могли совершить такое, и он бы не поверил вовсе. Но память услужливо напомнила Верховного Мага Бардии на давнем военном совете и усмешку Гидарна при виде разрушений, устроенных в Адлерштайне огненными червями... - Откуда Вы узнали? Не может ли быть ошибки? - спросил он с отчаянной надеждой. - Ошибки? Чего бы я не отдал, чтобы произошла ошибка, и они могли спастись! - в тон ему отозвался Адриан. - Но, увы, точнее не бывает. Приехал умирающий рыцарь, посланный моей женой. Он тоже вдохнул туман, и умер, едва успел мне все рассказать. А им некуда было бежать, они все остались там! И он видел виранцев в предгорьях. Они отомстили мне. Ваши любезные союзники... Карранх иль-Зафар выпрямился перед омраченным гневом и скорбью аризийцем и произнес негромко, но четко, выговаривая каждое слово раздельно: - Ваша Светлость, я понимаю Ваши чувства, - перед глазами прошла Афза, со счастливой улыбкой сообщившая, что ждет ребенка, и Тесса, зовущая его братом. - Но они не дают права обвинять меня. Клянусь Четырьмя Началами Сущего, что при мне никогда не обсуждалось подобных замыслов. Если бы я узнал о них, помешал бы их выполнить, даже будучи союзником виранцев. Теперь же я нахожусь в плену, и не мог бы ничего сделать, даже если бы захотел. - Только бесчестные выродки сводят счеты с женщинами и детьми, когда мужчин нет дома, - не то простонал, не то прорычал Адриан. - Полностью согласна, - Зара, слышавшая весь разговор, дрожащими руками налила вина в серебряный кубок, протянула гостю, едва не расплескав. - Выпейте это, Ваша Светлость. В разумных пределах вино смягчает боль и приносит утешение... Адриан послушно осушил кубок и тут же отшвырнул, не глядя, в сторону. - В разумных пределах? Вы думаете, я соглашусь напиться здесь, с вами, и успокоюсь, забыв обо всем? Нет, я сейчас же еду в Аризию, и Вы, - он остановил пылающий взгляд на своем пленнике, - поедете со мной. К удивлению Зары, ее муж не возражал. Было ли это связано с Долгом Жизни, или с чем-то еще, но он, видимо, решил, что граф Аризийский вправе этого от него требовать. - Я не меньше Вас стремлюсь, чтобы были наказаны те, кто совершил это, - заверил он и тут же обернулся к Заре: - Не бойся, я скоро вернусь. - Я не боюсь! Я знаю, что Лев Победы справится всегда, - проговорила Зара, на мгновение обняв мужа. - Едем сейчас же! - как кнутом, рассек их последнее прощание голос графа Аризийского - словно рычание настоящего барса. И вот, кони качали в седле всадников, неся сквозь заснеженную степь, где лишь местами виднелись нагретые солнцем проталины, предвещающие будущую весну. Местность постепенно повышалась, на горизонте замаячили пока еще далекие горные вершины. Граф Аризийский взял с собой всего сотню рыцарей, не желая слишком оголять оборону Адлерштайна. Большинство из них были хмуры и неразговорчивы: почти у всех в Аризии остались родные, разделившие ту же страшную судьбу. Но ведь нельзя печалиться постоянно, и воины, особенно на привале, старались подбодрить себя и друг друга. Рассказывали разные истории, из собственной жизни или старинные легенды; боролись и тренировались биться на мечах, собирая вокруг зрителей. Присутствие в отряде чужеземца, никого, казалось, не задевало, бывшему пленнику даже вернули его саблю под клятву, что он до окончания похода не повернет ее против них. Видимо, аризийцы во всем доверяли решению своего вождя, раз уж тот взял гебира с собой и обращался почти по-дружески. Впрочем, во время пути Адриан заметно отдалился от Карранха, как и от своих воинов. Он целыми днями ехал далеко впереди, ни с кем не разговаривая, во время привала ел, не чувствуя вкуса и спал, потому что так было нужно, чтобы наутро с новыми силами двинуться вперед. Но иногда, видимо, если одиночество становилось совсем уж невыносимым, он прислушивался к разговорам спутников и сам время от времени обращался к ним. Карранх заметил, что это стало случаться чаще, по мере приближения остроконечных пиков синих гор. Так, однажды, Адриан, придержав коня, позволил гебиру поравняться с собой и спросил совершенно неожиданно для собеседника: - Что за историю у вас рассказывают о Долге Жизни? Вы упоминали ее, когда объясняли, что это такое. Расскажите ее теперь! - История о Баккаре и Керве? У нас ее поют всюду, даже в самых отдаленных кочевьях, и почти одинаково, что говорит о том, что это подлинные события, - проговорил Карранх. - В дни прадедов наших прадедов род Коршуна враждовал с родом Змеи. А в роду Коршуна был воин по имени Баккар, и он как-то уехал один на охоту в плавни возле реки. Там услышал человеческий крик и поспешил на помощь. И как раз вовремя: большой клыкастый вепрь уже распорол живот лошади и собирался добраться до всадника, придавленного и оглушенного падением. Баккар убил вепря копьем, помог неизвестному охотнику встать на ноги и умыться. И лишь тогда разглядел на его одежде знаки рода Змеи. Тайком проникший на чужие земли вражеский воин мог явиться лишь как шпион, и Баккар имел право убить его, но он сказал: "Уезжай, пока другие не нашли тебя, а я отдам тебе коня". И спасенный им понял, что его теперь соединяет со спасителем Долг Жизни, и он произнес: "Я - Керв из рода Змеи, и могу пока что отблагодарить тебя лишь советом. Держись подальше от нашего стойбища, не то я не смогу спасти тебя взамен". Но когда, спустя год, род Коршуна напал на стойбище Змеи, пошел со всеми и Баккар. Набег был неудачным, многих Коршунов убили, некоторых взяли в плен, среди них и Баккара. Змеи были в такой ярости, что решили немедленно жестоко казнить пленников. Керв узнал своего спасителя и просил пощадить его, умолял, рассказав сородичам, что обязан ему жизнью. Но глава рода, потерявший двух сыновей в том бою, был непреклонен. Пленников заживо облили смолой и подожгли. И, пока огонь горел, Керв катался по земле, кричал и выл, как будто сам горел вместе со своим спасителем. Так и было, потому что Долг продолжал действовать, связывая их воедино, и Керв разделял все, что чувствовал Баккар перед смертью. От страшного потрясения он сошел с ума и навсегда покинул свой род. Он еще долго скитался безумным по всем кочевьям гебиров и пел эту грустную песню, о событиях которой я рассказываю сейчас. Потому-то у нас ее знает каждый. Адриан Вальтари немного помолчал, осмысливая услышанное. Сейчас мрачная легенда пришлась ему в самый раз. - Что же, эта история учит отдавать Долг Жизни любой ценой? - и, немного погодя, уточнил: - Или она учит не спасать кого попало? Карранх по обыкновению пожал плечами. - Я тоже думал об этом. И тому, и другому, наверное. По крайней мере, я рад, что Вы не знали о Долге Жизни, когда не дали добить меня. Горный Барс отвернулся и стал глядеть вперед, где в багровеющем вечернем небе вырисовывались заснеженные пики Аризийских гор. А горы, между тем, действительно заслуживали, чтобы ими любовались. Гораздо выше тех, в которых обитали икрамы и мархи, данники виранцев; к самому небу поднимались их остроконечные вершины. Солнце садилось как раз позади горы, которую аризийцы называли Последней Надеждой, потому что именно сюда когда-то поднялись их предки, гонимые пророчеством и ордами тхоров. Кроваво-красный свет задержался на снежной вершине, залил огненным заревом весь склон горы, бросил свои отблески и на скалы вокруг. Наблюдавшие за закатом аризийцы называли, как старых друзей, и остальные горы: - Медвежья Голова, Колесница, Утес Белой Лошади, Коготь Орла... - с каждым названием у горцев была связана своя история, некоторые из которых гебир успел услышать в дороге. Хотя горы казались близкими, на самом деле до них оставалось еще порядочное расстояние, и лишь глаз кочевника, привыкшего к бескрайним степным просторам, мог ошибиться, уткнувшись в заоблачную преграду. Прошло еще много дней, прежде чем они подъехали к предгорьям, поросшим густым сосновым лесом, удивительно зеленым сейчас, среди черных скал и белого снега. Такими живыми казались эти сосны посреди суровых гор, куда весна отнюдь не торопилась, что хотелось погладить их жесткие иголки, как щетинистую холку зверя. Одна из сосен особенно привлекла внимание Карранха. Выросшая в стороне от других, на уступе скалы, высокая, стройная и прямая, хоть толщина ствола, покрытого медного цвета корой, похожей на плетеную кольчугу, и указывала на изрядный возраст дерева. Граф Аризийский спешился и подошел к ней с непокрытой головой, положил камешек к куче других, лежавших уже у подножия ствола. Затем порезал себе кинжалом руку и отер кровь о кору дерева. Постоял так несколько минут, как будто безмолвно советуясь о чем-то с деревом. Его спутники все это время почтительно молчали, и Карранх последовал их примеру, склонив голову. Но все же, видимо, любопытство читалось на его лице, потому что Адриан, встретившись с ним взглядом, кивнул в сторону могучей сосны: - Это Урсула, - словно это имя могло все объяснить чужеземцу. - Урсула? - переспросил Лев Победы. - Она была сестрой Франциска Вальтари, одного из моих предков, девой-воительницей, могучей, как мужчина. В то время равнинные люди и с запада, и с востока как раз пытались захватить Аризию, и Урсула стояла у них на пути. Вот здесь, на этой скале, был ее дозорный пост, и враги, видя ее здесь, в кольчуге и с копьем, сразу видели, что им не пройти незамеченными. Боялись ее больше, чем брата. В конце концов, сам Отец-Солнце, восхитившись мужеством Урсулы, предложил ей награду, пообещав исполнить любое ее желание. Она же попросила: "Позволь мне вечно защищать Аризию на моей дозорной скале". И вот, она стоит здесь до сих пор, став могучей сосной, - Адриан поспешно отвернулся, добавил дрогнувшим голосом: - Но против колдовства она ничего не могла сделать. Он поехал прочь, не оглядываясь более. А Карранх, повинуясь внезапному порыву, тоже поднял белый камешек и положил на пирамиду, сложенную у корней сосны. В тот же день в предгорьях Аризии Лев Победы увидел издали нечто еще более необычное. Даже на большом расстоянии это зрелище прочно врезалось в память. Там, где две высоких скалы расступались, между ними тянулась, уходя вглубь скального массива, длинная узкая долина, словно шрам на теле гор. От нависающих с обеих сторон черно-серых скал в долине постоянно было темно, и узкая полоска неба над ней не могла пролить достаточно света. Сколько можно было разглядеть, в темной долине ничего не росло: ни травинки, ни даже высохшего кустика. Снег тоже не лежал, и Карранх усомнился, мог ли над зловещей долиной когда-нибудь идти дождь. Один лишь сухой мертвый черный камень. Казалось, это был другой мир, где все живое давно вымерло или никогда не рождалось. Аризийцы поспешили скорее миновать мертвую долину, в чем Карранх был вполне солидарен с ними. Остановили коней, лишь когда жуткое место осталось далеко позади, да еще за гребнем Медвежьей Головы. Тогда же, согреваясь у жарко пылавшего костра, гебир решился спросить: - Что там за место? Я не сунулся бы туда, даже спасаясь от дракона. - Там живет демон, - хмуро произнес старый рыцарь, один из приближенных к вождю людей. - Во времена после Великого Наводнения, когда Отец-Солнце вновь расселил людей по земле, он изгнал или заточил демонов, что было возомнили себя хозяевами земли. Но сильнейший из демонов, Хронос, дерзко заявил: "Ты не можешь удалить меня, ведь я - воплощенный тлен и смерть, безудержный ход времени, на который обречен земной мир". И Отец-Солнце признал его правоту, поскольку сам создал мир смертным, но он поставил Хроносу условие: "Рано или поздно всё - и жизнь, и материя, достанется тебе. Но ты будешь жить в удаленном месте и не сможешь его покинуть по своей воле, только если тебя позовет кто-то из его жителей, ибо они, а не ты, остаются наместниками Богов на земле. И даже тогда ты имеешь право взять преждевременно лишь те жизни, что были тебе обещаны, никого больше". И вот, с тех самых пор Хронос живет там, в Мертвой Долине. Все живое избегает его; по преданию, один взгляд Хроноса способен источить в песок гору. Хоть он и неотъемлемая часть этого мира, но никому не хочется думать о том, что время делает с нами... Повисло мрачное молчание. Только трещало пламя костра, бросая отблески на смуглые сумрачные лица собравшихся вокруг. Наконец, граф Аризийский глухо проговорил, едва разжимая плотно сомкнутые губы: - Если правду рассказал нам Родриго, то и у нас сейчас все так же мертво, как в логове демона. Больше в тот вечер не произносилось ни слова. Каждый, должно быть, про себя молился Богам и надеялся, что произошла ошибка, что их-то родные могли каким-то образом выжить. А Лев Победы мысленно удивился совпадению: аризийцам приписывали происхождение от демонов - и рядом с ними в самом деле обитал демон. Такое соседство должно было, надо думать, сказываться на характере и обычаях горцев. Хоть и не только это, само собой. В своих горах, где посторонний не нашел бы ничего, кроме нагромождения скал и камней, у них с каждым камешком была связана своя легенда, веселая, трагическая или загадочная, и все имело свое имя и свое значение. Правда, у гебиров тоже было много песен и легенд, в которых хранилась память поколений, но для них них редко имело значение определенное место: кочевники легко покидали свои стоянки, переселяясь с места на место. Аризийцы же будто вросли в свои горы, и лишь теперь, в их родном краю, Карранх узнавал их по-настоящему. Странным образом, ему порой казалось, что он когда-то уже бывал в Аризийских горах, хоть совершенно точно знал, что этого не могло быть. Никто из гебиров в здравом уме не приблизился бы к владениям своих злейших врагов, да и он не забыл бы, побывав здесь хоть раз. И все же ему казался знакомым вкус зимнего воздуха в горах, пахнущий свежестью и снегом, мокрой землей и смолой от сосновых лесов. Как будто он уже вдыхал его когда-то раньше, может быть, в другой жизни. Сама мысль об этом была настолько странной и нелепой, что Карранх и себе-то не решался признаться в подобных диких ощущениях, не то что высказывать их вслух аризийцам, и оттого больше молчал. Но, осторожно правя Кабиром, не привыкшим, в отличие от аризийских лошадей, к горным дорогам, порой развлекался про себя или скорее устраивал испытание: загадывал, что за очередным поворотом окажется белый камень, похожий на спящего быка, или дуб с вершиной, расщепленной молнией. И точно - камень и дуб были на месте, точно такие, как он представлял. В конце концов, Карранх, устав поражаться своим молчаливым открытиям, решил, что это побочное действие Долга Жизни. Он, правда, никогда не слышал, чтобы спасенному передавалась память спасителя, но и не интересовался, как действует Долг. Во всяком случае, своими догадками, опять-таки, ни с кем не делился. Тем временем дорога все круче поднималась в гору. Вначале пологие склоны становились все более обрывистыми. Тут-то путникам и стали попадаться первые признаки случившегося бедствия. Снег был повсюду припорошен черной пылью, как будто по нему разбросали пепел и угли от исполинского костра. Деревья тоже были запорошены, и по их мертвым черным веткам, поднятым к небу, трудно было сказать, смогут ли они проснуться, когда придет весна. На дороге стали попадаться трупы животных, тоже черные, окаменевшие. Адриан поднял сокола с раскинутыми крыльями, провел ладонью по сплошь почерневшим перьям. Их бурая в крапинку окраска слабо просматривалась сквозь осадок Черного Тумана. - Вот он, яд, от которого не спастись даже птице в небе. Он поднялся вверх, до самого Таренского замка. Его догадка подтвердилась на следующий же день, когда отряд свернул на широкую мощеную дорогу, проложенную Эмилием Вальтари для своих лагардских союзников. Эта дорога была заметно удобнее и короче других, и все же она оказалась совершенно пуста. Ни всадника, ни пешехода, ни запряженной быками повозки. Только трупы вокруг, больше, чем при самом страшном море, люди вповалку с животными - все, что могло дышать, было отравлено Черным Туманом. Одних, ничего не подозревающих, гибель застигла у себя дома, другие, почуяв неладное, бежали вверх или вниз по склону - судьба у всех была одна. Теперь аризийские рыцари стаскивали окаменевшие тела вместе и сжигали прямо в домах. Измененная магией плоть горела с трудом, крошилась в огне, как камень. Погребальные костры полыхали вслед всадникам, поднимающимся дальше в горы. И вот они увидели с перевала, откуда открывался вид на гору Тарен, Неприступную, черное облако, накрывшее вершину, как шапка, скрыв вместе с расположенным на ней замком. Но это была не туча: чернота никак не могла рассеяться, хоть ветер и относил от нее шлейфы пыли, оседавшие на снег. Увидев черное облако, Адриан с силой провел ладонью по лицу и простонал, не отрывая от него глаз: - Значит, это все-таки правда! Люди, верно, искали спасения там, но туман добрался до них и в замке... И мы, сильные мужчины, бездействовали, когда наши жены и дети задыхались от яда... В это время старый рыцарь, к которому спутники уважительно обращались "эн Лоренц", взял за руку своего вождя, невзирая на иерархию. - Дальше ты не пойдешь, да и мы тоже! Спасать там некого, мы можем разве что отравиться сами. По-прежнему не отрывая пылающих глаз от вершины Тарена, граф прорычал: - Там моя семья и мой народ! Тебе легко говорить, у тебя нет родных, а я не могу даже похоронить их... Перевернуть замок по камешку - быть может, хоть кто-нибудь мог спастись... - Вернешься позже, когда рассеется туман, - убеждал его старик. - Взгляни: туман поднимался снизу вверх, когда-то он окутывал горы полностью, а теперь остался только на вершине. Но сейчас туда нельзя. Поклянись, что не ступишь и шагу выше, в полосу действия тумана! - Клянусь, - отозвался Адриан мертвым, загробным голосом, по-прежнему не оборачиваясь. - Теперь иди. Я проведу здесь эту ночь. Он остался сидеть на выступе скалы, откуда открывался вид на Таренский замок. Будто врос в камень, такой же холодный, суровый и неподвижный, как окружающие скалы. Уже сгустилась ночь, слившись с черным облаком тумана, а граф Аризийский оставался там, вглядываясь во мрак и прислушиваясь к тишине своих родных гор - к тишине, которую не нарушало ничто живое. Ниже по склону, за каменной осыпью, разбили лагерь его спутники. Там горел огонь, ржали лошади, переступая копытами, чуя неладное. Люди угрюмо молчали, мысленно прощаясь со своими родными. Многие из них в эту ночь клялись отомстить виранцам, как только встретятся с ними на поле боя. У аризийских горцев месть за причиненное зло была самым естественным побуждением, тем более за такое чудовищное злодеяние. Они не бросались громкими словами. Но Боги и души их предков, обитавшие здесь в каждом камне и дереве, слышали молчаливые клятвы. Утренняя заря осветила вершины гор вместе с черным облаком, нависавшим над ними, а граф Аризийский сидел все на том же месте, должно быть, даже не шевельнувшись за ночь. Подумав, Лев Победы решился подойти к нему. Тихо положил руку на плечо. Адриан обернулся медленно, словно у него затекли все мышцы и суставы. Лицо было серым, как у смертельно раненого. - А, это Вы, - криво усмехнулся он и неожиданно спросил: - Когда Вы плакали в последний раз? Из других уст такой вопрос был бы оскорблением, и вполне мог повлечь вызов на поединок. Но Карранх ответил сразу, не сомневаясь в праве собеседника спрашивать: - Когда умерла моя жена, Афза, потеряв ребенка, - перед глазами прошла вереница мертвых женщин, и позади всех - та, последняя, из-за которой не следовало плакать. Адриан понимающе кивнул. - А я - в пятнадцать лет, когда на моих руках умирал отец. Его ранили отравленным ножом, и он умирал тяжело, бредил, не узнавал никого. Я все это время был рядом, меня не могли увести. Тогда же я поклялся отомстить, и все-таки сдержал клятву! - он поднялся на ноги, и прежде тусклый, усталый голос его окреп: - Я сдержу и эту клятву любой ценой! За моих жену и детей, за народ Аризии все виранцы и те, кто с ними, заплачут кровью! Карранх попятился прочь от исступленного аризийца, не желая хвататься за саблю и биться со своим спасителем, ибо того сейчас не остановила бы никакая угроза. И тут же почувствовал, как под ногами обрывается склон горы. Позади разверзалась пропасть! - Я не виранец, равно как Вы, граф - не лагардец, - напомнил он, стараясь говорить невозмутимо. - Если Черный Туман действительно наслали они, я им больше не союзник. Я ничего не знал и не мог знать, клянусь! Но Адриан, в отчаянии и ярости, не мог прислушаться к нему. - Ты пришел с виранцами, ты воевал за них, и отвечать будешь вместе с ними! Он с силой схватил Карранха за плечи и оттолкнул прочь. При этом замшевая куртка, которую носил гебир в путешествии по горам, разорвалась в его руках, и он увидел на плече Льва Победы татуировку - фигура оскалившегося барса на фоне до боли знакомой горной вершины. Всего на долю секунды мелькнул этот знак перед глазами Горного Барса. В то же мгновение Карранх покачнулся от удара, оступился и сорвался в пропасть. А Адриан упал на колени и закрыл лицо руками. Скальный гребень закрывал вершину, где они были, от людей, оставшихся внизу. Поэтому они не видели ничего. Хоть некоторых и разбирало любопытство, что там происходит между их вождем и гебиром, но подняться посмотреть не решился никто. Наконец, к ним спустился Адриан, еще более мрачный, чем накануне. - Возвращаемся в Адлерштайн, - слова, казалось, с трудом выползали из его раскаленного, пересохшего горла. Все охотно повиновались. Невыносимо было и дальше оставаться в омертвевших горах. Быть может, потом, если дождь смоет остатки Черного Тумана, и в Аризийских горах снова зазеленеют деревья и запоют птицы, и они смогут еще вернуться... - А где же гебир? - осмелился спросить Сильвий, самый молодой и неосторожный. Адриан окинул его испепеляющим взглядом, садясь на коня. - Он упал со скалы, - произнес резко и отрывисто, стараясь, чтобы голос не дрогнул невзначай. И стремительно направил Вихря вниз по склону, по дороге, усыпанной пеплом от осевшего на землю Черного Тумана. Все вниз, вниз и вниз, как будто торопился успеть куда-то как можно скорей, хотя то, что он задумал, если верить преданиям, как раз невозможно было поторопить. Он не оглядывался назад.