Амулет сарматского шамана

Тракт тянулся почти по прямой, на юго-запад. Деревни, ухоженные и богатые, при оживлённом тракте лежали чаще, так что Ильяна и её наставница почти всё время встречали или обгоняли обозы путников. Телеги неторопливо влеклись по разъезженным колеям, кучки пеших равняли на них шаг или, время от времени, присаживались на телегу — если хозяин благодушно дозволил. Коротать время в долгой дороге было лучше в разговорах, нежели в одиночестве, к тому же путешествовать обозом всегда безопаснее, чем одному-двоим путникам. Наставница к обозам не присоединялась, гнала коня дальше и дальше, ровно настолько, насколько хватало его выносливости и выносливости обеих путниц. Ильяну не покидало ощущение, что они всё ещё продолжают убегать от преследователей. И потому, что путницы больше не задерживались нигде по нескольку дней, как ранее, и потому, что гораздо чаще обгоняли кого-то они, нежели кто-то перегонял бы их. И еще потому, что время от времени лицо наставницы становилось отрешённым, глаза смотрели на девочку, но не видя её, насквозь... Ильяна знала, что её наставница в это время видит глазами коршуна, парящего высоко над лесом, или глазами лисицы, бегущей через заросли молодого березняка. Когда спросила напрямик, не убегают ли от кого, наставница улыбнулась (но глаза остались серьёзными) и сказала: — Конечно же, убегаем! От зимы. Догонит нас — что тогда? Замёрзнем, да и коня кормить чем будем? Ильяна и вправду удивлялась: пора уж быть зиме, у них в осаде бы уже лежал, наверное, снег, и холод сковал бы берега Моквы первым ледком. Но они ехали которую неделю, а по зиме не было и следа. Если не считать того первого снега, все еще по осеннему краю. Как будто вдогонку за осенью. Ельники и сосняки сменились смешанным лесом, где берёзы всё ещё теряли золото листьев, потом появились липы, клёны и дубы, которые Ильяна перед этим видела только на картинках в книге наставницы. Последние не торопились расставаться с своей бронзовой жесткой листвой. Заросли лещины скрывали настоящий клад: лесные орешки. Ильяна видела их только пару раз в жизни, на ярмарке в Красных Луках, теперь же могла набирать этого добра задаром, сколько хотела. Орехи уже осыпались, но они, пользуясь погожим днём, набрали полмешка опавших орехов, благо урожай был богатый и зверьё не успело растащить всё по норам. Кресало оказалось пригодным не только на разложение огня, но и на разбивание скорлупы, так что при вечерних разговорах орехи пришлись очень кстати. А каленые на углях, казались девочке лучшим лакомством на свете. Этих разговоров девочка ждала весь день. В дороге они говорили немного, больше слушали. Но вечером на привалах наставница рассказывала о дальних странах, о тех, куда они ехали. О ладьях, о море, о городах с белокаменными палатами. Ребёнку эти рассказы могли бы казаться сказками, но Ильяна не воспринимала их как сказки: в их диком северном краю не было ни синего моря, ни белокаменных палат. Некому было рассказывать о них сказки. Поэтому просто принимала рассказы наставницы на веру, хотя и не могла представить себе солёной воды без берега или каменных домов, поставленных рядами друг на друга. Поэтому, поднявшись однажды солнечным осенним полуднем на освещенный косогор, Ильяна задохнулась от неожиданности: море?! Голубое небо с лёгкой дымкой сливалось на горизонте с такой же бескрайней синевой. А под горой, под крутым обрывистым берегом белели высокие каменные стены, большие богатые дома и позолоченные купола храма. У берега пестрела флотилия ладей и даже отсюда, свысока было видно кишение народа на пристани - как муравьев в потревоженном муравейнике... — Не море, — усмехнулась наставница. — Река. Реки, они как люди. Рождаются, растут. Родилась где-то в лесном краю, ручейком-младенцем текла, пока не выросла до девчушки-речушки, такой, как ваша Моква. А потом повзрослела, осильнела, прибрала в себя силу многих притоков, да так разлилась, что другого берега почти и не видать. Низкий он, пологий, и лишь в ясный день увидишь его тонкой кромочкой с высокого косогора. Отсюда мы с тобой поплывём ладьёй до самого синего моря...и ещё дальше. — А разве у тебя есть ладья, наставница? — спросила Ильяна. — Большая? А лошадь там поместится? А когда поплывём? А куда все эти люди идут? Тоже поплывут к морю??? Девочка сыпала вопросами как горохом, охваченная возбуждением. Бескрайняя водная гладь оказалась ещё более огромной и величественной, чем она могла себе представить. С высоты город казался действительно белоснежным, в лучах солнца купол храма сиял так, что глазам было больно, а такого скопления людей Ильяна не могла себе даже вообразить. Широкой лентой вился главный тракт, в который вливались остальные дороги, и бесконечной чередой тянулись к воротам города всадники и подводы, тянулись пешие: добротно и щегольски одетые горожане, селяне в зипунах с лыковыми коробами за спиной и юродивые в отрепьях. — Нет у меня ладьи, Ильяна. Найдем такую, которая везёт товары вниз по реке, на ней и поплывём. Так же, как на пароме, заплатим монетками за перевоз — не одна, так другая ладья нас заберёт. А коня продадим, нам он дальше только на притяжь будет. Найдём ему нового хозяина, доброго, кому он ещё послужит. Ярмарка здесь будет, вот туда все люди и идут. А вообще-то людно здесь всегда. Город на перекрёстке торговых путей стоит. Так что торговцев здесь — пруд пруди. Мастеровым, ремесленникам здесь всегда заработок найдётся. А селянин всегда найдёт возможность плоды труда своего сбыть и купить себе инструмент или ткань на платье, доброго коня выменять или утварь домашнюю присмотреть. Ну и проходимцев хватает, попрошаек да воришек... Держи ухо востро, а мошну потуже! Мы тут задержимся, может, на неделю, может, на две. Пока найдём ладью да дела устроим — ты тут много интересного увидишь. Скучать точно не будешь... Неторопливо спускались по склону, и величественные стены города всё росли и росли. Ильяна издали не могла представить себе масштабы крепостной стены и башен, ведь самые большие сёла, виденные ею до сих пор, в лучшем случае были окружены тыном из двух рядов брёвен, пространство между которыми было заполнено плотно убитой глиной. Людской поток вливался в широченные ворота по мосту из массивного горбыля, и в воротах властно распоряжалась пара щегольски одетых стражников с алебардами. Могли, как было сказано Ильяне, схватить и отправить в заключение татя, или подозрительных отрёпышей не пустить в город и отправить восвояси, так что Ильяна не без трепета смотрела на усатые лица, начищенные песком блестящие кольчуги стражников: вдруг и их не пустят в город?! Но кметь, покрикивавший в толпу "с конного один медяк, с подводы три", лишь взглянул мельком, взяв от ведуньи медную монетку, и посторонился, пропуская. Стиснутые толпой со всех сторон, они въехали в город. Ильяна не знала, куда смотреть в первую очередь: на терема огромные, до самого неба, со стрельчатыми окошками и резными ставеньками; на чужеземцев в богатых чудных одеждах, или на страховидную долговязую животину, нагруженную огромной горой тюков. Сплошная длинная конечность, несуразная голова с жёлтыми зубами на длинной шее — ужасть! — Это верблюд, — пояснила ведунья обомлевшей Ильяне. — Гора на спине — не только тюки, эта животина и в самом деле горбата, в том горбе сало своё носит. Неказиста, да вынослива, в любой жаре и в холоде свою работу делает исправно, без еды и питья и две недели выдержит. Но вот нрав у ней дурной, с ней осторожно нужно, увидишь где — не вздумай к ней ластиться и гладкаться — это тебе не конь! Не залюбишься ей — копытом ударит, зубами схватит или, что ещё зло не так великое — оплюёт тебя... Вот еще... Гладить такую страхилу! И близко она к такой не подойдёт! Ильяна с опаской косилась на голенастое чудо, сопровождаемое не менее дивным хозяином. Острое злое лицо с носом хищной птицы, такие же тёмные без белков глаза, дочерна загорелая кожа...Вместо шапки намотан кусок холста, а яркие долгие одежды какого-то бабьего покроя. Чудеса! Город так и кишел чужеземцами. Перелом осени — для торговли самое лучшее время. Скотина и кони откормились за лето, гладкие и здоровые, созрели — уж на убой ли или на племя; рождённый весной молодняк подрос, окреп и мог быть отставлен от матки на продажу. Урожай собран, обмолочен, рассортирован — на корм ли скотине, на печение хлеба или на будущий посев. Изобилие плодов земных: от репы и прочих корнеплодов до винограда и орехов — всё зрелое, но не перезревшее, в самый раз. Молодое вино, мёд в сотах и кадушках, насоленная и насушенная за лето рыба, обработанный лён и уже готовая льняная ткань. Короче, есть что предложить на продажу и обмен. Вот и стекались в город со всех сторон торговцы и покупатели. В этом году осень выдалась сухая и тёплая, дороги не раскисли, да и водные пути пока что были сплавными — и вверх по течению, и вниз, поэтому город был как никогда многолюден. Со всех сторон слышалась и привычная, и чужая речь, мелькали яркие халаты тюрков, лисьи хвосты на шапках широкоскулых киргизов, ухоженные бородки греков и богатые присборенные кафтаны фрягов. Ильяна не уставала дивиться — откуда всё знает её наставница, успевая не только ловко лавировать в переполненных улицах, ведя коня в поводу, но и рассказывать своей ученице о встреченных чужеземцах. Ильяна бы давно потерялась в толпе, мгновенно утратив чувство направления, ведунья же уверенно продвигалась улицами, постепенно ведущими вниз по склону. В воздухе начал чувствоваться запах тины и рыбы, крики чаек прорезали равномерный гул толпы, и наконец дома расступились, открыв перед изумлённой девочкой пристань — деревянный мол на сваях и просмолённые ладьи, выстроившиеся рядком вдоль берега. Между крутобокими ладьями, напоминающими Ильяне степенных лебедей, кое-где стояла хищная варяжская драккара с вырезанной на форштевне волчьей мордой, обитой настоящей волчьей шкурой, или изящная фряжская фелюга. Ильяна с полуоткрытым ртом смотрела на невиданные корабли, ладные линии которых украшала резьба, высокие стяжни несли свёрнутые паруса и огромной толщины верёвки, намотанные на толстенные сваи мола. Постепенно прошли почти всю пристань. На краю теснились лодчонки помельче и потрепаннее, разные рыбацкие раздолбайки и плоскодонки. Потом мол кончился, и можно было подойти к самой воде по ровной узкой кромке, засыпанной мелкой галькой и рыбьей чешуёй. Конь недовольно фыркнул, не нравилась ему, видать, чешуя, остатки рыбьей требухи и прочий мусор в воде, но деваться было некуда, осторожно вошёл в воду и напился, цедя воду сквозь зубы Вода вблизи вовсе не была голубой, как казалось сверху, обычная желтоватая речная вода. Солнце медленно опускалось, вызолотив поверхность огромной реки, так что казалось, что простор заполнен не водой, а жидким металлом. Рыбаки разбирали сети, собираясь выходить на вечерний лов. Ведунья поздоровалась с одним из старших, перебросились несколькими фразами, потом снова взяла коня за повод и зашагала между небогатыми, но добротными домиками, намного меньшими, нежели палаты в центре города. Пора было устраиваться на ночлег и отдых. Небольшая таверна принадлежала двум братьям. Постоялым двором управлял один из них, второй держал златную мастерскую. Невысокий, но просторный дом с пристройками располагался недалеко от края пристани, давая пристанище тем, кто хотел разместиться без роскоши, но с удобствами: относительно недалеко от главной магистрали торгового центра и в относительно спокойном и безопасном квартале. Близкий рыбацкий квартал поставлял свежую рыбу для постоялого двора, рыбаки к тому же потихоньку приторговывали и речным жемчугом, сюда же несли и добытые не совсем праведным путём серебро, золото и самоцветы. Потому братья не торопились перебираться поближе к княжеским и торговым палатам — хотя дела их отнюдь не шли плохо. Оно, это... Чем дальше от княжеских глаз, тем меньше хлопот, опять же квартал был достаточно зажиточным и спокойным, чтоб не бояться татей, свирепствующих в окраинных бедняцких улицах. Многие из постояльцев ценили расположение несколько на отшибе, где княжия стража время от времени прогуливалась, блюдя порядок, но не настолько часто, чтоб быть навязчивой. Останавливались здесь из года в год. Ведунья тоже не первый раз остановилась при этой таверне, сердечно отздравившись со старшим из братьев, Дионисием. В своё время оказала немалую услугу его семье и с тех пор была хоть и не частой, но желанной гостьей. Почти роднёй. Дионисий, стоявший при воротах, потешился искренне, стискивая ведунью в объятиях, не просто с радостью, а суетливо и с облегчением каким-то, будто уж не чаял увидеть в живых. Значит, опять в тяжкостях, не иначе, и будет просить совета. Прощелыга еще тот. Истый грек, даром что здесь родился и вырос. — Что, Дионисий, снова тебе помощь нужна, неймётся тебе жить в покое и без тёмных делишек? Или опять сборщики даней донимают? — Ох, красава, ничего-то от тебя не спрячешь! Нет, в этот раз не грешен я... Пока... Вот только сомнения берут, совет твой нужен, не поверишь — вспоминал тебя не раз в последний час, как чуяло сердце, что появишься тут, — зачастил трактирщик. — Да вы входите, сначала отдохнуть да поесть с дороги, дела, они — потом, подождут, — засуетился, открывая ворота. — Входи, красава, входи, желанной гостьей будешь! Как раз трапезничать будем, а пока суд да дело, приготовим тебе светёлку... Ввёл уставшего коня во двор и только тут, словно впервые заметив Ильяну, удивлённо воскликнул: — А это что за... Красава, неужто твоя!?... Трактирщик замялся, но ведунья, усмехнувшись, поведала просто: — Моя, Дионисий, моя. Не стала уточнять. Почему, собственно, нет? Для ведуна-наставника ученик становится не просто учеником, а приёмным сыном или дочерью. Без тесной связи душ, может, даже ещё теснейших, нежели связь дитяти и родича, наставник не передаст ему дар своей силы. Знания может, но ведовство — не обычное ремесло. Заговор творить — не половик сплести, где только ловкость рук нужна. В своё время её наставник, ставший её приёмным отцом, говорил, что в мире не бывает случайностей. Всё, что делается с людьми, сплетено в узор свыше. Пути судьбы, неведомые простым смертным, свели их вместе не случайно, ведь дар даётся людям крайне редко, и тем не менее она и её наставник встретились. А сейчас её жизненный путь пересёкся с этой девочкой... Не случайно, ох, не случайно. Чудом выжила — одна с целого селения, пришла к ней за помощью, принеся в руках потерянный было в веках таинственный амулет. Который, как говорят, не даётся в недостойные руки. Вот только теперь она, всегда бывшая советчицей людям в их мирских делах, сама не знает, что делать с таким „подарком“ судьбы. Теперь сама едет за советом... Ведунья, взяв Ильяну за руку, вошла на знакомое крыльцо, потом в просторную сень, радушно поздоровалась с хозяйкой, отметив, что за прошедшие пару лет изрядно вытянулся ввысь старший сын Дионисия, Ставр (пожалуй, на год старше Ильяны будет). Младший уже вполне себе крепко стоит на ногах, да и, похоже, если судить по мамкиному брюху, вскорости будет считаться уже не младшим, а средним. Сытный запах кулеша и пирогов напомнил о голодных желудках. Расторопный мальчишка, блеснув глазами, без напоминания сбегал за двумя глиняными мисками для гостей, одну с поклоном поставил на скобленый стол перед ведуньей. Узнал, сорванец! Вторую, поменьше, поставил для Ильяны, и вернувшись к своей недоеденной похлебке, украдкой разглядывал ее, пытаясь определиться - мальчишка или девчонка? Наевшихся детей (и Ильяну) хозяйка отвела в верхнюю светлицу спать, а их место заступили старшие, Дионисий и его брат со своей женой. Потом ушли и хозяйки, оставив мужей для серьезного разговора наедине с ведуньей. То, что ведунья присутствует в мужском разговоре, никого здесь не удивляло. То, что она женщина, было не важно. Важно то, что она была ведунья.