Следы незримые

«… как жаль, что я опоздал… Иногда я вспоминаю наше детство, хотя склонности к сантиментам никогда не имел… Мы не были дружны, я едва терпел вас. Но тайком мечтал о том, чтобы вы провалились в яму или упали в реку – и тогда я обязательно спас бы вас. Как видите, по-человечески выражать чувства я и тогда не умел… Но если бы знать, где крайняя точка… граница, у которой наше счастье перестало быть возможным?..» 1848 год, осень Иногда ему казалось, что все ушло, что он стал другим человеком, в котором нет ни чувств, ни воспоминаний. Это могло бы быть блаженством – не помнить и не чувствовать. Но неизменно приходила осень. И она расставляла все по местам. В осени есть место тихой грусти и светлой безнадежности. Божественным переливом из изумрудного в золотое и из золотого в серебряное она неслышно бредет след в след, оставляя незримые разводы ноябрьской изморози на земле и деревьях. Она выдыхает пар. И привносит степенность в то, что могло погрузиться в хаос. В его собственную душу. О помолвке князя Репнина и графини Веры Красинской стало известно в конце октября. Венчаться должны были сразу по окончании Рождественского поста. Теперь Михаилу позволялось сопровождать семью на балы и танцевать с Верой более двух танцев. Наносить визиты в любое время. И ловить украдкой поцелуи, будто ему снова двадцать пять лет. Но ему давно уже было не двадцать пять. Ему было даже больше, чем если считать годы подряд с момента рождения до этой осени. Он двигался заученной дорогой – бог знает, как и когда заученной. И каждый шаг его давался ему просто, не вызывая в душе ни отклика, ни усилия. А потом на одно-единственное мгновение оглядывался назад и видел весь пройденный путь, сотни верст, тысячи шагов… И срывался. К краю дороги, к пашне, к волглой земле, в которой увязаешь по колено. Лишь бы не идти дальше. Все, что угодно, только бы не идти. В одну минуту его губы касаются раскрытой ладони Веры – перчатки она сняла, кожа прохладная и сухая, в запястьях бьются голубоватые жилки, обнаруживая ее волнение. В другую минуту он слышит ее голос: «Я ведь еще тогда, еще в то лето влюбилась в вас, когда вы приезжали! Помните? Я еще маленькая была, вы и не заметили, наверное…» И третья минута – минута, когда темнеет перед глазами. И он вспоминает то лето, ставшее ядом, медленно подтачивающим его тело. Станет ли это подтачивать и ее, более прочих достойную любви и счастья? Он спешно прощается с теперь уже невестой, которую, он уверен в том, любит или мог бы любить. Садится в экипаж. И мчится на другой конец города. В доходный дом купца Риделя. Частые капли дождя стучат по брусчатке. Он вдыхает сырость. И думает о том, сколько всего растрачено. Жизнь его складывалась вполне благополучно. На военную службу он так и не вернулся, двигаясь по статской. Был принят при дворе и пользовался некоторым влиянием. Считался, хоть и негласно, другом Его Императорского Высочества Александра Николаевича и его супруги. Дела свои вел также успешно. И скорая женитьба на графине Красинской лишь укрепляла его положение. И все-таки это он, именно он мчится в дождь под грязно-черным небом на другой конец города, где в одном из колодцев комнату снимает непостижимая женщина, имени которой он даже в мыслях не упоминает вот уже несколько лет. Но вымарать из памяти этого имени нельзя. - Аня. Она непрерывно смотрит на него, едва ли менее жадно, чем он. И странно улыбается, будто бы говорит: «Вот же я, гляди». Он глядит. Спешно, ревниво. Ищет, что же в ней изменилось. Оказывается, не так уж много. Она по-прежнему красива и по-прежнему холодна обжигающим холодом. Волосы ее собраны сзади в простой узел. Унылое темное платье неопределенного цвета кажется почти монашеским. Они оба одновременно вдыхают. И она отзывается: - Это вы… Дрожание каждого члена резко обрывается. Звенящая тишина, мучившая его столько времени, заполняется звуками ее голоса. И он снова становится собой. Ее комната похожа на нее. Скромная, чистая, лишенная всяческих излишеств. И почему-то на мгновение князю показалось, что это келья, а не просто комнатка в доходном доме. - Откуда вы знаете, где я… - пробормотала она, задвигавшись. От двери, которую только что открывала, когда он постучал, к окну, будто бы определяя то расстояние, что должно быть между ними. Но в этот раз ей не удалось. В несколько шагов он снова был рядом. - Четыре года назад вы ушли от Красинских и поселились здесь. Вы даете уроки музыки в нескольких семьях. Я знаю. - Зачем вам? Столько времени… - Я хотел. Я следил за вашей жизнью. Она судорожно прижала к горлу ладонь и перевела дыхание. Его приезд, видимо, задел ее куда больше, чем ей самой хотелось показать. Репнин только усмехнулся, но усмешка получилась почти злой. - Хорошо, - наконец, согласилась она. – Вы будете чаю? - Нет. Вы можете представить себе, чтобы я пил у вас чай? - Как скажете, - снова согласилась, чуть кивнув, и указала на стул. – Тогда зачем вы пришли? Он не сел. Если бы сел, снова отдалился бы. Ее смятение теперь играло ему на руку, но он и сам не знал, для чего. Неужели все еще оставалось что-то, для чего? - За объяснениями, - выпалил князь. - Неожиданно. - Отчего же? Раз в жизни я могу просить об этом. Ведь никогда не просил. - Господи, что ж теперь? - Я изменился. Шесть лет прошло. Теперь мне смирения мало. Мои слова и просьбы вы слышали. Мне нужны ваши. Я слишком долго живу с вопросами, ответов на которые так и не знаю. Он снова замолчал, выжидающе глядя на Анну. И вдруг с удивлением обнаружил, что в уголку ее рта пролегла морщинка. Раньше не было. И, что еще страшнее, к этой горькой складке он хотел прижаться губами. Ее не разгладишь. Эта складка – скорбь. Возможно, и по нему тоже? Не может быть, чтобы она никогда не думала… Складка шевельнулась, когда шевельнулись губы, и он услышал ее скупое: - Спрашивайте. Я отвечу. - Вы любили меня? Она утвердительно кивнула. Но глядела затравленно. Потому что знала, что он спросит дальше. Жалости в нем не было. Не сейчас. - И теперь любите? - Да. - Тогда что случилось с тобой в ту ночь, когда я отдал тебе его награды? Что ты сделала с собой, Аня? – цепляясь за остатки разума, спросил Репнин. Она сглотнула и снова отступила на шаг. Остановилась, наткнувшись на подоконник. И замерла. На него теперь не смотрела. Смотрела под ноги. Думала. И все еще прижимала ладонь к горлу, будто оно саднило. Когда заговорила, голос звучал приглушенно, как у глубоко больного человека. Но ему все еще не было жаль ее. - Я проснулась. Я просто проснулась. Сон про нас закончился. А в темноте хорошо видно, когда зрение привыкает. Иногда лучше, чем при свете дня, потому что свет – это одна из масок… Днем есть другие люди, которые… затмевают, заставляют забыть, заставляют жить дальше… Ночью мы одни, верно? Никого кроме… И вот тогда я просто спросила себя, что мы сделали. И все стало просто и ясно. Мы убили человека, любившего нас. Мы, я и вы… Это было прозрение. - То есть, чувство вины? - Нет, нет… что вы! – испугалась она. – Не только вина. Вина слишком малое… Я знала, что могла бы его спасти. И могла бы его любить, если бы не… - Если бы не я. - Тоже нет. Если бы не он. Любить его – сложно. Этому учиться надо. Это принять надо. Господи, да его и нельзя любить просто, но он стоил любви, вам ли не знать! Вы однажды сказали, что я наказываю вас. И я так думала, а это не так. Неправда. Это не наказание. Это спасение. Жить с женщиной, которая не должна принадлежать вам и никогда не сможет принадлежать полностью, совсем… Вот это было бы наказанием. - Аня… - Нет, нет, дослушайте. Он любил меня. Я всегда вспоминаю день вашей дуэли и вольную, которую он отдал мне. Если бы вы застрелили его тогда, ее нашли бы окровавленной на его груди… Он был жесток, верно? Но так, как он сделал, только хуже. Он дал нам быть счастливыми… Он позволил нам представить себе, как это… быть вместе… И только после умер. Он бросил бы жизнь к моим ногам, а я не приняла бы ее. Потом было поздно. Да, я не была с ним в жизни. Но в смерти я его. Он получил меня, понимаете? Он победил. - Нет, не понимаю. - Неправда, - она покачала головой и подняла взгляд. В глазах ее, словно спичка, вспыхнуло чувство, имени которому не было, и, как спичка, быстро погасло. Она будто бы погрузилась во мрак, утаскивая его за собой. Он и не сопротивлялся. Он тоже был во мраке. Приблизился к ней. Наклонился низко. Так, что слышал, как она дышит, как дрожат ее пальцы. Как стучит в ее горле кровь. - Ты плохая вдова, Аня, - зловеще прошептал он. – Ни одному из своих мнимых мужей ты не можешь быть верна. Он тобой выдуман, оттого ты мечешься ко мне. А я – слишком жив, чтобы рядом ты могла убиваться по нему. Но ни меня, ни его ты не знала по-настоящему. - Неправда! – отчаянно выдохнула она. – Что ты говоришь? - Удалось тебе? - Что? - Удалось тебе полюбить его? Сильнее, чем меня? - Миша, - звучало стоном, а в глазах ее были слезы, вызывавшие в нем злость, но не жалость. Он слишком сильно чувствовал, чтобы жалеть. Нет, вместо того, чтобы уйти, он сжимал ее в объятиях и целовал. Целовал так, чтобы она забыла все эти годы, разделившие их. Целовал, как не целовал никогда прежде. И знал, что она не ответит. Она не позволит себе ответить. Не сейчас. Быть может, после. Но не сейчас. - Я отменю свадьбу с Верой, - хрипло выдохнул он, осыпая поцелуями ее щеки, губы, шею. – Только скажи… Прошу тебя, Анечка… Ну скажи… - В ночь перед вашей дуэлью он тоже просил сказать, - вяло ответила Анна, закрывая глаза и обмякая в его руках. – Я не сказала. Я всю жизнь буду жалеть, что не сказала…