Моя девочка, или Снег
13 марта 2017 г., 03:06
Спокойно прошла неделя. День за днем Ульяне становилось все лучше, и вот, уже на пятый день своего пребывания в больнице, она попыталась встать. Что тут сказать? Врачи были в явном шоке: такие ожоги, а человек уже стоит на ногах, причем довольно-таки твердо. И только один Виктор улыбался, прижимая к груди папку с отчетами о прогрессах Киселевой, потому что прекрасно видел, для кого так старается Уля.
Боль, хоть и была адская, не мешала иметь девушке гигантскую силу духа и желание жить полноценно. Мотивация - вот, что отличало ее от процентов шестидесяти поступающих в ожоговое отделение. Во всем этом успехе не последнюю роль сыграла и Дария: каждый день помогая Ульяне выполнять предписанные упражнения и заставляя правильно питаться, она буквально заставила воспрянуть девушку духом и стараться быстрее выздороветь. И делала она это вовсе не для того, чтобы быстрее уехать, а чтобы увидеть свою девочку на ногах - живую, счастливую и здоровую.
Да, Ульяна - ее девочка.
Такая маленькая, хрупкая, но до безумия сильная. Каждый раз, когда Уля отворачивалась, чтобы посмотреть в окно, за которым потихоньку - через три дня сентябрь как никак - увядало лето и замирала жизнь, Даша вглядывалась в черты её лица, аккуратного, правильного, и улыбалась самой себе, называя ее уже привычным для своего внутреннего мира «моя девочка». Ульяна действительно еще была совсем девчушка: маленькая и беспомощная, она не вызывала ничего, кроме умиления. Да, она уже была выше Даши на несколько небольших, но довольно - как это известно - ощутимых сантиметров. Однако ощущение непорочности и нежности никуда от этого не исчезало. Дария должна была давно признать, что ее желания и действия неплохо сходятся друг с другом: разве можно было сказать иначе, зная, что Даша по ночам, пока Ульяна спит, берет ее за тонкую ладошку, кажущуюся чуть ли не обескровленной, такая она была белая, и бесконечно рассказывает шепотом что-то из своей жизни? А видя собственными глазами, как особенно смотрит на Киселеву женщина? Если замечать, с какой аккуратностью, словно Ульяна - хрустальная кукла, Дария заботиться о ней - покупает продукты, помогает с перевязками и едой (первые пару дней Даше даже приходилось кормить Улю самой, потому что девушка была очень слаба)? И только сейчас, в глубине полуночного мрака палаты, под приятным светом уличных фонарей, бьющих бледными рыжими лучами прямо в окно и оставляющих полосы на стенах фисташкового цвета, поглаживая невесомо руку Киселевой, пока та спит, Дария вдруг почувствовала, как внутри неё нечто неприятно шевельнулось и угасло. Вот оно, это самое чувство, уже глупо отрицать его наличие. Безумие - одно слово, сидящее на кончике ее языка, но с ощущениями не поспоришь.
Даша отстранилась от Ульяны и ушла к окну. Ей определенно не нравится то, что происходит: можно все, конечно, бросить и уехать, продолжать свою веселую, беззаботную жизнь, однако что-то ее держит. Держит здесь, рядом с Киселевой.
Дария свела глаза вправо, косясь на спящую Ульяну. Ее девочка сейчас безмятежно спала, не думая о том, сколько боли своим видом она способна причинить другому человеку.
Даша вновь вернулась к мысли о временном опекунстве. Это оказалось неплохой спонтанной идеей, пришедшей Нуки в голову случайно. Ребятам Киселева, кажется, тоже понравилась, потому что и Игорь, и Никита, и Вася, и ID с удовольствием приходили навестить Ульяну каждый божий день в одно и то же время, а сама Уля быстро нашла общий язык с парнями. Поэтому сделаться для нее опекуном звучало вовсе не так бессмысленно, как пару дней назад.
Вообще, стоит пояснить: Дария и сама не была в курсе, что Слот наведаются в Москву, приехав вслед за ней, однако друзья оказались еще большими друзьями, чем Ставрович думала: в то же самое утро Лобанов купил всем билеты, и они поспешно прибыли в столицу России.
В неопределенном настроение женщина странно вздохнула и села на подоконник.
Ей уже не нужно принимать решений: она знает, что будет делать дальше.
***
На следующее утро все было, как всегда: ранний подъем, чтобы измерить температуру тела, затем перевязки, завтрак, приятные слова врачей, вроде "так держать", "молодцы, девчонки" и так далее. Время неуклонно текло по графику, и это сводило с ума всех пациентов, а в особенности тех, кто вообще был лишен возможности ходить и двигаться, обладая лишь парой - тройкой способностей - говорить, видеть, слышать. Сегодня Ульяна решила устроить вынос мозга всем лечащим врачам в отделении, поэтому через час после небольшого завтрака девушка смущенно попросила Дарию помочь ей встать на ноги. Ее цель на сегодня - пройти по коридору отделения и вернуться в палату. Сам коридор был длиной около ста метров и казался Киселевой непосильным путем, однако никто не отменял всеми любимую мотивацию. Решила - значит, так и будет! Ульяна, слегка морщась порой, сильно хромая на правую ногу, которая и была обожжена больше всего, процентов на семьдесят пять - восемьдесят, вышла в светлый полупустой коридор. В далеке, в самом конце маршрута, мелькали иногда санитарки и медсестры, меняя повязки и ставя капельницы новеньким, а врачи и вовсе разбежались по своим кабинетам, потому что не было надобности в присутствии их на основном рабочем месте. В общем, тишь да благодать. В такой вот атмосфере и начала свое путешествие Ульяна, среди стен, поделенных полосами пополам, сверху была белая, снизу - фисташковая. Двери в большинство палат были открыты, чтобы проветривать помещения, и оттуда веяло неприятными зловониями гноя и дифенгидрамина. Однако и Даша, и Уля уже привыкли к этим запахам, меньше, чем за неделю их обонятельные рецепторы притупились, и им не было так сложно, как только что поступившим. Те вообще чуть ли не задыхались, особенно трудно пришлось аллергикам и астматикам, поэтому кашель в отделении звучал повсеместно. Первые пятьдесят метров Ульяна прошла, опираясь на руку Дарии, разминая ноги и привыкая к напряжению в них. Боль уже не так остро чувствовалась, да и ноги приобрели некую адекватную чувствительность, что не могло не радовать: заживление шло полным ходом, тогда как врачи прогнозировали, что Уле придется остаться здесь минимум на три недели. Впрочем это не так важно, потому что после тех самых пятидесяти метров «на ручке» Ульяна неуверенно, пошатываясь, но пошла сама! Ее путь пролегал рядом со стенкой, чтобы в нужный момент она могла схватиться за специально закрепленный на стене бортик для таких, как она, потенциальных «падунов». Подобные есть еще в неврологическом отделении. Через еще тридцать метров девушка уже более или менее твердо шла, ощущая стопой землю. Многие санитарки провожали ее взглядом, наполненным удивлением и неверием, кто-то даже позвал Виктора Степановича, который ненароком застал все это чудо и был выловлен, а теперь с удовольствием смотрел на свою дорогую пациентку, по-прежнему тепло улыбаясь тонкими губами. Дария же шествовала с гордым видом в полуметре от Киселевой, чтобы в нужный момент, случись что, она могла подстраховать Улю, не то девушка разобьет себе еще и голову. С этим трудным заданием Ульяна возилась час, не меньше, и когда оказалась вновь на койке, безумно хотела кушать. Что ж, если подобный график приведет ее к полному и скорейшему выздоровлению, то он ее не так уж пугает. За обедом Ульяне вдруг подумалось, что она давно не размышляла о своем решении, что ей выбрать: остаться в детском доме, среди детей, которые в процентах девяноста необразованны и невоспитанны, или принять предложение Даши? Да, конечно, это все звучит неплохо, а особенно второй вариант, однако стоит ли утруждать Дарию? Стоит ли вообще заставлять ее ощущать себя мамой? А ведь мамкой для Ули она и станет: это будет мешать ей проводить концерты, ездить по городам и странам, а еще будет ужасно мучить саму Киселеву, ведь толпы фанатов, которые тоже питают к ней глубокие чувства, становятся потенциальными противниками. Может все-таки не стоит создавать проблему для нее? - Даш,- проглотив очередную ложку супа, Ульяна подняла глаза на Дарию, а та в свою очередь в ответ на Киселеву.- Я насчет твоего предложения.- Уля кашлянула в кулак, опустив глаза.- Я не могу принять его.- Да, говорило не ее сердце, а голова, да, это вызывало боль в груди, да, глаза стали влажными от обиды на саму себя и обстоятельства, однако это было единственное верное решение. Даша - не ее родитель, она даже не друг ей, и Ульяна не имеет никакого права становиться для женщины обузой, у Дарии своя жизнь, у Ули - своя. Ставрович странно посмотрела в лицо Киселевой, словно пыталась что-то увидеть в его чертах и, найдя то, что ей было нужно, смягчила взгляд, тогда как Ульяна не выдержала тяжелых стальных глаз Даши и отвела свои в сторону. Как можно говорить такое человеку, который так много для тебя сделал? Разве это правильно? Разве это не унижение для него? Между пушистыми гирляндами ресничек застыли крупные бусины слез, которые уже невозможно было скрыть от глаз женщины. Дария вздернула брови и широко открытыми глазами, наполненными искренним испугом, смотрела на Ульяну секунд пять, а потом зашуршала одежда Ставрович и плед, которым было прикрыто кресло. Даша пересела на койку и просто, без слов, притянула Улю к себе. Это было первое объятие девушки и Дарии, от этого Ульяна и думать забыла, почему ей хотелось плакать. Она застыла в нерешительности, по-детски невинно боясь вздохнуть и спугнуть мечту, вдруг ставшую реальностью. Киселева так и не коснулась руками спины женщины, не обняла ее. Приятный аромат парфюмерии, похожей на мужской одеколон, и тепло тела Дарии успокоили Киселеву, и она размякла в Дашиных руках, даже почувствовав, как сердце вдруг резко перестало безумно стучать. Все, что она могла чувствовать - это безумное желание остаться в таком положении навсегда и жгучие дорожки соленых слез на щеках. Дария отстранилась и стала утирать их большими пальцами, держа Ульянино лицо в руках. Она долго и тепло смотрела девушке в глаза, произнося какие-то невнятные, расчлененные слова, однако Киселева их почему-то хорошо понимала и упрямо глядела на шевелящиеся в говорении, бледные и тонкие губы Даши. "Безумно красиво",- еще бы секунда, и она бы подалась вперед, поцеловала бы ее, однако Уля предпочла перевести взгляд чуть выше, к глазам, таким зеленым и решительным. В этом человеке все до капли было идеально: глаза, нос, губы, само тело,- все, от макушки до пят. И все это, без исключения, Ульяна любила больше жизни и готова была продать и Дьяволу, и Богу все без исключения за одну лишь секунду созерцания этого человека. Сильное чувство держало Ульяну на поводке, но это была не страсть, не любовь, что-то выше этого, безумнее, абсурднее. Ульяна положила ладошки на руки Даши, которые лежали на щеках Киселевой. Внутри Ставрович настоящее лето: постоянно светит солнце, цветут цветы и звучит детский смех. Оно внутри неё всегда, и она носит это прекрасное чувство вместе с собой всюду, без исключения, даря кусочек счастья любому фанату и другу. Ты не найдешь на свете подобного человека: каждый несет людям что-то своё: кто-то зимнюю стужу, кто-то плаксивую осень,- а такие, как Даша...Каждый из них один на миллион! Чувствуя руки Дарии под своими, Ульяна заметно успокоилась, перестала трястись и поджимать губы. Неприятной судорогой свело скулы Даши. "Как же я хочу ее поцеловать. Эти безумно прекрасные губы и ладошки, поистине детские и невинные.. я так хочу поцеловать каждый ее пальчик, чтобы она стала только моей. Лишь моей девочкой".***
Пурпурные улицы освещают только фонари. Рядом с больницей, окруженной забором два метра высотой, нет ни души, лишь иногда ветер от скуки гоняет слегка пожухлые листья. Тьма льется из окон, дверей, из душ самих людей, даже из спешащих домой врачей после долгого и утомительного дежурства. Почему же она льется из этих светлых людей? Разве они не спасают десятки человек на дню, работая от рассвета до рассвета? Какая разница? В их груди все равно дыра, бездонная и холодная, откуда льется бесконечная тьма, оставляя разводы на асфальте. Город кашляет душевной грязью, и Дария, как никто другой, видела это. Словно курящая, Москва скоро захлебнется в собственной тьме, от нее не останется камня на камне, и в этом будут виновны люди. Даша сидела на стуле, поставленном около койки, и, нежно держа в своей руке руку Ульяны, аккуратно поглаживала ладонь Киселевой так осторожно, чтобы та не проснулась. Сколько сейчас мыслей в голове. Сумасшедший поток. Окунувшись в ночь с головой, Дария искала в ней спасение, но забыла, чтобы именно ночь приносит людям беспокойства и тревоги. Киселева не хочет. А можно ли говорить уверенно, утверждая? Уверена ли сама Ульяна, говоря эти слова, но чуть ли не рыдая от того, что отказалась? Даша встала перед сложным выбором: откровенно сказать Уле обо всем, что скопилось за последнюю неделю, или уйти. Бездумно уйти и просто не думать о том, как объясниться. Зачем ей вообще, по сути, это делать? Кто такая Ульяна, чтобы занимать место в Дашиной голове? Но с другой стороны Дария просто не может уйти. Она не знает почему, но чувствует, что, если оставит Ульяну здесь, одну, а потом позволит оказаться в детском доме, то никогда не сможет жить спокойно. Ей будет приятнее, если Киселева станет жить с ней. Пора признаться, что Даша хочет этого больше, чем сама Ульяна. Невероятное желание постоянно ощущать рядом именно этого человека - странно и несколько нетрадиционно с точки зрения общества. Что будет с рейтингами Слот, если вскроется, что солистка, подумать только, любит девушку? Сразу вспоминается Афоня ТВ с его фразой о просмотрах: "Мои рейтинги в полной жопе". Так будет и с ними. Народ не примет. Слишком сильна пропаганда антигомосексуализма, однако таковы люди. Скот. Стадо. Нетолерантное русское стадо, которое Дария почему-то любила и предпочитала толерантному европейскому. Что же с ней такое? Раздумывая, Даша положила лоб на тыльную сторону ладони Ульяны и застыла. Как-то сами собой на её языке появились такие знакомые слова: "Мы никогда не рождались и никогда не умрем. Мы просто есть. Останься со мной под огнем. Мы никогда не умирали и никогда не родимся. Мы просто есть. Останься. Останься". Потекла вереница тихих, острых, как лезвие ножа, "останься". С этими словами Дария раскрыла душу, вывернула ребра наизнанку, как когда-то викинги своим жертвам, превращаясь в белую птицу. Ее не мог постигнуть такой недуг как любовь. Да, это болезнь, и Дария серьезно больна. "Как же мне излечиться?"- прозвучал тихий вопрос в тишине, разрывая тьму, которой давилась столица, клинком беспомощности. Она не помнит, как говорила те слова, как просила остаться, как произносила те самые куплеты из песни, которые она посвещала и посвещает выдуманному человеку. Только чувство незащищенности. Впервые в жизни она ощущает себя кроликом на открытой местности, без шанса залезть под корягу или нырнуть в нору. Впервые она перед лицом настоящей душевной дилеммы. Прикрыв глаза, она еще некоторое время тихо, совсем неслышно тянула свои собственные песни, но они уже не были наполнены сумасшествием - чем-то другим. Она испугалась? Вдруг неожиданно этот вывод пришел ей на ум. В удивлении она подняла голову и онемела. Она не боится! Проходила в жизни и не такую ерунду! Тряхнув головой, Дария уставилась в окно и с поражением охотника, увидевшего утку, зажарившую саму себя, отметила, что за окном..снег? Самое начало сентября - снег идет! Мелкие снежинки, смешавшиеся с крупными хлопьями, падали на землю, тут же тая на теплом асфальте и лужах. В складочках листьев на деревьях лежал снег, образуя белые шапки. Неужели это знак? Неужто это значит, что рано еще делать правильный выбор? Ранний снег - поспешное решение? Или просто Даша придает как-то слишком много значения обычным погодным аномалиям? В суматохе и хаосе мыслей Даша не заметила, что Ульяна тоже молча и невидимо смотрит в окно, удивляясь снежку, забивающемуся в щелки приоткрытого окна и умирающему на полу палаты, и окончательно, твердо и бесповоротно принимая одно очень важное решение.
