Сломленные

“Позвольте мне быть откровенным. Я понимаю очень мало. И меньше всего — самых близких мне людей.”

Джорджтаун, Округ Колумбия.

      Джиллиан Фостер появилась на пороге, одетая в поношенные джинсы и симпатичную белую рубашку, босая. Её поразительные голубые глаза встретились с его в удивлении.        — Кэл?       Лайтман глазел на неё, до этой поры даже не осознавая, как сильно скучал по тому, чтобы просто смотреть на неё. Это было ещё одной аксиомой: ему никогда не приходило в голову, что в его жизни могут настать времена, когда он неделями будет лишен возможности просто видеть её лицо.       Я скучал по твоим глазам. Скучал по попыткам увидеть тот миллион вещей, которые ты говорила лишь одним взглядом в мою сторону.       Он скучал по её улыбке. По тому, как чувствовал себя, заходя в помещение и зная, что это он её вызвал.       И хотел ей всё это сказать. Но всё, что у него вырвалось, это:        — Привет, Фостер.        — Что ты здесь делаешь?        — Готовлю на тебя облаву?       Попытка пошутить не удалась. Ни тени так любимой им улыбки.        — Кэл… — она протянула руку, желая коснуться его лица, но остановила себя на полудвижении, подалась назад, словно внезапно вспомнив, что всё ещё злилась. Что они больше не были так близки. — Что с твоим лицом?        — Заскочил в полицейский участок на прошлой неделе. Ты знаешь, что это означает кулачный бой.       Это тоже не возымело эффекта: ни искры веселья; хотя ему показалось, что на её лице мелькнуло сочувственное выражение. Её всегда было тяжело прочесть, и в последнее время это стало почти невозможным.        — Могу я войти?       Она опустила плечи; на лице появилось безошибочное выражение раздражения.        — Уже поздно…       Стало больно. Больнее, чем он бы признался. Потому что не мог представить себя злящимся на неё вплоть до нежелания впустить её в свой дом. Потому что она была его лучшим другом, несмотря ни на что.        — Это не займёт много времени. Обещаю.        — Хорошо, — Джиллиан открыла дверь шире, впуская его.       Он улыбнулся и протянул ей красиво упакованную коробочку.        — Принёс тебе немного шоколада.       И наконец-то увидел её улыбку.        — “Cocova”. Мой любимый магазин.       Джиллиан поставила коробочку на обеденный стол, не предложив ему сесть. И ничего больше не сказав.       Он пробежался взглядом по её руке: по шраму, от вида которого и причин, по которым он появился, его мутило.        — Как рука?        — Нормально.        — Ты уже показывала его врачам на предмет удаления?        — Я не думала об этом. Так что, нет.       Кэл сглотнул. Он хотел, чтобы показала. Потому что хотел верить, что это поправимо. Точно так же, как хотел верить, что сможет найти способ исправить всё остальное.        — Знаешь, я позабочусь об этом… об оплате…        — Да, знаю.        — Джилл… о твоей новой работе.        — Мне нужно работать, Кэл.        — У тебя есть работа. У тебя есть компания, которой ты нужна, которая скучает по тебе…        — Компания, которой я нужна?        — Ты нужна мне.        — Тебе?        — Да… — и это было правдой. Он нуждался в её спокойном нраве и том, как она его одёргивала. Нуждался в напоминании о том, что быть человечным и порядочным — нормально и правильно, даже если окружающие таковыми не являлись. Нуждался в напоминании о том, как ему повезло находиться с ней рядом, потому что был склонен слишком часто забывать это.       И, больше того, он её хотел. Хотел вернуть её в свою жизнь, потому что до её ухода не осознавал, что она, наряду с Эмили, была лучшей частью этой жизни.        — Я не… вернусь в ЛайтманГруп только из-за того, что нужна тебе.       Он придвинулся ближе. Вклинился в её пространство. Её нужно было прочесть, потому что она не говорила ничего, что хотя бы отдалённо напоминало правду.        — Тогда что для этого требуется? Скажи мне… что?       Она, защищаясь, нахмурилась:        — Ничего.        — Я тебе не верю, — мягко проговорил он. — Не верю, что не существует ничего, что заставит тебя вернуться в компанию, в которую ты вкладывала душу и сердце последние десять лет.       Он стоял так близко, что мог чувствовать её дыхание на своём лице. И едва слышный запах её волос. Мог видеть её расширенные зрачки. И понимал: она чувствует примерно то же, что и он.       Кэл не мог припомнить, когда в последний раз ему так мучительно хотелось поцеловать кого-то, как сейчас её. Битва была заранее проиграна, когда обстоятельства требовали правильных слов. Если бы он только мог показать, как много она значит для него.       Он хотел сделать это. Приближался, собираясь уже обнять её, когда она неожиданно и очень проворно упёрлась ладонями в его плечи и оттолкнула с несвойственной ей силой, отчего он крепко приложился об стену за своей спиной.       Поморщился, стукнувшись затылком. Возможно, если бы он ожидал этого, то мог бы сгруппироваться, но её реакция застала его врасплох.       И её, похоже, тоже. На её лице к злости примешались шок и раскаяние.       Кэл вздохнул, пробежавшись ладонью по затылку. Завтра там, наверное, будет шишка.        — Прости… я не хотела… — заговорила она, шокированно жестикулируя, — …толкнуть… так сильно.       Кэл не мог отвести от неё взгляда. Он ненавидел свою способность видеть так много, столь мало понимая при этом. Было очевидно, что она хотела сделать ему больно, даже хотя свершение этого факта изумило её саму так же сильно, как его.        — Хотела.       Она покачала головой.        — Нет.        — Да, хотела, — он снова приблизился, вынуждая её смотреть ему в глаза. Вынуждая быть честной хотя бы с самой собой. — Ты так злишься, Джилл.        — Нет.        — Злишься. И если это поможет тебе выпустить злость… что ж, вперёд. Впечатай меня в стену. Сделай так же больно, как я сделал тебе.        — Я не хочу делать тебе больно.        — Хочешь. Ради всего святого, признай же это.       Неподходящие слова. По мелкой мимике её лица он понял, что она буквально возводит между ними стену. По тому, как сжались в одну линию её губы, как она слегка вздёрнула подбородок. Вызывающе.        — Я — не одно из твоих расследований, Кэл.        — Конечно, нет.        — Но ты ведёшь себя именно так. Давишь и давишь, а потом, когда я отвечаю, задаёшься вопросом, почему.        — Я давлю, потому что всё остальное, что я предпринимал, не сработало!        — Ты когда-нибудь думал, что правда может не иметь значения?       Что это за вопрос?        — Никогда, — отозвался он. — Если бы я думал так, то никогда бы не делал того, что делаю.        — Даже если я скажу тебе правду, на этот раз она ничего не изменит.       Ну, ты хотя бы призналась, что не говоришь мне правды. Уже кое-что.        — А ты попробуй, — попросил он. — Ну же, Джилл. Не вышвыривай меня, не сказав, почему.        — Я думаю… тебе лучше уйти.        — Нет. — Кэлу хотелось биться головой об стену. На этот раз добровольно. — Я не уйду, пока ты не скажешь правду.        — Ты, что, не понял? Ты не всегда можешь добиться правды, — отрезала она.        — Чёрта с два.       Джиллиан была готова повернуться к нему спиной, когда он схватил её за предплечье и удержал на месте.        — Мы провели вместе почти десять лет! Построили компанию с нуля, поддержали друг друга в разводах, не однажды спасали друг другу жизни… и после всего этого мы не можем больше быть честными? Как такое произошло?!        — Ты прав, — признала она, и на этот раз он услышал ясно прозвучавшую в её голосе горечь. — Мы провели вместе десять лет… и что я имею? Фирму, которая так глубоко “в красном”, что…        — ЛайтманГруп не обанкротится, — оборвал её он, отпуская её руку. Ни за что. Только не тогда, когда он, наконец, предпринял всё необходимое, чтобы этого не случилось.        — И… — Джиллиан опустила взгляд, наполнившийся злостью, стоило ему натолкнуться на шрам. Секунда — но Кэл ничего не упустил. Как не упустил и слёз, начавших скапливаться на её ресницах.       Он был зол и разочарован ею тоже. Но в то же время его угнетал такой её вид. Потому что не имело значения, как больно было ему — ей было больно тоже. Теперь он был в этом уверен.        — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Просто скажи мне. Пожалуйста.       Он видел, как её решимость поколебалась. Растерянность пробежала по её лицу. Было нечто, что ей хотелось сказать. Нечто, что было закупорено этим тлеющим гневом.        — Скажи мне… что я должен сделать? — повторил он, видя, что она близка к тому, чтобы высказаться.       И она тоже это знала. И потому, внезапно, тихо вытерев слезы тыльной стороной ладони, снова призвала на помощь всю свою выдержку.        — Я не хочу этого говорить, Кэл. Пожалуйста. Просто уйди.       Кэл сглотнул, опять чувствуя боль. Куда более худшую в сравнении с той, от удара об стену. Потому что оставить её было последним, что ему хотелось сделать. Ему отчаянно хотелось всё наладить, а она не давала ему возможности даже попробовать.       Ему хотелось обнять её. Дать понять, что как бы сильно она ни разочаровала его, она значила для него целый мир.       Но он спросил, чего она хотела. И она сказала. И неуважение к её желанию сделало бы его лицемером.        — Ладно, — ответил он, признавая поражение, — если это то, чего ты хочешь, я уйду.       Она молчаливо кивнула ему в благодарность; взгляд её заплаканных глаз встретился с его, и он не понял ни одной её эмоции.       Потребовалось колоссальное усилие, чтобы выйти из её дома. Не в его правилах было так быстро сдаваться, и он знал, что, если бы продолжил давить, то рано или поздно добился бы правды. Всегда добивался. И, независимо от того, что сказала Фостер, правда имела значение.       Но он не имел сил рисковать ею. Она была права. Она не была одним из его клиентов. Она была его лучшим другом, и он любил её. В каждом смысле слова.        — Я никогда не хотел причинить тебе зло, и мне очень, очень жаль, что я это сделал, — обернувшись к ней в желании увидеть её лицо ещё раз, проговорил он. — Когда ты будешь готова поговорить, позвони мне. Неважно, когда. Ты знаешь, где меня найти.       Кэлу хотелось, чтобы она что-нибудь сказала. Даже сильнее, чем хотелось суметь интерпретировать то, что её глаза говорили ему.       Но он не сумел. А она не сказала.