Make love, not war

      — Таджима-сама...       Учиха приоткрыл один глаз, лениво взглянув на переминающегося с ноги на ногу парня, заявившегося в дом Главы под вечер, ко времени отдыха. Хм...       Он знал по именам и лицам весь клан: кто чем силен, кто слаб, кто взбалмошен и глуп, кто умен и спокоен. Знал и этого парнишку, которому кимоно и веер пошли бы куда лучше, чем боевая броня и оружие. Слабый, тихий, невезучий... как бишь его? Рин?       И зачем бы ему сюда приходить? Странно... лицо у него пустое и какое-то окончательное. Видно, что парню страшно... но не так, как бывает перед боем, а так, как страшно бывает признаться в постыдном поступке. После чего остается только умереть от позора.       «А ведь парень и впрямь пришел умирать» — внезапно понял Таджима. Знал он этот холодок обреченности, которым веяло от тех, кто отправлялся на задание «любой ценой», или оставался прикрывать отход, один против многих.       Что такого успел натворить тишайший из клана Учиха?       Парень устроился напротив него и заговорил. Обстоятельно и подробно, не упуская ни единой детали, словно не о себе, а о ком-нибудь постороннем. Ничего не утаивая и не замалчивая, не пытаясь оправдаться…       И с каждым словом Таджима чувствовал, как его охватывает холод.       Когда Рин закончил отчет, глава клана долго молчал — не столько обдумывая ситуацию, сколько соображая, чего они все избежали благодаря счастливому случаю и честности молодого шиноби.       — Повтори-ка еще раз: что ты сделал с девчонкой? — спросил, наконец, Таджима.       — Внушил, что ее миссия вот-вот увенчается успехом. Что я не перестану навещать ее после свадьбы, и она сможет продолжать обработку.       — Хорошо. Покажи мне свой шаринган.       Мальчишка повиновался приказу и Таджима почти не удивился, увидев три томоэ. Техника Хикару, применённая на Сенджу подстегнула второе, а потрясение пробудило третье. Во многом именно такая быстрая эволюция додзюцу и привела мальчишку в шоковое состояние.       — Ты молодец, — тихо сказал он. — То, что ты сделал, очень важно для всех нас. А теперь иди — тебе надо отдохнуть.       Рин удивленно вскинул глаза — не ждал похвалы. Но промолчал — поклонился и вышел.       Мальчик ушёл и только тогда глава клана позволил себе тяжело выдохнуть сквозь зубы. Неожиданные, неприятные и отвратительные вести вывели его из того приподнятого состояния, в котором он находился с тех пор, как впервые применил новое гендзюцу на Буцуме. Как ведро холодной воды на голову, они вырвали из грез, и напомнили ему, что вокруг всё ещё идёт война, и то, что он с недавнего времени имеет некоторую связь с Сенджу, ничего не меняет.       А если бы мальчишка не узнал о планах врагов или просто не пришёл бы к нему, испугавшись?       Волна тёмной ярости поднялась изнутри — словно дохнули жаром горящие угли. Расслабился. Решил, что победа близко.       Знает ли Буцума о том, что готовится? И если знает, то как относится к этому? Ведь планировавшаяся диверсия ударила бы по клану Сенджу не меньше, чем по Учихам, и более того — такое полностью оборвало бы все надежды на мир. Яд, который ударит по детям, самым маленьким — даже среди шиноби, чья работа отрицала обычную мораль, таких старались не трогать. Он должен проверить, и если Буцума знает…       Таджима не позволит ему проснуться.       Для Учихи сплести иллюзию не сложно. Простые гендзюцу для них как воздух, что-то естественное и понятное на интуитивном уровне. Есть сложнее, есть проще, на что-то нужно много сил, на что-то просто опыта. Воплотить во сне их общий кошмар, и придать ему краски реальности было не сложно. На память пришли строки из баллады, что он когда-то прочёл, как нельзя лучше подходящие для сегодняшнего сна.       «Вдохни дурмана, воин, сегодня будет страшная ночь…»       Таджима не знал, какой будет ответ на его вопрос и не знал, хотел ли по-настоящему знать это…

***

      — Что... это?..       Буцума стоит и, словно парализованный, смотрит на поле, покрытое мертвыми телами. На одежде и доспехах мелькают моны. Учиха. Учиха. Сенджу. Учиха. Сенджу. Сенджу. Сенджу...       Тела, тела, тела...       Женщины и мужчины, подростки, но в основном... дети. Много детей.       Он стоит и смотрит. Не в силах отвести взгляд.       Бледные, неестественно застывшие лица… и ни следа крови...       Это не бой. Здесь не сражались. Но что тогда? Что тут случилось?       Шаги за спиной… и он, не оборачиваясь, знает, кто подошел к нему…       Старейшина и стратег клана Сенджу.       — Я тебя спрашиваю, Шинджоку! Что это?!       Он кричит, чувствуя все нарастающий ужас.       А старик смеется…       — Это — то, чего мы всегда хотели. Уничтожение наших врагов. Должно жертвовать малым во имя блага всего клана Сенджу, — с полной уверенностью в своей правоте вещает старческий голос. — Разве не этого ты хотел? Победить Учиха? Смотри! Они все мертвы, весь этот проклятый клан. Теперь Сенджу сильнейшие! Ты ведь этого хотел! Ты хотел победы!       — Я... — он умолкает. Ему не хватает воздуха. Кружится голова, и внутри разгорается что-то темное, опасное, почти не человеческое... — Нет... не такой ценой... Не так...       Ужас пробирается сквозь рёбра, сковывает сердце и разум, реальность дрожит, размываясь…       Шинджоку торжествующе смеётся.       — Радуйся! Радуйся, Буцума! Теперь...       Тварь за спиной говорит что-то одобрительное, поздравляет с воплощением такого хорошего плана. Как хорошо и ловко они сумели провести алоглазых демонов.       А он не может шевельнуться, не может отвести взгляд от тел. Нет. Не так... Не так...       Глаза цепляются за чёрно-белую макушку. Итама...       И что-то в груди ломается, вырываясь из-под контроля.       Он разворачивается и бьет. Так, как бьет в бою — в полную силу, для того, чтобы убить — вкладывая в удар всю ярость, всю свою боль… и пространство вокруг трещит, словно разбиваемое стекло…       Чужая чакра взвилась яростным вихрем, и наблюдающий в тени Таджима напряженно сжал кулаки. Кажется, он перегнул палку!       Теперь ему стало понятно, что Буцума ничего не знал о плане этого старейшины, но вот то, что сейчас творилось, совершенно точно было не хорошо. Гендзюцу дрожало и трескалось, а Сенджу словно бы и не замечал ничего вокруг — стоял с лицом, искаженным болью и яростью, а вокруг него закручивался смерч из чакры…       Таджима судорожно соображал, что ему делать. Если Буцуму сейчас не остановить, им обоим сильно не поздоровится.       В теории всё просто — отвлечь Сенджу и перевести его энергию в другое русло. Вот только Буцума его не видел — лишь созданную им картину…       Которую надо порвать.       Он схватил Сенджу за плечо и сделал шаг вперёд, разворачивая к себе лицом.       Нужно только отвлечь. Как угодно. Придать форму чужой ярости и боли, стать той скалой, о которую разбиваются волны разрушительной чакры… у жителей побережья есть такое слово «волнорез».       Удар. Взвешенный, рассчитанный, заставивший захлебнуться воздухом. И следом — поцелуй. Против обыкновения, жестко, вцепляясь зубами в чужие губы. Сенджу опешил, замер на миг, а потом отшвырнул его, приложив спиной о дерево. Ох… хоть гендзюцу, а неприятно…       — Твои фокусы, Учиха? — хрипло прорычал Буцума. И снова ударил, метя в лицо — Таджима едва успел отдернуть голову.       Они покатились по поляне, как сцепившиеся псы, оставляя за собой капли крови и клочья одежды.       Сенджу хватает его за ворот клановой рубахи и с силой прикладывает о каменистую землю, Таджима в ответ впечатывает своё колено ему поддых. Переворачивается, нависает сверху, почти так же, как и в прошлом сне. Вот только теперь Буцума не сопливый юнец, он подаётся вперёд, ударяя головой, выворачивается и кусает, оставляя на плече рваную рану, след своих зубов, и кровь брызгает вниз, ему на лицо, на грудь, собираясь лужицей в ямке под ребрами.       Учиха облизывается, чувствуя на разбитых губах солёную влагу. Сенджу тяжело дышит, рычит и в глазах — пламя ярости и злости. А глаза у него дикие.       Бешенные, не хуже, чем у Учих.       Рывок — и Таджима летит, кувыркаясь по земле, а следом летит в стремительном броске его враг. Удар, который в реальности переломал бы ему все ребра, теперь можно принять на грудь без опаски — иллюзия…       Сенджу дышит рвано, а в глазах отражается лежащий под ним Учиха — кровь разводами и белизна кожи.       Таджима усмехается и активирует ту часть техники, что отвечает за страсть. И с трудом удерживается, чтоб не оскалиться удовлетворенно, когда дыхание его врага сбивается, а зрачки расширяются. Пусть ему и не нравилась никогда такая позиция, но со своим Сенджу он согласен попробовать…       Буцума хотел его убить. Как никогда сильно и отчётливо, он понимал это. Бросаясь на Учиху, он думал лишь о том, как сотрёт с его лица самодовольную ухмылку. Но что-то было не так. Чёртов демон принимал удары, которые должны были переломать ему кости, и кажется, вообще их не замечал.       На языке оставался привкус чужой крови и чужой жгучей чакры. Учиха скалился так, словно был тут хозяином положения, а не лежал, прижатый к земле, окровавленный, в разодранной одежде.       Буцума навис над Учихой, плохо осознавая, что собирается с ним сделать, когда что-то изменилось: тело бросило в жар и в голове зашумело, как после долгой пьянки, дыхание сбилось. Но Сенджу готов был поклясться, что успел заметить удовлетворённо блеснувшие глаза своего врага.       Хотелось… странного.       Лизнуть стекающую по подбородку Таджимы алую дорожку... Вытряхнуть его из этого чёртового балахона и узнать, как будут смотреться синяки и укусы на бледной коже Учихи… Какой он на вкус? Такой же жгучий и едкий, как его чакра?       Сенджу тряхнул головой. Что… о чем он вообще думает?       О том, что… можно сделать с этим Учихой то же, что он сделал с ним.       Одной рукой удерживая запястья Учихи, Буцума рванул черную ткань, и так уже основательно продранную.       Он ждал, что враг будет рваться из рук, но Учиха не сопротивлялся, лишь ярче и довольнее становился его оскал. Дикое желание сотворить хоть что-нибудь с этой ухмылкой накрыло Буцуму с головой, и он рванулся вперёд, впиваясь в окровавленные губы, кусаясь и рыча, и получая в ответ то же самое.       Горячо… что с ним? Это гендзюцу? Или огненная чакра Учихи одурманила, как сакэ? Откуда эта страсть?       Неважно… не нужно думать — можно просто вывернуть руки врага, прижав к себе горячее тощее тело — жилы и кости, кровь и катон — прикусить шею, вплетя пальцы в короткие пряди на затылке, заставляя запрокинуть голову. Так же, как Учиха делал с ним…       Тебе нравится, а, Учиха?       Таджиме нравилось. Было... хорошо? Правильно? По-настоящему? Да, это верное слово — по-настоящему.       Сенджу кусался, прижимал к себе, оставлял засосы и следы зубов, расцвечивая тело яркими метками. К удивлению, это не вызывало агрессии и протеста. От Буцумы можно. Ему можно.       Таджима смеётся и дёргает руками, на что Буцума взрыкивает и вдавливает тело в землю, не переставая целовать, облизывать, везде куда дотянется.       Страстный, какой же он всё-таки страстный...       Они не разговаривают в этот раз. Ни один не произносит ни слова, сейчас это лишнее, чужое, этого не нужно.       Он смотрит ему в глаза и видит, как из них уходит злая ярость, оставляя только страсть. Такой Сенджу ему нравится намного больше той непрошибаемой каменной морды, что он видит каждое их сражение.       «Ты ведь хочешь меня, Сенджу? Ну, так возьми! Давай же! Тебе ведь хочется!»       И этот вызов Буцума читает так же ясно, как если бы Учиха прошептал ему это на ухо.       Он красивый. Сейчас особенно красивый, когда чувства и эмоции взяли над ним верх, Буцума по-настоящему прекрасен.       Таджима выгибается в его руках и стонет под жадными губами. Несмотря на полный отрыв от разума, Сенджу не пытается его убить, хотя сейчас мог бы. Сейчас, когда он настолько открылся в гендзюцу, он действительно может умереть…       И близок к тому, чтобы умереть от удовольствия.       Буцума смутно осознавал свои действия: в голове мутилось, сознание выхватывало окружающее короткими вспышками. Разбитые губы Учихи — алое, его глаза — черно-кровавый водоворот, пряди черных волос на лбу, на траве. Горячая-горячая-горячая кожа, ноги, обнявшие бедра. Мучительно-сладкое желание ощутить этот жар изнутри.       Он рванул Учиху на себя, впиваясь в его шею, оставляя красную метку засоса со следами зубов, что очень скоро станет чёрной. Тот дёрнул руками, вырывая запястья из захвата, но вместо того, чтобы ударить, притянул к себе и оскалился в безумной усмешке:       — Хочешь меня? Знаю, что хочешь… давай, Сенджу, покажи, на что способен!       От этого вкрадчивого шёпота окончательно сорвало крышу. Он не понял, куда подевались штаны с него и Учихи, но так стало гораздо лучше — удобнее подхватить под поясницу, нащупывая вход, двинуться вперед, тихо рыча, утыкаясь лбом в чужое плечо…       Внутри так тесно и жарко, что от этого почти больно, и сбивается дыхание, и хочется больше, хочется слышать, как Учиха стонет и кричит.       А он кусает за ухо и шипит:       — Двигайся!       И он двигается, подчиняясь врагу, почти сразу срывается на быстрый ритм, а Таджима стонет ему на ухо и царапает спину.       — Быстрее!       Он рычит и кусает его губы. Как же бесит этот биджев Учиха.       — Заткнись!       Как же хорошо…       Резко, сильно, до конца — Учихе наверняка больно, стоны смешиваются с короткими вскриками, жесткое белое тело в руках выгибает почти судорогой, чужие пальцы впиваются в плечи, как тигриные когти, на лице — оскал, который не стереть ни ударам, ни поцелуям. Буцума ловит его руки, заламывает запястья над головой, стискивает в ладони, другой рукой поддерживает под спину, прижимая к себе — плотнее, ощутить этот жар, чужую силу в руках, в своей власти…       Это Учиха.       Тот самый Учиха.       Тот, который пролез в его душу, взбаламутил память, пробудил кошмары. Тот самый Учиха…       — Х-ха!       Выдох-стон — игла оргазма, вспышка под веками, длящаяся вечность — и обессиленно упасть с прозрачной пустотой в голове. Нет мыслей — только тесная жаркая плоть, обнимающая член, ноги Учихи, обнимающие талию, его руки, скользящие по спине от загривка к пояснице по ложбинке позвоночника, горячее дыхание, отдающее дымом катона, щекочущее висок…       Учиха.       До Буцумы медленно доходит осознание произошедшего. Он приподнимается, оглядываясь, видя вокруг только лесную поляну, зеленый сумрак под густыми кронами — никаких мертвых тел.       Снова гендзюцу?       Буцума переводит взгляд вниз, встречаясь с полуприкрытыми глазами Учихи, на лице которого отражается сытое блаженство, совершенно невозможное в его положении.       Он смеется, распластанный по земле, избитый, почти изнасилованный, в то время, как Буцуму прошибает ужасом от сделанного, и неважно, что он это сделал с врагом…       Учиха смеется, и притягивает его ближе, и целует, оставляя на губах привкус крови.