geborgenheit

      Ветер сдувал с ног, резкими порывами путая волосы, мешая смотреть перед собой. Погода сегодня была отвратительной. Холод не позволял вынуть руки из кармана, чтобы придерживать постоянно сдуваемый капюшон, и оставалось лишь терпеть, переставляя ноги и всем телом принимая на себя сопротивление стихии. Антон шёл по знакомой улице и не узнавал её. Он миллион раз ходил здесь, но сейчас не видел ни деревьев, ни машин, припаркованных рядом с тротуаром. Он двигался на автопилоте, не думая ни о чём. Во рту так же безжизненно болталась сигарета. Антон доставал её, только когда заходил в подъезд, чтобы разложить письма по почтовым ящикам и поскорее уйти, вновь встречаясь с леденящим ветром.       Почтальон, наверное, входит в топ-20 самых непопулярных работ на земле, уступая место дворникам и другим неквалифицированным специалистам, место которых уже давно пора отдать роботам. На такие специальности зачастую идут люди, не отличающиеся интеллектуальными или физическими способностями, зачастую мало- или вовсе нетрудоспособные, без образования и специфических навыков. Антон не подходил под это определение: он имел аттестат о полном среднем образовании и даже со скрипом закончил колледж, был вполне неглупым и готовым к труду и обороне. Особенно, к обороне. Его расстройство никак не проявляло себя вне срывов. На вид он был обыкновенный парень лет 25, симпатичный, высокий и местами милый. Однако стоило наступить эпизоду возбуждения, как от Шастуна можно было ожидать чего угодно. Он не мог контролировать вспышки агрессии. По этой причине, а также потому, что ему сложно было сидеть всё время на одном месте, выполнять рутинную работу и мириться с отсутствием какого-либо удовлетворения от этого, его часто увольняли. В безработные промежутки времени он приходил к Матвиенко, который всегда давал ему возможность подрабатывать в своём отделении, разнося почту, сортируя посылки и прибираясь на складе, пока Антон не находил новую, заинтересовавшую его работу. Так и проходило время. Для Шастуна хоть какое-то разнообразие, а для Матвиенко слова благодарности от Арсения, который знал, что сидеть дома Антону противопоказано.       В очередной раз затянувшись, Антон почувствовал резкое головокружение. Дым, раздирающий горло, осел, мелкими пылинками табака щекоча слизистую. Шастун вдруг закашлялся, и сигарета (точнее, фильтр, который от неё остался) выпала изо рта, упав в серую пепельную слякоть под ногами. Оперевшись о стену девятиэтажки, Антон кашлял, пытаясь продышаться и протолкнуть кислород в лёгкие, которые уже начали гореть. Частички пепла раздражали горло, не желая перемещаться с дыхательных путей. В глазах защипало, и когда казалось, что он вот-вот упадёт на колени, он почувствовал чью-то руку на своей спине. От неожиданности Шастун сделал резкий свистящий вдох и наконец-то смог восстановить дыхание.       — Мужчина, вам плохо? Что случилось? — заботливый голос женщины заставил Антона, который всё ещё был шоке от того, что чуть не умер (ему так казалось), развернуться и посмотреть на незнакомку.       — Нет-нет, я в порядке — Антон повернул голову и опустил взгляд на девушку, чья рука всё ещё покоилась на его спине. Он попытался улыбнуться, но получилось как-то вымученно и криво. Ему были ненавистны чужие касания, но сейчас это, как и всё остальное в этом мире, его вовсе не волновало.       — Я Вика, — произнесла молодая женщина, тряхнув головой и убирая светлые, похожие на пшеничные колосья, волосы.       — А я гей, — отрезал Шастун, развернувшись и зашагав в сторону следующего дома. Девушка так и осталась в недоумении хлопать глазами, взглядом провожая высокого и ядовито ухмыляющегося Антона. Как же ему нравилось отшивать девушек одной фразой, после которой невозможно было продолжать разговор, так как наступало неловкое молчание со стороны несчастной собеседницы и победоносная улыбка с его собственной.       Однако, маленький триумф Антона длился недолго. Стоило ему завернуть за угол и подойти к первому подъезду, как железная дверь резко распахнулась, больно врезавшись в ботинки. Если бы Антон был поменьше ростом, его бы снесло этой дверью и припечатало к кирпичной стенке. Он с шумом втянул воздух сквозь зубы, готовясь наорать на кого бы то ни было, кто только что вышел из подъезда, но вовремя взял себя в руки. На удивление, он лишь махнул рукой на мужчину, который, перебросив пакет с мусором в другую руку, извинился перед ним.       Осадок от досады и гнева в груди Антона всё нарастал и уже начал давить на рёбра изнутри. Но гнев всё-таки ещё не созрел до конца. Мысли о сигаретах в кармане куртки, которые он достанет, когда покончит с этим домом, успокаивали его.       Шастун зашёл в подъезд и открыл сумку по пути к ящикам. Разложив письма нужным адресатам, он поспешил перейти к следующему подъезду. Этот дом был последним в списке. На часах уже начало первого — пора была возвращаться в отделение, где Матвиенко попросил помочь ему на складе. Не то чтобы Антон был рад такой перспективе, но ходить по чужим подъездам и периодически встречаться с людьми ему уже надоело.

***

      Конец рабочего дня наступил уже в четыре часа. Радостный Сергей, накинув на себя пальто, выбежал из чёрного входа на улицу и угодил прямо в Диму, который расслабленно стоял, прислонившись к холодной коре дерева. Позов чуть не упал, но вовремя перенёс вес на другую ногу и обнял Серёжу. Антон вышел вслед за Матвиенко, закатывая глаза, когда увидел, как эти двое начали целоваться. Он демонстративно громко прочистил горло и, озираясь по сторонам в поисках предлога, решил что-то сказать.       — Поз, а где твоя тачка? Мы же вроде как собирались к вам ехать, — спросил Шастун, когда наконец нашёл повод (и серьёзный такой повод) потревожить присосавшихся друзей.       — И тебе привет, Шаст, — отстранившись, сказал Дима и одёрнул куртку вниз. — На техосмотре. На метро поедем.       Последнее предложение ввело Антона в такой ступор, что его лицо незаметно для самого Шастуна приобрело выражение абсолютного страха, что в английском называется «террор». Ехать на метро ой какая плохая идея. Вечером, в конце рабочего дня. С таким же успехом можно было спускаться сразу в третий круг Ада. И вместо названия станции надо бы написать перед входом: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». И то в Аду грешников поменьше.       Для Шастуна метро было одним из самых чудовищных раздражителей, которые только можно себе вообразить. Людям и со здоровой психикой часто сносит башню в замкнутом, переполненном народом пространстве, а ему… Непонятно, как себя контролировать. И закончившиеся сигареты тут вряд ли помогут.       Они выдвигаются сразу, и Антон судорожно пытается найти пачку сигарет, шаря по карманам. Не может быть, чтобы он её забыл. Этого просто не может быть. Он же не доставал её из кармана. Куда же она делась?       Когда длинные пальцы проверяют нагрудный карман, парень с облегчением вздыхает, вытягивая белую коробку.       Серёжа с Димой весело идут впереди, обсуждая, как прошёл сегодняшний день. У обоих настроение на высоте. Пятница, с работы отпустили пораньше, они вместе идут в их собственную квартиру, а впереди целые выходные. Что может быть лучше? Даже Антон не сможет разрушить их идиллию, ведь он вот уже три дня ни на кого не срывался. Шаст бы даже взгрустнул, завидуя друзьям, которые сейчас могут быть вместе, могут переплести холодные пальцы и греть друг друга своим теплом. Он бы, наверное, потянулся за телефоном и даже написал Арсу, надеясь заполнить в груди разъедающую пустоту. Он бы затаил дыхание, увидев зеленый кружочек, появившийся на фоне аватарки, его сердце бы забилось чаще, когда вместо последнего сообщения появилось бы интригующее "печатает...". Он бы улыбнулся, увидев, что вместо сообщения Арсений решил отправить ему короткое видео. Он бы тоже почувствовал себя нужным, любимым, но только...       — Твою мать! — раздаётся громкий возглас позади, и два парня практически синхронно оборачиваются. Серёжа снимает капюшон, удивлённо наблюдая за тем, как Антон с яростью втаптывает мальборо в серый снег, больше похожий на размытую грязь. Белая бумага размякает, коробка превращается в тонкий лист, и только тогда Шастун остывает и, сжимая кулаки, поднимает голову.       — Сигареты есть? — спрашивает он, перебегая глазами с одного парня на другого.       — Нет, знаешь же, я не курю, а Поз бросает, — ответил за двоих Матвиенко. Антон сразу начинает вертеть головой в поисках какого-нибудь магазина или ларька. — Пойдём, около дома купишь.       Шаста пробирала дрожь. Он закусил губу и сжал кулаки, чтобы не ударить в стену. Они уже подходили к подземному переходу. Там им предстоит провести около пятнадцати минут. Немного, но достаточно, чтобы вывести Антона из себя. Он, махнув рукой, начинает спускаться, и Дима незаметно крестится, чтобы всё прошло спокойно.       Жужжание метрополитена гармонично переплеталось с лязгом металлических колес и рельс. Ритмичный стук эскалатора, шелест верхней одежды и разговоры людей. Где-то в этом винегрете звуков стучало сердце Антона. Ему казалось, что оно даже перекрывает весь шум метро, однако это был лишь шум пульсирующей крови в его ушах. Антон спускался в метро только в непопулярное у горожан время. Порой он даже специально гулял по району, повторял маршрут поезда над землей, чтобы переждать час-пик и спуститься уже когда основная масса работяг рассосется. Он старался думать о чём-то хорошем и успокаивающем. Вот он стоит на теплом песке, шумит море, ласково светит солнце, рядом стоит Арсений… Последний образ, мелькнувший в его голове, оказался таким действенным, что Шастун не только отгородился от окружающей его толпы людей, но и чуть не упал, запнувшись, когда ступени эскалатора, на которых он стоял, выпрямились и скрылись под полом.       Позов подхватил его за локоть и ободряюще улыбнулся, направившись ко второму пути.       Им удалось вырваться вперёд и оказаться в первой линии на платформе. А зря. Как только поезд остановился, их волной понесло в открывшиеся двери вагона, откуда ещё выходили люди. Такой ажиотаж, такая спешка, словно того, кто последним зайдёт в вагон, ждала смертная казнь.       Разумеется, сесть никому из них не удалось. Все молились о том, чтобы на следующей станции кто-нибудь вышел, чтобы стало возможно хотя бы дышать, не говоря уже о свободе в движениях. К счастью, через пару станций и правда стало полегче. Антон достал из заднего кармана телефон и увидел сообщение от Арса, которое пришло несколько минут назад.       Улыбка сама нарисовалась на его лицо. Шастун вовсе не хотел улыбаться, но, увидев фотографию Попова, которую тот прислал ему, перестал себя контролировать. Он открыл её, чтобы разглядеть получше.       На фото Арсений посылал ему воздушный поцелуй и… О боже, он был топлесс.       Антону просто снесло крышу, а в животе, в самом низу, начал завязываться приятный узелок. Скользнув взглядом чуть ниже, Шастун чуть не задохнулся от нахлынувшего возбуждения, потому что, судя по всему, фотография была сделана в совершенно голом виде. Ниже пресса виднелась редкая волосяная дорожка, а дальше кадр обрывался.       — Пидорас ебучий, — словно эхо, до Антона долетели звуки, внезапно пощечиной полоснувшие его по лицу.       Если до этого ему снесло крышу, то сейчас с корнем выдернули всё, что осталось. Вместе с фундаментом. Глаза Антона налились кровью, как у быка, а дыхание перехватило от негодования, гнева и предыдущего возбуждения. Он развернулся и с размаху врезал человеку в челюсть. Мужчина пошатнулся, но устоял на ногах, спиной прислонившись к двери вагона. Люди вокруг ахнули и попятились подальше от этой пары, собираясь выбежать из вагона на следующей станции. Антон и не думал останавливаться на этом. Он нанёс ещё один удар, на этот раз в нос.       — Эй, эй! — Матвиенко, до этого спокойно стоявший и копавшийся в своём телефоне, обратил внимание на развернувшуюся драку и, локтем пнув Диму, поспешил оттащить Антона, но лишь получил кулаком в глаз.       Мужчина, так неразумно высказавший своё мнение, пришёл в себя от неожиданного удара, и попытался ответить.       Внезапно весь вагон превратился в хаос. Женщины кричали, мужчины ругались, Матвиенко с Позовым пытались разнять дерущихся, которые уже валялись по полу, пытаясь нанести друг другу как можно более серьёзный удар. Если оскорбивший хотел своими ударами вразумить Антона, то Шастун просто бездумно избивал его. Он вымещал на бедном гомофобе всё, что накопилось за эти спокойные дни. Он видел перед собой лишь кровь. И ему это нравилось. Костяшки пальцев уже болели от нанесённых ударов, но он этого не замечал. Шастун схватил парня за плечи и, приподняв над землёй, с силой ударил о дверь вагона. Мужчина перестал сопротивляться. Антону было мало. Он лупил кулаками по лицу, превращая его в кровавое месиво. Человек стонал и просил остановиться.       Наконец, двери поезда раскрылись, в вагон вбежал полицейский, который оттащил Антона, крича гражданским расступиться и выйти на платформу.       Антона было не остановить. Развернувшись лицом к блюстителю порядка, он коленом врезал ему в живот, тем самым на секунду оттолкнув его от себя. Воспользовавшись замешанием полицейского, он начал ногами наносить хаотичные удары по валявшемуся без сознания человеку. Тот не закрывался, пытаясь защититься. Поэтому пинки попадали прямо по рёбрам, по внутренним органам.       — Как ты меня назвал? Как? Пидорас? Может, я ещё и гомосек? А? Ничего не хочешь больше сказать?       — Нужно подкрепление. Драка в третьем вагоне на станции Л. И скорую. Он невменяем. Второй без сознания, — резким голосом сообщил полицейский в рацию. — Ублюдок, остановись!       — Антон, блять, хватит! АНТОН! Ты его убьёшь!       Полицейский возобновил попытку схватить его. На этот раз ему повезло. Антон пытался вырваться, но внезапный укол, который сделал прибежавший фельдшер, помутил сознание. Глаза начали закрываться, и Шастун обмяк, начав сползать на пол.