Переулок

Черников снимает со стены укулеле и пристраивает на колене. Пальцы сами наигрывают мелодию, и Ник негромко напевает. Ларин появляется в дверях совсем неожиданно. Он жадно смотрит на гитару, вслушивается в слова песни, но, заметив, что его увидели, встряхивается, отворачивается и уходит. - Дим! Ларин возвращается в дверной проем, худой как палка, с выпирающими ключицами и осунувшимся лицом. Он не ест уже почти неделю, пьет только зеленый чай и часами залипает в пространство. Его походка выравнивается через пару дней, а еще через день он прекращает морщиться, когда садится. Ник хлопочет вокруг него как мамочка (спасибо, Хованский, за тупое сравнение). - Поиграешь? - Черников протягивает ему укулеле и радостно наблюдает за тем, как оживленно Ларин перебирает струны. Хованский, напротив, не звонит и не пишет. Зато заявляется под вечер и стоит на кухне, скрестив руки на груди. Они спорят уже часа два, но так и не пришли ни к какому решению. Хованский злится, а Ник на удивление спокоен. - Нет! - Бля, ну куда ты его денешь-то, такого долбоеба? - Оставлю Ксении, пусть нянчится. - Блядь, да хуйня это, она еще начнет выпытывать... - Вот сейчас кажется, что ты свою кандидатуру предлагаешь. - Ну и не кажется. - Юра, я тебя с ним не оставлю. Ты долбоеб и бухаешь, а ему надо тишину и спокойствие. - Бля, а у него ты спросить не хочешь? Ларин, сука, зайди уже сюда, хорош сопеть! Дима вздрагивает, застуканный за подслушиванием. Осторожно заходит в комнату, останавливается, обхватив себя за плечи. Он смотрит на Черникова, который сжимает кулаки, готовый кинуться на друга, и это странно и непонятно, но приятно. Ник должен уехать на две недели, и Ларину придется либо вернуться обратно в свою квартиру (что Черникова совсем не устраивает), либо остаться с кем-то еще, что проблематично, ведь о его "трудностях" знает всего два человека. Дима честно думал, что об изнасиловании узнают на следующий день, но Хованский молчит, только смотрит зло исподлобья. - Ларин, бля, пойдешь ко мне жить? Хованский почти пихает его локтем, но под строгим взглядом Черникова осекается, послушно садится на табуретку. Дима осматривает его нечитаемым взглядом и медленно кивает. - Да идите оба нахуй, больные, - Черников тяжело вздыхает, прижимая ладонь к лицу. - Собирай шмотки, Уткин. Поедешь к бате. Ларин копирует жест Черникова. Теперь в квартире Хованского обитает тень. Ларин молчит, его и так невыразительное лицо превращается в маску, будто высеченную из дерева. Ларин - неправильный. Сломанный, как большая деревянная кукла - у него и движения такие же ломаные, дерганые, будто в шарниры насыпали песка. Ларин не язвит в ответ на мерзкие шуточки, едва поворачивает голову на зов, мало ест, еще меньше спит. Ночью под дверью комнаты, в которой он обитает, (временно, - не устает напоминать себе Юра), тонкая полоска света, но нет никаких шагов. Хованский думает, что такой вот Ларин - полный отстой. С ним бы поорать, высказать ему какое он ебаное дно, нажраться вдвоем и говорить полночи за жизнь, да вот только Ларин быстрее его нахуй пошлет, но даже такую реакцию Юра ждет с нетерпением. Полубольной человек в соседней комнате - тяжело. Юра забивает на ролики и стримы. Он выгоняет Ларина из кухни и готовит ему кучу овощей по полузабытому рецепту своей деревенской бабки. Правда, приходится звонить Друже и консультироваться, но это того стоит. Очень приятно, оказывается, смотреть на идеально чистую тарелку, ведь все предыдущие были едва тронуты. Ник звонит каждый вечер, и в эти пятнадцать минут Ларин оживает. Поворачивает голову, даже тянет руку за трубкой, и долго слушает Черникова, убавив на самую минимальную громкость, так, что Юре ни слова не разобрать. Скотина. Потом он молча отрубает связь, кладет телефон рядом с собой и Хованский может наблюдать уникальное явление, которое он называет "Ларин думает". Тот морщит лоб, сопит, дергает бровями, а потом затихает. Лицо разглаживается, словно потревоженная вода в стакане, морщины расправляются, и вот уже в кресле деревянная кукла в полный рост - бери, швыряй в стену. У Никиты явно в детстве не было собачки, потому что теперь он все свое нерастраченное на детей вываливает на забитого и зашуганного Ларина, рядом с которым по его инструктажу, проведенному перед тем, как передать Ларина с рук на руки, нельзя резко двигаться, шуметь и громко говорить, но Юра все равно это делает. Хотя даже бывает стыдно за себя, особенно когда Ларин подпрыгивает, разливая кипяток - в кои-то веки выбрался из комнаты! - и стоит носками в луже, растерянно разглядывая ярко-розовую кожу на внутренней стороне запястья. Хованский хватает его чуть выше, тянет под холодную воду, и Ларин ровно секунду не сопротивляется, а затем вырывает руку и врезается поясницей в стул, роняя его, замирает от грохота. - Блядь, Ларин! Дай сюда свою ебучую руку, нахуй ты мне сдался-то, господи. Под воду, сука, опусти, ну ожог же будет, Дима, бля. Ларин смотрит затравленно, помедлив, протягивает пострадавшую руку под струю ледяной воды. Хованский бесшумно выдыхает. Запястье едва дрожит, пульс под пальцами бешеный. Этой же ночью он просыпается от странного шума. Из комнаты Димы доносятся шорохи. Юра поворачивается на другой бок, прислушиваясь. Ларина трогать себе дороже, особенно со сна. Но в тишине квартиры слишком хорошо слышно тихий рыдающий выдох, и тут Юра уже не сомневается. Пол холодный, к ногам липнет мусор. Дверь распахивается от легкого толчка, и в лунном свете из незашторенных окон видно, что Ларин запутался в одеяле и мечется по кровати, страдающе выстанывая что-то несвязное. Юра не видел раньше людей, которым снятся кошмары, и этот опыт - не самый лучший в его жизни. Плечо Димы на ощупь твердое, горячее и влажное от испарины. Ларин вскакивает на постели, вцепляется ладонью в предплечье Юры и сжимает с дикой силой, заставляя зашипеть от боли. - Ларин, отпусти! Дима дышит загнанно, а, опомнившись, закрывает руками лицо и содрогается, пытаясь отползти от Юры подальше. Хованский заставляет его выпить воды из стоящей рядом кружки. - Пей, Дим, давай. Это просто ебаный кошмар, ничего страшного. Ларин жадно прижимается к краю, задевает жаркими сухими губами чужие пальцы и неловко дергается, обливаясь до самого живота. Сдирает футболку и вытирает лицо, задерживая ткань чуть дольше, чем надо. Юра задыхается от тупой, неуместной жалости, гладит его по затылку осторожно, как дикое животное, не давая вырваться, отстраниться. Дима всхлипывает, жмется горячим голым боком, дрожит под рукой, но дергаться прекращает. Хованский тащит его к бару, достает стакан и бутылку виски, плещет на два пальца и почти силой заставляет выпить. - У меня успокоительного нет, обойдемся этим. Ларин кашляет, смешно фыркает и дышит ртом, пытаясь избавиться от привкуса во рту. Юра ловит себя на мысли, что такой вот Дима ему по душе. Пускай поговорить с ним нельзя, но вот нажраться - это с легкостью. Ларин никогда в своей жизни не думал, что будет бухать у Хованского. Ларин, как это модно теперь говорить, никогда еще так не ошибался.